«Ковен»

      Голову будто кто-то взламывал изнутри — болели виски, затылок и отдавало куда-то в лоб. Каждое движение сопровождалось шипением и мелькающими перед глазами чёрными точками. В горле першило от крепкого дыма, но курить Голунова не могла перестать — она сосредоточивалась только тогда, когда зажимала между губ мундштук. А сосредотачиваться приходилось. Менты подняли стоимость «крыши», одна девочка уехала отдыхать под капельницы в больницу, и у Лены голова шла кругом от непредвиденных расходов. Ещё и Изосимова со своим коньяком. Голунова зареклась с ней пить, но вчера что-то пошло не по плану. И Ангелина-то бодра и весела, ей не привыкать, а Лена скоро жалко заскулит от боли. Сегодня, как назло, ещё и слишком активная ночь — клиентов как снега в середине января в родном Новосибирске. Тяжела и неказиста жизнь простого сутенёра. Голунова усмехнулась, стряхивая пепел в массивную пепельницу в виде черепа. Её всегда очень забавляло вспоминать, кто она по профессии. В трудовой, конечно, не записано, но так даже ещё смешнее. Лена к этому относилась спокойно. Каждый зарабатывает как может, а кто без греха — пусть бросит в неё камень. Но Лена в этой сфере очень давно, поэтому знает, что камень не бросит никто. Люди только строят из себя праведников, качают головой, брызжут слюной, когда слышат про проституток, но потом приходят к ней и спрашивают: «А та рыженькая свободна завтра?». И Лена отвечает, что конечно свободна. Голунова людей оценивает по деньгам и способности быть ответственными, остальное ей уже не так интересно. Ей не 20 и даже не 30, чтобы на что-то надеяться, в кого-то верить и что-то чувствовать. Люди покупаются и продаются, наслаждение стоит согласно прайсу, любовь размывается и на поверку оказывается обточенной морем стекляшкой, а не драгоценным камнем. И Лене от этого ни горячо, ни холодно. Нет, она допускает, что где-то всё совсем не так, но в её мире существуют деньги, работа и толстая ледяная стена безразличия. Голунову устраивает. И устраивает её детей, которые до сих пор пользуются мамиными деньгами, позволяя себе ничего толком не делать. Всё на самом деле просто и незачем усложнять.       Лена когда-то сама торговала любовью. Хотя и это очень смешно. Какая любовь? Она продавала себя тем, кому любовь не нужна. Ещё ни разу ей на платили после фразы «давай ты будешь меня любить». Ей отдавали деньги после слов «раздевайся», «а втроём можно?», «трахни меня». Потом Лена доросла до того, чтобы распоряжаться уже не своим телом. Такая вот карьерная лестница. Да и сама она уже неликвид. И обижаться на это бессмысленно, против природы не пойдёшь. Поэтому Лена уже лет десять держит свой «Ковен». Название появилось как-то само собой, скорее шутки ради, да и клиентов одно время привлекала всякая мистическая чепуха. А потом закрепилось в их сфере, запомнилось, стало синонимом качественного наслаждения. И работать на Голунову считалось даже почётным. Лена всегда хрипло смеялась, закуривая очередную сигарету — вот так кредит доверия, вот так репутация. Девочки знали, что Лена следит за безопасностью, а её бордель считался элитным. Ещё бы. Голунова столько соли сожрала, пока его обустраивала, пока договаривались с местными слугами правопорядка, пока нарабатывала клиентуру — до сих пор на зубах крупинки хрустят. Поэтому работают у Лены только проверенные люди, малолеток с окраин она вышвыривает как пакеты с мусором и никаких угрызений совести не испытывает. Изосимова, например, с ней уже лет шесть. Часть соли они вдвоём разводили в воде и пили на пару. Ангелина, по-хорошему, тоже из подходящего возраста вышла, но Лена могла поклясться, что лучшей госпожи не найти. Постоянные клиенты чуть ли не руки Изосимовой целовали. Та брезгливо морщилась, но подбородок кверху всё-таки задирала. Самовлюблённая психопатка. Лена её по-своему любит.              