Лепестки

      Ричард кашляет и удивленно провожает взглядом белое пятнышко. Неужели первый снегопад? Он наклоняется и протягивает руку, но под пальцами нет холода и сырости, только тепло и нежность. Откуда в далёком Надоре странные белые лепестки? Он хочет спросить эра Рокэ, но тут же бросает эту идею - не хочет навязываться. Редкой переписки ему вполне достаточно. Он почти не скучает по тёплому смеху, язвительным шуткам, и лукавому синему взгляду.       К Зимнему Излому в горле першит все чаще, но Дик не придает этому значения. В старом Надорском замке сыро, по коридорам гуляют сквозняки, а дров не хватает даже на то, чтобы протопить жилые спальни. Людям приходиться кутаться в старые, проеденные молью меха, чтобы не околеть за ночь от холода. Ричард думает, что просто приболел. Он сглатывает вязкую слюну и сдерживает кашель, чтобы не беспокоить сестер. Он думает о том, что в Кэнналоа заболеть, наверное, совершенно невозможно - даже подарки, присланные эром Рокэ пахнут теплом и солнцем.       Весной он начинает о чем-то догадываться. Он слишком часто видит белые лепестки на своей подушке и рядом с кроватью. Он поднимается в свои покои по высокой лестнице и замечает у себя отдышку, как при грудной болезни. Дик с трудом проталкивает в себя воздух, пытаясь заглотнуть ртом больше воздуха, давится и чуть не врезается в стену. Во рту медный привкус и что-то кислое. С языка он снимает три белых лепестка в бурых пятнышках. "Какая безвкусица, юноша," - сказал бы эр Рокэ. - "Дидерих бы от зависти застрелился".       В столице он подозревает, что это редкая форма надорской болезни, потому что в особняке Алва - теплом и сухом - становится гораздо легче. Он старательно прячет лепестки от слуг и сжигает их в камине с неудачными стихами про синеглазого пирата. Дикон свято верит в то, что к лету странная хворь совсем пройдет. Он и сам удивляется, как сильно ждёт возвращения монсеньора, чтобы снова по утрам тренироваться в фехтовании, а по вечерам пить вино и слушать песни на неизвестном языке.       Ворон возвращается неожиданно, с первыми петухами. Прямо с дороги он бессовестно будит Дикона в эту несусветную рань и вытаскивает во двор: "ну, юноша, покажите, как много вы помните с наших уроков!". Дик даже не может на него сердиться, только окунает лицо в бадью с дождевой водой и вынимает шпагу из ножен. Отдохнувший, будто даже помолодевший на пару лет Рокэ шально улыбается, нависая над поверженным оруженосцем. Ричард чувствует, как кровь приливает к щекам, а противный кашель отступает.       В кабинете Алвы, сидя на черной мягкой шкуре, он чувствует себя здоровым. Длинные пальцы в перстнях лениво перебирают струны, и вибрация мягко отдается в грудную клетку, даруя кратковременный покой. Вино притупляет чувство боли, особенно если (совершенно случайно) перепутать бокалы и коснуться кромки, где минуту назад касались чужие губы. А если ещё и холеная рука невзначай запутается в светлых волосах, Ричард может целый день не вспоминать о приступах.       В сундуках и ящиках из Кэналлоа, все пёстрое, ароматное и как будто теплое. Дикон, под подтрунивания про любопытных поросят, заглядывает во все. Рокэ рассказывает про редкое вино, которое он привез для "просвещения молодого поколения", про невесомые морисские шелка, которые "подчеркнули бы вашу северную скромность". Дикон думает, что изящные ткани подошли бы самому Рокэ куда больше. - Кстати, юноша, вы пробовали морисские фрукты? - интересуется Алва, доставая из большой плетёной корзины большой рыжий апельсин. - Вам должно понравиться.       Дикон косится на высохший цветок, прилипший к шкурке. Большой и белый, как те, что застревают у него в горле. Апельсин.       Дик приходит к выводу, что скрыться от всех и вся, будучи оруженосцем первого маршала, задача, мягко говоря, трудная. Кашель, будь он неладен, через пару недель учащается, а цветов становится столько, что приходится привыкать к скрытности и внимательности. Ричард учится предугадывать приступы и чувствовать, когда слуги начинают беспокоиться о нем сверх меры. Он запоминает наизусть малолюдные улочки и начинает подмечать мелькающие на стене тени и смуглые пальцы на оконной раме. Он делает вид, что рассматривает цветы и умывается в фонтане, заходит на минуту в глухой тупичок, будто бы задумавшись о чем-то своем. Во дворце он жмется к огромным вазам, и даже перестает чувствовать угрызения совести, сплевывая белые ошмётки в окно.       