Capital pains

Во многом больше прочих он знает Сугуру Гето. То, что было сокрыто даже от самых близких, было преподнесено ему на блюдечке с голубой каемочкой бесплатно, без регистрации и СМС, хотя он вовсе об этом не просил и не желал того. Ему всего-то нужно было обзавестись техниками, что плотно связаны с выбранной оболочкой, но кто бы мог предугадать, что на этот раз все окажется далеко не так просто, как было во всех предыдущих переселениях. Выбора перед ним не стояло, и он последовательно обрабатывал поступающую порциями информацию, чтобы не нагружать сверх меры мозг, и каждый раз лишь сильнее морщился, находя личность Сугуру крайне скучной и примитивной. Совсем не ровня ему, магу с тем уровнем мудрости, который и не снился ни одному из когда-либо живущих, уступая разве что деревьям из порядка сосновых, что копят свои знания и наблюдают за эволюцией человечества в течение десятков, а то и сотен веков, и, вероятно, застанут крах цивилизации, какой роскошью даже он сам не обладает. Вполне предсказуемо, что все то, что было важно для непримечательного в своих принципах Сугуру, который с высоты его опыта выглядел сущим младенцем, было не больше пылинки в его собственной системе координат. Однако, как бы он ни сопротивлялся этому, каждая мелочь, связанная с ним, по итогу впиталась и в его душу, и если сначала он ощущал, что между их личностями невероятных масштабов пропасть, то теперь он уже перестал однозначно понимать, где заканчивается Сугуру и начинается он сам, а страшащий своими размерами разрыв оказался лишь жалкой колеей в асфальте. Это далеко не первый его мясной костюм. Возможность менять свою оболочку дарует не только практически вечную жизнь, если не брать в расчет изначально ограниченное число переселений, но и бесконечные возможности к познанию мира. Он даже обрел непростой опыт бытия в теле женщины и познал волшебство процессов зарождения и непосредственно рождения новой жизни, и в этом смысле даже не так уж и важно, что допустил он это, движимый своими корыстными целями, связанными с непреодолимой тягой к неоднозначным с точки зрения этики экспериментам. Ему дарована возможность рассмотреть жизнь со всех сторон, и он ею активно пользуется. Вот только каждого рано или поздно находит скука, в особенности когда впереди не просто целая жизнь, а целые столетия. С ней же столкнулся и он и даже раньше, чем планировалось. И тогда он начал генерировать разные идеи, которые помогли бы ему снова ощутить вкус жизни и вместе с тем, самоуверенно примерив на себя маску бога, сотворить нечто легендарное, что-то кардинально превосходящее любую сущность, ныне существующую, и он придумал, составил целый план, растянутый не на один век. Расчеты были верны, каждый шаг продуман, и вот он уже тратит свое последнее перемещение на идеально подходящую ему для завершения всего плана оболочку. Впереди финишная прямая, последний рывок, оставалось лишь руку протянуть, чтобы получить желаемое, но… Обрести тело Сугуру Гето поначалу казалось благословением, словно сама судьба поощряла его помыслы. Но так было лишь до тех пор, пока эта счастливая в его прежнем понимании случайность не обернулась самым настоящим проклятием.