В «Ковене» каждый найдёт то, что ему нужно. Хочешь ласки и подчинения? Пожалуйста. Хочешь стоять на коленях, чувствуя, как на бедро давит каблук? Нет проблем. Нравится почти андрогинное тело? Найдем. Любил в детстве вязать морские узлы, а потом заигрался? Есть те, на ком можешь практиковаться вволю. Главное плати и будь паинькой. С теми, кто не согласен выполнять эти простые условия, разбираются Псы. Лена их приручила хорошими деньгами и скидками на девочек. Здоровенные накачанные парни, у которых в глазах только пустота и вспышки гнева. Как внезапные огоньки костров в лесу. Хотя это, пожалуй, слишком поэтично. Лена натура не поэтичная. Она не помнит, как парней зовут по именам, поэтому называет Псами. С именами здесь вообще сложно. Голунова и сама иногда забывает, как её зовут. В основном все называют Хозяйкой. Лене нравится — власть и обезличенность. К Изосимовой намертво приклеилось «Госпожа». Есть у неё ещё Рыжая, Доска и даже Ангел. Это Голунову смешит больше всего. Кукла, Еврейка, Ведьма. Лена даёт прозвища, лишая девушек имени, утверждая свою власть, выстраивая им новую личность. Её не заботит, кто и почему пришёл, кто чего хочет, зачем им деньги, есть ли у них дети. Главное, чтобы они вовремя приносили ей справки, давали клиентам то, что им нужно, и не попадались ментам. Её «Ковен» — холодная и элитная машина, спуск в тёмный подвал чужих фантазий, существующий на окраине реальности приют для одиночества, заточенного под дорогими шубами и костюмами, пахнущей парфюмом кожей и мышцами разной степени крепости. Забудь надежду, всяк сюда входящий. Лена мысленно добавляет: променяй её на удовольствие.       Головная боль утихает совсем немного, но ждать больше не получится — нужно зайти к девочкам. Голунова тушит третью сигарету, зачесывает пальцами угольно-черные волосы и вдыхает устоявшийся запах, пропитавший даже пепел — кисло-пряная похоть, дымное отчаяние, сладковато-гнилое наслаждение. Тяжёлая дверь кабинета захлопывается за спиной Хозяйки.       На пороге первой комнаты топчется Рыжая, которую буквально из стороны в сторону шатает. Человек, не знающий Мэри, мог бы подумать, что она адски пьяна, но нет. Девушку шатает после очередной процедуры избавления от еды. Булимия и анорексия занимают в жизни Керро место немаловажное. Надо же было когда-то идиоту Шепсу ляпнуть, что она слишком толстая, чтобы практиковать шибари. Сейчас крайняя худоба и плетение паутины из верёвок на телах женщин и мужчин стали её постоянными спутниками. Мэри попалась Хозяйке случайно, встретилась на кинки-пати года полтора назад. Она привлекла Голунову не столько фигурой или лицом, сколько крепкими руками и фигурно выплетенным на собственном теле корсетом. Лена запомнила именно эту необычную вязь, пригласила выпить… С тех пор они и не расстаются. Рыжая имела право отказать клиенту. Пожалуй, она была единственной в «Ковене», кому это позволялось. А клиенты буквально жаждали оказаться в её руках. Особенно Рыжую любили представительницы сильных профессий — женщинам иногда так хочется отпустить контроль, почувствовать себя слабыми, уязвимыми, буквально попавшими в паутину. Женщинам Мэри не отказывала в такой возможности никогда. Ей безумно нравилось видеть, как красная верёвка перетягивает полную грудь, как неподвижная жертва паучьих лап начинает дышать медленнее и размереннее. Мэри и сама находила в этом определённое успокоение, а потому покидать «Ковен» совсем не собиралась. К тому же именно здесь она нашла дружескую поддержку в виде других обитательниц.       