Когда сеньор догоняет его на выходе из дворца, приторно пахнущий адской смесью морисских благовоний, женских духов и сладкого вина, Дикон отворачивается и молча седлает Сону. Алва зубоскалит, подтрунивая над платонической любовью оруженосца к королеве. Ричард упрямо молчит и только сильнее стискивает зубы, давит в груди кашель и подозрительно большой ком, двигающийся по трахее. Рокэ, однако, быстро надоедает дразнить будто набравшего в рот воды юношу, и остаток пути они проводят в гнетущей тишине.       Только отдав шляпу и плащ слуге, Дик, стараясь не привлекать внимания Алвы, быстрым шагом сбегает в свою комнату. Порог он благополучно не замечает, падая коленями на жесткий пол. Кашель, с таким трудом удерживаемый всю дорогу, прорывается со страшной силой, и он сквозь слезы выплёвывает на пол целый бутон в склизкой красной жиже. Больно, но он не знает, чему больней - телу или душе.       Довольно быстро Дикон начинает понимать закономерность и, откровенно говоря, она кажется ему сущим бредом. Ещё несколько дней он игнорирует дурацкую догадку, пока сильнейший приступ не заставляет трястись на полу, захлебываясь цветами. Ещё с четверть часа он лежит на прохладных досках, слушает, как внизу бархатный голос рассказывает про какую-то пышногрудую фрейлину. И кашляет, кашляет, кашляет лепестками, пока Рокэ и эр Эмиль не переходят к обсуждению политики.       Уже гораздо позже, когда из кабинета слышна лишь гитара, а в комнате не обойтись без свечей, Дикон пробирается в библиотеку. Даже в богатой на редкости коллекции Алва все, что есть о странной болезни - один единственный трактат и тот на кэналли. Весь следующий день, пока Ворон разъезжает по делам, Дикон тратит на перевод и окончательно уверяется в собственном невезении. "...болезнь неразделенной любви... ревность ускоряет процесс... лечение: предположительно ответные чувства... продолжительность жизни от года до трёх..."       К осени Ричард окончательно привыкает к мысли, что жить ему осталось недолго. Чтобы ни говорил Рокэ про его любовь к Дидериху и слепую веру в идеалы, Ричард понимает, насколько его чувства и жестокая реальность далеки друг от друга. К тому же, Создатель, зачем он Ворону? Так, добавить жизни интереса, не более. В общем, к написанию завещания Дик подходит вполне осознанно и вносит лишь пару штрихов, прежде чем написать набело, поставить печать и убрать в шкатулку с резными вепрями. Удивительная лаконичность при его нелюбви к бумажной работе. "P.S. мои стихи я завещаю Первому маршалу Талига Рокэ Алве. Надеюсь, они повеселят вас, монсеньор"       Дикон думает, что поторопился с последней волей, но лишь до заморозков. Его первая осень в Олларии оказывается такой промозглой и холодной, что грудная болезнь взбрыкивает не хуже разъяренного Моро, не спасает подаренный Рокэ теплый шарф. Когда неожиданный приступ накрывает его в дороге, - без повода, без Алвы, - он чуть не падает с лошади. Валится на землю, раздирая ладони о мелкие придорожные камни, судорожно пытаясь вдохнуть. Получается только задыхаться, а потом трястись над канавой, выплевывая из себя цветы, кровь и даже лёгкий завтрак. Ослабевшие руки подкашиваются, и он падает лицом во влажную, сладковато пахнущую гниением листву. Так, наверное, пахнет смерть, и Дикон впервые ощущает насколько близко он к ней. "...продолжительность жизни пациента зависит от многих условий, например, климат..."       К Зимнему Излому Ричард пару раз малодушно хочет отравиться. "Такая смерть это трусость, недостойная дворянина!" - исступлённо твердит он себе, кидая очередную белую горсть в камин. Он пишет письмо Айрис, отнекиваясь от личных встреч поручениями, и невзначай упоминает несколько порядочных молодых людей, о которых накануне успел побеседовать с Рокэ. "Если уж умирать, то с чистой совестью." - думает он, отсылая письма, планы и нового управляющего в Надор. Надорцам нужна прибыльная работа, девочкам - приданное, а будущему Повелителю скал - добротный замок. "...На стадии соцветий как временное лекарство поможет отвар на основе сухого зверобоя и полыни горькой, добавить..."       Ричард благодарит Создателя за то, что Кончите неожиданно понадобились именно эти травы, заливает чашку кипятком и даёт отстояться ночь. Утром у него будет пара спокойных часов на тренировку, и Алва, хвала Создателю, ничего не узнает.       