***

Метро забито почти по самый потолок. Люди толпятся, толкаются, извиняются друг перед другом, словно в первый раз решили воспользоваться этим видом транспорта в вечернее время праздничного дня и оказались не готовы к такому непростому испытанию. Хэллоуин. Совершенно чуждый этой культуре праздник умудрился все-таки прижиться, хоть и не в классическом его понимании. Никто не бродит по улицам и не достает соседей, клянча у них сладости, и Сатору искренне недоумевает, в чем тогда был смысл вообще перенимать эту сомнительную традицию. Ключевая деталь праздника была отброшена, словно рудимент, а ведь в ней, по мнению Годжо, была вся суть. Сатору и сам не понимает, какого черта ему именно в этот день приспичило прогуляться непременно в окрестностях Сибуи, что давно уже стала эпицентром хэллоуинского безумия, но и отказываться от этой затеи уже слишком поздно — окружившая его толпа не даст ему развернуться и пойти назад, избежав при этом человеческих жертв. Остается идти только вперед, не имея при этом никакой цели и мотивации. Но вот, когда он уже движется вместе с толпой в вагоне метро на большой скорости, наступает момент, который позволяет получить вполне однозначный ответ на вопрос «а что я, собственно, тут забыл?»: он видит его. Темные длинные волосы, почти достигающие талии, и собранный на скорую руку пучок чуть выше затылка. Расслабленное лицо без признаков свойственных ему ранее бесконечных дум по поводу и без. И, конечно же, знакомые по своей исключительности фиолетовые глаза. Спутать невозможно. Это он. Совершенно точно он. И от него исходит дотошно вызубренная, высеченная в памяти энергия, ощущение которой невозможно забыть. Сатору чувствует ее буквально кожей, которая уже покрылась мурашками вместе с ледяным потом. Даже если допустить, что он свихнулся и видит того, кого на самом деле здесь и нет, Шесть глаз работают на полную катушку и подтверждают догадки своего владельца. Хочется сорваться и бежать в соседний вагон, прямо к нему, в теплое объятие. Но Сатору продолжает стоять, даже не держась за поручень, ему оно и не нужно, и изучать человека, которого он еще, казалось, недавно лишил жизни своими руками, но который сейчас беззаботно пользуется метро, словно это нынче вполне естественный вид передвижения для мертвецов. Сатору уже все равно, куда ехать, лишь бы успеть выйти с ним на одной станции, и ему это удается. Толпа на платформе для него больше не помеха, ведь преследуемая цель делает все вокруг таким неважным и незначительным, и, настигнув чуть ли не скрывшийся за потоком людей силуэт, он лишь невинно хватает его за рукав черного пальто, чтобы остановить. Человек медленно оборачивается, и теперь Сатору видит его вблизи. Губы так и норовят растянуться в улыбке, но этого почему-то не происходит. Тело парализовано смесью противоречащих друг другу эмоций, а такие родные глаза смотрят на него отчужденно, словно на незнакомца. Между ними царит тишина. Не то чтобы Сатору не знает, что сказать, дело совершенно не в этом. Проблема состоит в том, что у него сложилась стойкая уверенность, что если они заговорят, то реальность рассыплется на мелкие детали пазла, и при попытке собрать картину воедино вновь, на месте, где стоит Сугуру, останется лишь пустота, зияющая дыра, для заполнения которой деталей уже не осталось. И Сатору просто смотрит, оттягивает момент, который наверняка в очередной раз разделит его жизнь на «до» и «после», но долго пребывать в состоянии блаженного неведения ему не позволили. — Привет, Сатору. Давно не виделись. Он хотел сказать вовсе не это. И тем более он не хотел пытаться предстать перед Годжо оригинальной версией Сугуру Гето, дабы обвести вокруг пальца. Он уже давно для себя решил, проанализировав воспоминания оболочки, что это вовсе ни к чему, но язык упрямо проигнорировал волю того, в чьих руках оказалось тело. Сердце с болью ухнуло вниз, как при резком спуске на американских горках. Хотелось бы обманываться и дальше, но Сатору понимает, что перед ним вовсе не Сугуру. Даже интонация ему не