Одной из таких подруг стала абсолютно взбалмошная, такая же рыжая, но с копной непослушных кудрей, Петрова. Лиза попала в это место неслучайно. Несколько раз она заходила сюда в качестве клиентки, но вскоре осознала, что это место полно эмоций и чувств, которых ей так не хватает в жизни, которые она ищет среди наркотиков и сигарет. Мэри, поднимая Петрову в воздух на красных верёвках, шутливо обозвала её Ангелом. Это имя приклеилось к рыжеволосой бестии довольно скоро, голубые глаза и светлое невинное лицо сделали своё дело. Ангел была буквально фетишем для тех клиентов, что искали обожания и нежности, она легко находила со всеми контакт и входила в доверие к каждому. Голунова долго не понимала, почему Рыжая решила так назвать эту ужасно характерную девицу, пока однажды не нашла её накуренную в комнате. Лиза сидела в углу на коленях, сложив руки, и всё время кричала, что не хочет в монастырь. Её страх оказаться там был настолько сильным, что девушка колотилась в истерике… Позже Елене Валерьевне рассказали, что Петрову пытались лечить от чрезмерного непослушания разными варварскими методами, углубляться в которые Голуновой совсем не хотелось. Лизу оставили в «Ковене» с условием не употреблять больше дозы в неделю.       В этот раз Ангел снова притащила Рыжую на себе в комнату. Очередной приступ ненависти к себе и собственному телу. Голунова тяжело вздохнула. Она видела в их заведении и не такое, но, как и сейчас, каждый раз осторожно спрашивала, всё ли в порядке. Получив в ответ уверенный Лизин кивок, Хозяйка отправилась дальше осматривать свои владения.       Голунова медленно и тяжело выдохнула и чуть скривилась — эти двое её когда-нибудь доканают. Она их держит только потому, что они приносят много денег. Ну и красивые, чертовки. Самой посмотреть приятно. А пока они друг друга поддерживают, проблем от них меньше. Два психа должны держаться вместе.       Дальше по коридору комната Изосимовой. Мрачно, черно, на губах буквально оседает опасность, жжется. Хозяйка останавливается на пороге, прижимается боком к косяку и смотрит на Ангелину, которая стоит спиной. Госпожа надевает высокие сапоги, наклоняется, чтобы их закрепить. Лена подходит поближе и размашисто бьёт по ягодицам. — Какого чёрта? — Ангелина возмущенно оборачивается и натыкается на надменно-смеющийся взгляд. — Почему бы и нет, — Хозяйка пожимает плечами. — Я сейчас кнут достану. — Да, Госпожа, ещё, — Лена меняет тон на просящий и добавляет вздохи. — Да пошла ты.       Лена смеётся. Ангелина терпеть не может, когда кто-то над ней подшучивает. А Лена мстит за то, что Изосимова так хорошо выглядит после вчерашней попойки. Госпожа, конечно, пьёт как моряк в долгом плавании. Забывается, что ли. У Ангелины никого нет — с семьёй рассорились давно, черт знает почему. Людей Изосимова почти ненавидит. А потому с особым удовольствием опускает кнут на спины клиентов, давит им на плечи каблуком и впихивает кляп в рот. Хозяйке несколько раз приходилось разбираться с клиентами, с которыми Госпожа переборщила. — У тебя трое сегодня же, да? — Лена оглядывает комнату — сканирует взглядом, всё ли в порядке, всё ли на месте. Цепляет глазами серп, приколотый к стене. На кой черт он Ангелине не знает никто. Но Голунова надеется, что не для принудительной кастрации. — Да. Два по часу, один аж два взял, — на губах Изосимовой появляется предвкушающая улыбка. — Не перегни палку.       Ангелина не обещает. Только пожимает плечами.       Девочки выстраиваются перед Хозяйкой в коридоре. Стандартная процедура: посмотреть, все ли нормально выглядят, стоит ли Мэри на ногах, не угашена ли Ангел. На месте почти все и почти всё в порядке. Но одной нет, и Голунова чувствует, как голову снова сковывает боль — от раздражения. В ту же секунду дверь распахивается и в помещение врывается Доска. Хозяйка её прозвала так уничижительно не только потому, что выглядит она почти плоской, но и потому что правила до неё доходят как до бревна. Девушка в распахнутой короткой шубе, в колготках, на которых тянутся стрелки. Проститутка во всей красе. — Сорян, — бросает по пути девушка. Её зовут Лина, но Голунова хочет даже это имя из памяти выбросить. Не выгоняет исключительно потому, что некоторые клиенты любят андрогинность. А Лину если переодеть — вылитый пацан. — Я сломаю тебе нос, если ты опоздаешь ещё раз. Тем более у тебя это несложно, — шипит Голунова.       