Перед обязательным посещением дворца - "надо, юноша, надо. Если ызаргов время от времени не нервировать, они совсем обнаглеют" - Ричард выпивает двойную порцию. Хватит ли, одному Леворукому известно.       Прием в честь Излома пышный, шумный, суетный и душный. Ричард морщит нос от резких духов, старается глубоко не дышать и жмется весь вечер к стене. Из приятного только однокорытники по Лаик и друзья Алвы, но и это общество Дику в конце концов надоедает. Время тянется, как смола, и конца не видно этому праздничному кошмару. - Не хотите танцевать, юноша? - Рокэ лениво пьет очередной бокал вина и даже не думает пригласить кого-то из обворожительных девиц. Ходит среди гостей, беседует, улыбается и подначивает, но не танцует и не заигрывает. Странно, но от этого самую чуточку легче. Дикон качает головой. - Не хочу потом объясняться с чьей-нибудь матушкой. - пытается пошутить он в стиле Ворона. Кажется, выходит даже неплохо.       Рокэ улыбается, но не своей улыбкой "для дворцового балагана", а хитрой, игривой - видно, что-то затеял. - Вы плохо влияете на своего оруженосца, герцог Алва.       Рокэ тут же переключается на Ее Величество. Ричард не очень хорошо разбирается в людях, но даже он видит, что Катари ведёт себя так же, как и остальные, желающие украсть Ворона на танец-другой. Это злит. Или злит то, что хрупкая ручка касается герцогского плеча. Или то, что она пытается поймать синий взгляд. Или то, что она то и дело касается алой ройи на груди. А Алва развернулся к ней, смотрит, язвит.       Дик не хочет знать, о чем они говорят и гордо разворачивается на каблуках. Сильнейший спазм сдавливает грудь, и губы кривятся болезненным зигзагом. Он бросается в ближайший коридор, в укромную нишу и по пояс высовывается в окно. Через горло с трудом пробираются соцветия, глаза застилает пелена слез, а в голове только мысль "не думать".       Неожиданно сильные руки обнимают поперек груди, где-то нажимают, и ворох розоватых от крови соцветий падает в первый снег. - Рано вы собрались прыгать из окна, юноша, дождитесь сугробов. - шутит Алва, прижимая Дика к себе. - Пожалуй, хватит с вас на сегодня дворцового лицемерия. К тому же Кончита накормит нас куда лучше здешних поваров.       Ричард оборачивается через плечо и недоуменно смотрит на Рокэ. - Вы тут... Но Ее Величество... - Дик не может связать двух слов и лишь растерянно хлопает глазами. - В распоряжении Ее Величества целая толпа влюбленных олухов, без кавалера она не останется. - Рокэ разворачивает Ричарда к себе лицом и по-хозяйски вытирает красные капли с его подбородка. - У Повелителей Скал это стало семейной традицией - доводить себя до смерти? Тогда спешу разочаровать - ваша смерть в мои планы не входит. Придется вам сначала дождаться моей кончины, а она, уж поверьте, случится не скоро.       Дик обиженно поджимает губы, глаза щиплет от слез то ли боли, то ли обиды. Неужели эр Рокэ не понял?! Он судорожно через зубы вдыхает, ещё не зная, что бы такого сказать, и тут же давится новыми цветами.       Рокэ реагирует моментально. Приникает сухими горячими губами к губам Дика, ловит ртом лепестки, зубами вытаскивает бутон и выплевывает его прямо на светлый ковер. От неожиданности ноги подкашиваются, и Дик хватается за чужие плечи, интуитивно прижимается ближе и выдыхает. Без кашля. Без лепестков. Без нарастающей боли в груди. - Вы удивительно доверчивы, юноша. - укоряет Алва, поглаживая его между лопаток. - Ну, положим кашель и ваше странное поведение слуги списали на грудную болезнь и фамильную гордость. Но вы начали приводить дела в порядок, лепестки, что слуги то и дело вытряхивали из ваших одежд и белья. Да и черновики своего корявого перевода вы не удосужились спрятать. Сначала это казалось мне милым, думал, когда же вы проболтаетесь. Но в этот раз я недооценил вашу скрытность и окделловское упрямство.       Дикон обиженно сопит ему в плечо, но не сдерживается и фыркает, скрывая смех. Действительно, разве что скроешь от бдительных кэналлийцев?       Рокэ смеётся и чуть отстраняется. - В таком случае, не хотите ли потанцевать со мной? - он протягивает руку в снежно-белой перчатке. - Обещаю, разговор с вашей матушкой я как-нибудь переживу.       Ричард хочет верить, что в следующий раз он увидит белые цветы апельсина лишь под горячим солнцем Алвасете.