принадлежит. Впервые в его жизни Шесть глаз так жестоко обманывают его, дразнят, пока одно лишь сердце видит истину. В сущности, он понимал это с самого начала, даже когда еще не видел широкий шрам, пересекающий лоб, но он профессионально обманывал себя, сам дал себе надежду, которая была обречена на то, чтобы не оправдаться. Кажется, в этом человеке нет ничего от Сугуру, если не считать внешних характеристик, и Сатору проще поверить в то, что он все же не смог сберечь свой рассудок и сошел с ума, чем понять причину, по которой его самый дорогой человек, — или же его оболочка — будучи совершенно точно мертвым, стоит перед ним целым и невредимым. — Ты не Сугуру. Так объясни: кто или что ты такое? Дрожащий голос Сатору звучит позорно жалко, но это вовсе и не голос Сильнейшего. Это голос человека, который пережил потерю, хоть и не справился с ней, который настолько глубоко утонул в горе, что уже и не пытается карабкаться к свежему воздуху, сдавшись на растерзание самым мучительным чувствам, которые только может испытать человек. Однако ему по неведомой причине не стыдно за свою слабость. Не перед этим человеком уж точно, как бы парадоксально это ни звучало. — Шесть глаз и логика не сошлись во мнении, не так ли, Годжо? — говорит незнакомец с очевидно злой усмешкой. — Я не удивлен, скажем так. Да будет тебе известно, что я видел всю жизнь Сугуру Гето от первого вдоха до последнего. И ваши поистине странные отношения я изучал с особым интересом. Пожалуй, ему нравится это. Нравится с издевкой давить на слабость, нравится видеть, как великий маг современности уязвим и беззащитен перед какой-то посредственной оболочкой. Нравится и то, сколь сильная боль исходит от Сатору. Он даже чувствует ее запах. Это похоже на гремучую смесь жженного сахара, размокшей древесины и подсохшей крови. Невозможно даже взгляд оторвать от голубых глаз, чья радужка постепенно начинает темнеть. Но не все так гладко, как того бы хотелось: сердце по непонятной причине протыкает будто иголками. Они одна за другой вонзаются в мышцу, что гоняет кровь по телу, заставляя его испытывать пока что легкий дискомфорт. Но это лишь «пока», и, кажется, он только сейчас начинает осознавать, во что ввязался волей случая. Или волей самой судьбы. — В мое время о таком и помыслить нельзя было, — продолжает ехидно незнакомец, игнорируя нытье сердечной мышцы. — Два мага особого класса, в одной постели и… — Заткнись! — вырывается звонко из Сатору само собой, что бьет даже по его собственным ушам, не говоря уже об испуге простых прохожих. Тело исполняет приказ, что злит носителя. Он, может, и хотел бы продолжить изобличающую речь, наслаждаясь беспомощностью мага с великой фамилией, но губы и язык не слушаются, словно вовсе и не ему принадлежат. Что еще хуже — он не может пошевелиться вообще, а глаза словно сами собой приклеиваются к лицу того, кто взирает на него в ответ с примесью злобы, надежды и отчаяния. — Почему?.. В голове бешено проносятся все известные магическому миру на данный момент техники, с помощью которых можно было бы… принять чужой облик и получить доступ к воспоминаниям? Переселиться в мертвое тело? Или же это что-то иное? Как бы Сатору упорно не скакал по структурированной библиотеке своих знаний в памяти, судорожно перебирая варианты объяснения происходящего, итог был один: он не имеет никакого понятия, почему он видит перед собой то, что видит. Незнакомец больше не выглядит столь уверенно и невозмутимо. В его безразличных прежде глазах проглядывается непонимание, словно что-то удивило его до глубины души. И этим «что-то» стала пока не имеющая никакого исчерпывающего объяснения способность Годжо влиять на чужое тело. — Не самая лучшая локация для разговоров подобного толка, — рука сама тянется к руке Шестиглазого мага, и он цепляется за нее, ведя к выходу из метро. Мысленно он проклинает себя за то, что делает, но его волю безжалостно раздавили желания оболочки, которым сопротивляться с момента встречи с Годжо было уже не просто сложно, а, кажется, невозможно.