Лина ненадолго выглядит пристыженной. А потом ухмыляется. Ей в общем-то на всех плевать. Она единственная оказалась здесь просто по приколу. Лине нравится бродить по краю, смотреть в бездну, смеяться, слыша как эхо смешками возвращается из пустоты. Страшно только то, что пустота эта у неё внутри. Но Лина её заполняет сексом, алкоголем и следами от лезвия на коже. Улыбки кровавых ран. Голунова ей как-то отвесила тяжёлую пощёчину за это. Лина тогда первый раз пришла работать. Клиент слишком хотел мальчика. А потому брал он её совсем не так, как Лина ожидала. Она молчала, сжав зубы так, что сводило челюсть. Клиент ушёл. Лина рванула в общую ванну, схватила первый попавшийся бритвенный станок, дрожащими руками разобрала его, порезав два пальца, и извлекла тонкую полоску лезвия.       Голунова пошла на её поиски только потому, что кто-то из девочек сказал, что Доска, кажется, не в порядке. И Лена нашла её — лежащую на дне ванной, дрожащую, перепачканную собственной кровью. Лина рыдала, утыкаясь в порванную одежду мальчика-официанта. Хозяйка размахнулась и влепила пощёчину — такую, что Лина дёрнулась и ударилась головой о стену. Плач оборвался в секунду. Девушка смотрела на Хозяйку распахнутыми красными глазами. А Голунова чётко отчеканила ей в лицо, что больше она такого не потерпит. С тех пор Лина забивает порезы татуировками. Голунова не знает, какой мастер соглашается бить по свежим шрамам, но ей и плевать. Клиенты татуированных любят больше, чем изрезанных. — Переодевайся бегом. Ты сегодня горничная.       Лина закатывает глаза, но приказу следует. И в скором времени предстаёт перед Хозяйкой в полной готовности. Лена смотрит на массивные наручные часы и хлопает несколько раз в ладоши, мол, давайте, в темпе вальса. Все расходятся по комнатам, две пока ещё безымянные девочки уходят в одну и Лена приподнимает бровь — интересная у кого-то будет ночь.       А ещё она будет очень длинной. Хозяйка встаёт за стойку и кивает Псам — открывайте двери.       Сегодня клиенты были особенно невыносимы, они все будто сорвались с цепи и просили то, чего не просили раньше. Чёрт возьми, откуда вообще в головах людей рождаются мысли о том, что трахать себя каблуком туфли — это сексуально? Какой дебил придумал, что «папочка» из уст почти сорокалетней Лизы звучит возбуждающе? Этот урод ещё и трахнуть её решил на кровати, усыпанной осколками ёлочных игрушек. Наверняка, теперь вся спина в порезах — Хозяйка будет недовольна, хотя Ангела чаще всего заказывают в кукольных платьях.       Рыжей попался какой-то наркоман, просивший его задушить верёвкой для шибари, но его быстро вытолкали взашей. Благо ему на смену пришла женщина. Женщин было хотя бы приятно вязать, но тут… Рыжая готова была поклясться чем угодно, что кожа этой женщины стеклянная, к ней даже страшно прикасаться, но работа есть работа. Красное кружево на белоснежном теле смотрится превосходно. Хоть в этом Мэри повезло, всё же в её специализации есть определённая эстетика.       Ангелине же перепали сразу три постоянника. Первый любил ремень, который со свистом опускался ему на ягодицы, оставляя красные следы, а Госпожа тихо ходила вокруг и приговаривала, что он — хороший мальчик. Хотя «мальчику» этому было уже далеко за шестьдесят — а всё туда же… Второй и впрямь был мальчишкой, он любил быть верным псом для Госпожи, ходил за ней на поводке и облизывал лакированные сапоги. Ангелина удовольствия от таких практик не сильно понимала, но клиент платит, а ей этого достаточно. Третий же, чёрт побери, сегодня разошёлся не на шутку: когда Госпожа хлестнула его плетью, лысый амбал повалил её на стол и хотел взять силой, но получил шпилькой промеж ног и был выкинут из «Ковена».       