***

Эта картина могла бы вызвать тонну ностальгических чувств и умиленных улыбок со стороны тех, кто знал парней в их годы юности. Что-то напоминающее их типичный спарринг, но только не в привычном тренировочном зале, а в подворотне, куда Сатору перенес себя и чужака в родном теле, где нет никаких правил и лишь одна цель: отмутузить друг друга от всей души широкой. На самом деле, Сатору хотел всего-то получить внятное объяснение происходящему, но гнев за оскорбление памяти Сугуру настолько сильно затмил его разум, что он сразу напал на человека, который успел лишь назваться Кэндзяку, стоило им скрыться от чужих взоров в богом забытом месте без единой живой души, если не брать в расчет крыс, комфортно обосновавшихся в этом месте за счет полной антисанитарии и высокой влажности. Тот не то чтобы ожидал подобного поворота, но и сдаваться не собирался. Не сговариваясь, оба сошлись на том, что никакой магии использовано не будет. Лишь старый добрый рукопашный бой. Кэндзяку не сомневался в своей победе, его не поддающийся пониманию простого смертного опыт даровал ему неуязвимость. Однако, как оказалось, с этим Годжо снова все по-другому. Он не может использовать всю свою силу во всей ее мощи: что-то блокирует ее. Понимание этого заставляет еще больше возненавидеть Сугуру Гето и все его существо. Его душа давно уже покинула тело, это известно наверняка, но осталось что-то, что не дает даже магу с тысячелетним опытом полностью завладеть телом, как он это успешно делал раньше. Напротив, само тело пускает корни в его разум, подменяя истинные желания ложными и заставляя в конечном счете подчиняться себе. В этом древний маг убеждается лишний раз в тот момент, когда уже еле дышащие, покрытые множеством ссадин и порванной в ходе боя одежде тела противников примагничиваются друг к другу с одной единственной целью — слиться воедино. Потерявший рассудок по целому ряду причин Сатору сам прижимает Псевдо-Сугуру к кирпичной стене обветшалого дома, проталкиваясь сразу языком в чужой рот по старой, но не позабытой траектории. Глаза Кэндзяку расширяются в этот момент, и вот он уже намерен свернуть явно тронувшемуся умом Шестиглазому шею, к которой прижал свои руки, но вместо истинного желания тянет за эту же шею его к себе, чтобы прижаться к потному и горячему телу, присасываясь к его рту ответно словно клещ. Грубо стянув друг с друга верхнюю одежду и отбросив на сырой грязный асфальт, спугнув парочку крыс, они начинают тереться друг об друга сквозь одежду, издавая тихие стоны прямо в губы, не находя в себе сил разорвать поцелуй. Возбуждение настолько сильно, что и этих в каком-то смысле целомудренных касаний оказывается достаточно, чтобы через какие-то жалкие пять минут трения кончить чуть ли не одновременно, изливаясь прямо в штаны. Все еще прижатые к телам друг друга, они так и стоят у стены, уткнувшись лбом в плечо оппонента. Тишину нарушает только шум глубокого дыхания обоих, но и этого звука хватает, чтобы загудела голова и заложило уши. Столь близкий контакт длится недолго: Сатору первым отступает, подхватывает скинутое в порыве минутной слабости пальто и растворяется в воздухе, перемещаясь в неизвестном Кэндзяку направлении. Сам он, прилипнув к стене, часто дышит и начинает ощущать колючий холод по коже от отсутствия теплого тела, которое укрывало его собой, точно одеяло. Его глаза широко распахнуты, и он загнанно смотрит в пустоту перед собой. Мерзкий писк пробегающей мимо крысы, что нарушил гробовую тишину, заставляет его опомниться. «Нужно срочно менять тело», — думает про себя Кэндзяку и уже почти начинает ощущать облегчение от предстоящего освобождения. Не успев толком обдумать эту мысль, он обреченно опускает голову, на которую наковальней падает осознание перечеркивающего все планы факта, — его лимит перемещений исчерпан. Он больше не сможет сменить тело, и все, что ему остается, — прожить остаток дней в этой проклятой мясной оболочке, либо же не ждать момента естественного ухода и сдаться в лапы смерти уже сейчас. Нет, второй вариант рассматривать нельзя, иначе все его извращенные труды на протяжении столетий канут в лету, и мир так и не увидит плод его стараний. Тупик. Он попал в западню. Его прокляло то, во что он даже никогда толком не верил, то, что обесценивал и высмеивал с незапамятных времен. Не имеющая границ любовь двух магов, что невольно сплели свои тела и души между собой красной нитью, стала тем единственным, перед чем Кэндзяку оказался безоружным, бессильным, и весь его опыт обесценился в мгновение ока. Он уже ощущает, как эта красная нить, которая вот-вот станет погибелью для него и всех его глобальных планов, затягивается на шее все туже.

***

В такое время года и суток кладбище, по обыкновению, пустует. Разве что небольшая компания молодых ребят собралась здесь в честь Хэллоуина, желая дождаться появления призраков или иных подтверждений существования жизни после угасания по изначальному замыслу смертной оболочки человека. Резко поднявшийся над кладбищем завывающий ветер стал хаотично разметать опавшие листья и раскачивать деревья из стороны в сторону, заставляя их издавать пугающий скрип. Этого оказалось достаточно, чтобы компания храбрящихся прежде детишек разбежалась врассыпную. Не сговариваясь, они пришли к единому мнению, что сама природа злится за их глумливое отношение к потустороннему миру. Быть может, они не так далеки от истины, но подтверждений тому никогда не найдут. Сатору перенесся сюда неосознанно. Он просто хотел сбежать, словно трус, чтобы не пришлось в спешке искать правдоподобную или хотя бы удобоваримую причину своим поступкам. В первую очередь для самого себя. К черту все это, не нужны ему сейчас ничьи слова и объяснения. Ежели он оказался здесь, то выяснит все сам. Так, склонившись перед могильной плитой, где высечено имя ровно такое же, как и на его сердце, он падает на колени и начинает руками рыть землю, невольно увлажняя ее соленой водой, что обильно льется из его глаз. Это кажется безумием, но с его упорством оказалась даже не нужна лопата. Он не знает, да ему и плевать, сколько прошло времени, прежде чем он окровавленными пальцами с выдранными в действительности еще несколькими часами ранее с корнем ногтями наконец касается на удивление целой крышки гроба, которую по идее уже давно должен был проломить трехметровый слой почвы. Руки заботливо очищают ровную поверхность от прилипших комков влажной земли, собирая ладонью острые щепки. Так он лишь оттягивает момент, который определит все. Глубоко вдохнув, он все же одним ударом кулака разламывает крышку, молясь всем богам, чтобы разлагающееся тело оказалось там, хотя отсутствие характерного запаха уже подсказывает верный ответ. Его худшие опасения сбываются: гроб пуст, и на белой шелковой обивке нет ни единой вмятины, которые могло бы оставить тело. Слышится отчаянный вопль, который ветер разносит по всему кладбищу. Это голос самого Сатору, который ничего уже не хочет, кроме как просто лечь в поломанный гроб и остаться там навсегда, лишь бы так сильно не рвало грудную клетку и не болело. И он и впрямь доламывает крышку одним титаническим рывком, отбрасывая ее куда-то вверх, и падает в объятия мягкой обивки, прижимаясь к ней лицом и в нее же крича имя, с которым связаны его самые лучшие воспоминания, но в то же время и самые ужасные моменты его жизни.