Ангелина, злая как тысяча чертей, влетела в кабинет к Голуновой после того, как Псы стащили с неё этого идиота. Зелёные глаза блестят огненной яростью, пальцы с длинными чёрными ногтями подрагивают от желания кого-нибудь разорвать, челюсть стиснута так, что желваки выглядят почти каменными. Но Хозяйка видит, как в уголках глаз дрожат прозрачные слезы страха. Изосимова людей не только ненавидит, но и боится. — Ты, блять, можешь ввести в своём сраном борделе ебаные правила? Какого чёрта эти утырки думают, что им всё позволено? Я уйду нахрен, Голунова, я… — Рот закрой, — ледяным тоном обрывает её Лена. — засунь свои возмущения себе в задницу и иди отдыхай.       Ангелина замирает. Остановить её ярость может только Хозяйка. Изосимова шипит что-то сквозь зубы, хлопает дверью чужого кабинета и залетает в общую комнату, где ещё никого нет. Хватает из шкафа бутылку коньяка, делает глоток из горла и мешком падает на стул. Госпожа рыдает в тишине.       Голунова тяжело выдыхает и возвращает своё внимание экрану, на который выведены камеры из всех комнат — ей нужно следить за всеми, чтобы вовремя дать команду Псам. Хозяйка давно не возбуждается ни от чего, что видит — желание в ней давно сгнило. Она просто механизм для защиты и зарабатывания денег. Лена скользит взглядом по экрану и сосредотачивается на комнате, где Лина в буквальном смысле смахивает пылинки с помощью специальной щётки с симпатичного молодого парня. Он смотрит на неё почти влюблёнными глазами и чуть слюной не капает. А у Лины совершенно пустые глаза и приклеенная улыбка на губах. Двигается она слегка дерганно, угловато, постоянно поправляет неудобный фартук горничной. Но работает исправно — подносит парню стакан воды на подносе, промакивает салфеткой ему губы, преувеличенно вздрагивает, когда молодой человек шлёпает её по ягодицам, пока она наклоняется якобы поменять наволочку на подушке. Когда Лина опускается на колени и снимает с парня штаны, а он запускает руку ей в волосы и распускает пучок, Лена отводит взгляд. Здесь вряд ли что-то случится.       Лена начинает наблюдать за Ангелом. Откуда, черт возьми, взялись эти долбаные игрушки и почему этот идиот решил их разбить, Хозяйка не знает. Своеобразный джингл белз, конечно. Но Ангел выгибается под мужиком красиво, на поцарапанную спину внимания не обращает, мгновенно меняет лицо с отсутствующего на невероятно довольное, когда клиент поворачивает к ней голову. Умница девочка. Лена ей даже накинет чуть-чуть. За вредность.       Где-то к пяти утра клиенты начинают расходиться. Лене на них смотреть противно, когда она снова становится за стойку, чтобы забрать деньги. Но Хозяйка улыбается, даже жмёт руки, хотя старается не думать, что эти руки делали и где они были. Голунова недовольна, что «Ковен» потерял сегодня деньги из-за клиента Изосимовой, но пара человек дают больше, чем следовало, и Хозяйка чуть успокаивается. Псы закрывают дверь, Лена выдыхает. В руках — пачка купюр. И нет, руки от них не горят и грязными не ощущаются. Деньги есть деньги. Голунова разделяет их на всех девочек, остальное откладывает на крышу и на свои расходы.       