***

Увиденное им в Хэллоуин остается тайной, с которой, как он надеется, ему не придется ни с кем делиться. Он просто убьет его сам. Это ведь не Сугуру, верно? Сугуру там больше нет. Не может быть. Но голову осыпает куча вопросов, цель которых понять: почему не известный ни по одному документу маг внутри его тела вел себя в моменте так, как вел себя когда-то Сугуру? Растоптав чувство всепоглощающего стыда за свои безрассудные действия, Сатору рассматривал внимательно произошедшее, иногда отматывая назад, как кинопленку, дабы найти хоть какую-то зацепку, хоть какое-то объяснение… Просто хоть что-нибудь. И он находит целое ничего. Вернее, не так. Он видит четко Сугуру, его замашки, его повадки. Значит, может быть и такое, что часть Сугуру сохранилась в своем теле? Вдруг он все еще там, и его можно вызволить, спасти? Иными словами, переиграть уже отыгранный сценарий, поступить так, как Сатору должен был поступить изначально: предать весь мир, оставшись верным своему сердцу, а не разуму, в котором остались лишь голоса тех, кто сдерживают его и его силу, а его собственного там уже и вовсе не осталось. За подобные мысли он дает себе пощечину. Он не вправе сейчас думать сердцем, а выбор был уже и вовсе давно сделан, и теперь нужно идти до конца. Перед ним стоит сейчас одна единственная цель: устранить чужака, который явно не из добрых побуждений раскапывает могилы и ворует чужие тела. Он находит его вновь там, где не ожидал. Прямо напротив пресловутого KFC на Синдзюку. Хочется смеяться, да вот только что-то совсем не получается поднять хоть на миллиметр опущенные вниз уголки губ. И вот они, стоят друг напротив друга, пока люди снуют туда-сюда, и смотрят, изучают, словно это их первая встреча. Кэндзяку не был удивлен. В конце концов он мастер прокладывать далеко идущие планы, поэтому предугадать появление Годжо здесь не составило для него труда. Вот только он долго оттягивал эту встречу, опасался непредсказуемости, которую необходимо было исключить. Целый месяц он работал над своим телом, пытаясь завладеть им полностью и вытеснить желания оригинального владельца. Он использовал все известные ему ритуалы и техники, в конечном счете обуздав непослушную оболочку. Он перестал слышать чужой голос, что нашептывал ему беспрестанно, как ему себя вести и что ему делать. И он поверил. Поверил в свою способность противостоять желаниям тела. Эта вера пала до основания, стоило ему увидеть вновь голубые как небо глаза, не скрытые тканью повязки. Сатору увидел замешательство на чужом лице, которое стало приобретать все больше родных черт. Рухнула как карточный домик его уверенность в том, что теперь то он точно сотрет с земли паразита, что посмел осквернить тело Сугуру. Но он проиграл эту войну с собой. Разум ушел, подняв белый флаг и передав управление сердцу. Два человека, что так боролись с собой, но сдались более сильным, чем разум, чувствам, медленно сократили оставшееся между ними расстояние и прижались друг к другу в невинном объятии, хотя ни один из них не смог бы, если бы кто-то спросил, объяснить вразумительно, что же заставляет их, абсолютно чужих друг для друга людей, так неистово желать близости. Как же Кэндзяку теперь жалеет, что ему хватило дурости все же вновь столкнуться лицом к лицу с Годжо. Он должен был это предвидеть и составить план по его устранению на расстоянии, ведь был не иначе чем гениальным стратегом. Наброски того плана были, и по идее ничто не мешало его реализовать, если бы не одно «но». Губы растягиваются в грустной улыбке, когда он осознает, что идея прийти сюда не принадлежала ему. Он-то думал, что сам к ней пришел, но нет: это чертов Сугуру, который должен был обратиться в ничто после всех тех ритуалов, что провел с собой Кэндзяку, вновь спутал все карты, заставив его поверить в правильность своих действий, тогда как это была ошибка с самого начала, и это было совершенно очевидно. Даже смешно, что он понимает это только сейчас, и все, что ему теперь остается, — уткнуться в чужую шею и жадно вдыхать аромат, знакомый и незнакомый ему одновременно, но дарящий по непонятной причине успокоение, словно лошадиная доза транквилизатора. Любые мысли, страхи и опасения сносит волной удовольствия от такого простого жеста, как объятие. Больше ничего не хочется. Больше ничего и не нужно.