Девочки потихоньку подтягиваются в общую комнату. У кого-то на телах блестят капли воды после душа, кто-то вытирает руки от смазки. В комнате можно топор вешать — дымятся сразу несколько сигарет и они явно не первые. Изосимова наливает очередную порцию коньяка в рюмку, Лена равнодушно смотрит на едва заметные дорожки слез на её щеках. Хорошо хоть, что Госпожа тушь стёрла, остальным будет незаметно. Рыжая сидит рядом с ней, завернутая в халат. Болезненно-тонкие пальцы сжимают совсем неподходящую им толстую сигарету. Лина смеётся над какой-то только ей понятной шуткой, пристаёт к безымянным девочкам, треплет одну по русым волосам, зажимая губами какую-то сигарету со сладким дымом. Лену от него тошнит. А ещё тошнит от того, что на руках у Доски — расплывшаяся татуировка, набитая на незажившие шрамы. Лина смеётся так искусственно, что морщатся все. А потом она замолкает за секунду и забивается почти в угол, прикуривая новую сигарету и обнимая острые колени одной рукой. Ангел всё время молчит, прожигая взглядом стену. У неё прижато полотенце к груди и надето нижнее бельё, а больше ничего нет — кто-то успел обработать ей спину, и теперь кожа блестит мазью и капельками крови. У Ангела подрагивает нижняя губа, а больше нет никаких движений. В комнате повисает тишина — склизкая от отвращения к себе, кислая от глубокого разочарования, пахнущая дымом, потом и слегка кровью. Девочки горбятся, молчат и не смотрят друг на друга.       Голунова подходит к каждой и кидает им на колени деньги. Девочки на них даже не смотрят. Хозяйка ненавидит эту тишину после тяжёлых ночей, а потому совершенно спокойно выходит из комнаты со словами: «Все молодцы. Через двадцать минут привезут еду, приведите себя в порядок и будем ужинать». Девочки, словно тени, расползаются по своим комнатам.       Спустя время в комнате появляется запах выпечки и морепродуктов: сегодня у девочек был тяжёлый день, Голунова думает, что пицца и горячий суп согреют эти замёрзшие, застывшие души. Ангелина выходит к ужину в мягком махровом халате совсем без косметики, она, как старшая, накрывает на стол и зовёт остальных. Девушки, уже успевшие привести себя в нормальный человеческий вид, постепенно заполняют комнату. Жизнь начинает возвращаться на круги своя: каждая жалуется на клиента, каждая устало вздыхает и щебечет о чём-то своём. Мэри почти засыпает за столом, когда Лина внезапно выпаливает: «А Ангел куда делась? Я специально оставляю ей корочки». Глаза Рыжей медленно наполняются страхом, а Хозяйка со всех ног летит в комнату Петровой.       На большом белом ковре разметались рыжие кудри, тонкая струйка крови стекает с губ, а рядом карточка и следы порошка. Лена поняла всё сразу — Лиза проиграла бой с веществами. Дверь открылась, Изосимова села рядом с телом: — Что будем делать? — Хоронить…       Лена садится на колени рядом с Изосимовой и позволяет себя немного человечности — теряется на секунду и чувствует, как перехватывает горло тихая паника. Справа каменеет Изосимова — уставшее лицо превращается в маску, за которой не видно ничего. Из ступора их выводит громкий, отчаянный крик. Человечность в Голуновой ссыпается под ноги, оставляя холодный расчёт. Хозяйка моментально поворачивает голову к двери и видит, как по косяку сползает Рыжая, некрасиво открыв рот. — Рыжую отсюда уведите быстро, — рычит Лена. — Ангелина, звони Игорю.       Изосимова поднимается и каменной рукой хватает Мэри за запястье. Рыжая сопротивляется, рвётся в комнату, за ней бесполезно маячит Лина. Ангелина рявкает на неё, и они вдвоём буквально тащат Мэри в коридор. Рыжая тонкая, бледная — как смерть. Лена бы пошутила, что это она пришла за Ангелом, но шутить не хочется. В голове лихорадочно носятся мысли, пока Голунова смотрит на Лизу. — Идиотка. Идиотка! — шипит Лена. Ей хочется поднять Ангела с пола, с размаху ударить кулаком ей в лицо, разбивая губы, наорать. Но это не имеет никакого смысла. Их Ангел сам себя отправил в ад.       В комнату возвращается Ангелина. Она двигается как робот, на лице по-прежнему никаких эмоций — только губы сжаты так, что между ними не пройдёт даже молекула воздуха. Изосимова протягивает телефон. — Игорь, — механически говорит Ангелина.       Лена хватает трубку. Игорь — волк, санитар их собственного леса. — Ангел улетел, — говорит в трубку Голунова. На том конце слышится отчётливый мат. — Приезжай, ребят бери.       Они ждут почти в тишине. Мёртвая Лиза, замершая Ангелина, сгорбленная Лена. Издалека доносятся шёпот девочек и рыдания Рыжей. Голунова запрещает себе чувствовать боль, но внутри горит новый порез — их на сердце столько, что из рубцовой ткани можно сделать новое. Этим Лена и займётся.       Ребята приезжают скоро. Ангела неаккуратно поднимают с пола, в лучах недовольного, серого солнца быстро выносят из помещения и укладывают в машину. Один из ребят Игоря убирает остатки порошка, Лена лично ему сует в карман несколько купюр — тех, что взяла, чтобы накинуть Ангелу сверху.       На улицу с Леной выходит Изосимова. Они продолжают жрать соль вместе. Лена в тонкой водолазке, Ангелина накинула на халат пальто, а на улице летит мерзкий, колющий снегодождь. — С Рыжей кто? Нам на сегодня хватит идиотских поступков, — тихо спрашивает Лена. — Доска осталась. Те двое слиняли под шумок — испугались, — Ангелина закуривает и позволяет себе судорожный выдох.       К ним подходит Игорь — какой-то серый, высокий, жилистый мужик со сбитыми костяшками и шрамом на челюсти. Игорь — их крыша. Он разбирается с той грязью, которую в душе с себя не смоешь. — Родственники искать будут?       И вдруг Лену с головы до ног окатывает волной ужаса. Она вспоминает, что у Лизы ведь и правда есть те, кто может её искать. Мать, отец, кажется, ещё кто-то. — Не будут, — Лена удивляется, потому что голос звучит совсем не её. Говорит Рыжая. Она шатается, трясется, обнимает себя за плечи руками-веточками, но стоит в проеме открытой двери и выдавливает из себя слова. — Отказались от неё несколько лет назад. В монастырь запихнули, а Лиза оттуда сбежала. А эти решили, что дочери у них больше нет — она, видите ли, такая, какая есть, неугодна. — Точно? Мне ваши проблемы не нужны. — Точно, — Рыжая усмехается. — Ангел проблемы доставлять не любила, и сейчас тоже не доставит. Для своих она умерла сильно раньше. — Оформим тогда как неизвестную, — Игорь кивает ребятам, чтобы заводили машину.       Мэри прикусывает губу так сильно, что она белеет. Сзади подходит Лина и наконец включает мозг, уводя Рыжую обратно в помещение. Ангелина рядом с Леной закуривает вторую. — Голунова, следи за своими. Я в могильщики не нанимался. Ещё раз — ищи другую крышу. — Игорь, пошёл нахер, — устало выдыхает Лена. В голосе ни намёка на злость — выхолощенные звуки. — Не будет второго раза.       Голунова отдаёт Игорю деньги — почти все, что они сегодня заработали. Умирать всегда было дорого. Машина заводится, ребята уезжают, Ангел едет с ними в свою последнюю поездку, но направление всё то же, что было в её жизни всегда — неизвестность. Никакого божественного света, никакого вознесения. К небу поднимется разве что пепел неизвестной Лизы.       Усталость едет по Лене трехтонным асфальтоукладчиком. Хочется рухнуть прямо здесь. Голунова, слегка шатаясь, идёт к двери. Но её окликают. — Лен… — Ангелина стоит на ветру и Голунова видит, как за секунду в ней что-то с тихим хрустом ломается.       Лена разворачивается и идёт к Изосимовой. Закидывает руку ей на плечи и чувствует, как волосы Ангелины щекочут щеку. Изосимова немного выше, ей неудобно прижиматься, но им обеим это нужно. —Ничего, Гель, ничего. Ничего, — шепчет Лена. Ветер заметает улики — стирает с щеки слезу.       Они стоят так пару минут. Одинокие, потерянные, чёрные внутри и снаружи. А потом распадаются как плохо приклееные детальки и не смотрят друг другу в глаза. Ангелина уходит домой и забирает с собой ничего не соображающую Рыжую, Лина выходит на улицу без шубы, чтобы выморозить из себя образ мёртвой Лизы. Лена остаётся в своём борделе — с остывшей едой, выпотрошенной душой и головной болью. Завтра будет новый день.