***

Это точно апогей. Его провал достиг наивысшей точки. Так Кэндзяку и думал, пока не осознал, что погряз в дерьме еще сильнее, ведь он открыл для себя новое изменение, произошедшее с ним: он больше не один в этом чертовом теле. Чужое сознание пускает корни все глубже и глубже, не иначе как злокачественная опухоль. Он растерян, запутан и совершенно не представляет, что ему делать со всем этим безумием, ведь если раньше то был голос, наставляющий его, который он мог не слушать и подавить, пусть и не без труда, то теперь он временами теряет связь с оболочкой, которая начинает жить своей жизнью, и все, что ему остается, быть пассивным наблюдателем. Ужасное чувство. Беспомощность. Он не привык к такому. Он с таким дело прежде не имел. Теперь Кэндзяку не сильнейший и не мудрейший маг из когда-либо существующих, а самый обычный слабак, у которого ноги подкашиваются перед тем, кто является его врагом по определению. Кто должен быть врагом, но стал своеобразным персональным депрессантом для него, без которого долго существовать он не может, ведь в противном случае начинается ломка, ощущающаяся не только на уровне эмоций, но и физически. Остается лишь лезть на стены и ждать, когда Годжо объявится вновь. План. Его великий план, к которому он так долго шел, сдвинулся не просто на задний план, а ушел за кулисы и покинул здание, сбежав через черный ход. Даже осознавая это, Кэндзяку не испытывает ни злости, ни разочарования. Это похоже на апатию, и теперь ему и впрямь все равно. По-другому и быть не могло, он больше не тот, кем был столько веков. Все его мысли теперь забиты нездоровой привязанностью к тому, кого он хочет убить все сильнее и сильнее, но вместо желаемого жмется к нему ближе, чувствует тепло, получая таким образом новую долгожданную дозу. Стало еще хуже, когда слишком активный для почившего Сугуру стал отнимать у него пульт управления и отправлять в зрительский ряд. Кэндзяку тошно и отвратно смотреть на то, что творится без его участия. В то же время будет ложью, если он скажет, что не испытывает удовольствия вместе с оболочкой, владение которой перешло в чужие руки. Временами он даже сам добровольно отдает управление, лишь бы вновь испытать дурманящие чувства. Слабак. Ничтожество. Подающий на блюдечке свое тело ради минутного удовольствия. Низость и позор. Он сам себя за это не простит. Не простит себя и за то, что предал свою идею, свои великие цели, лишь бы наслаждаться тем, как реализуются его низменные потребности, которые он игнорировал столько столетий. Теперь он лишь слабовольная, беспомощная букашка. Лучше быть раздавленным насмерть, чем жить так. Все равно он уже признал перед самим собой, что все его труды смыты в унитаз, и ничего из намеченного им больше не сбудется. Сдерживающий его Сугуру, как и всегда, остановит его, если он даже помыслит о том, чтобы спастись бегством, отойти от зависимости и продолжить свое дело. В таких ситуациях собственная рука начинает душить его до тех пор, пока он не опустит руки, сдаваясь, вцепившись мертвой хваткой за белый спасительный флаг.

***

Между ними лишь тактильный контакт, а разговаривают они крайне редко. Им и не о чем вести беседы, слишком уж они разные. Порой, когда побочная личность Кэндзяку отбирает управление, взаимодействие становится более нежным и трепетным. Сатору может легко определить, кто сейчас конкретно у руля, потому что сам древний маг зовет его исключительно по фамилии, тогда как вторая личность, набирающая все больше сил, зовет его тихо и ласково «Сатору», растягивая последнюю гласную. Сердце Сатору сжимается, когда он понимает, что сейчас в его руках Сугуру. Не совсем настоящий, ведь то лишь что-то из разряда памяти его тела. Однако и этого достаточно, чтобы заполнить на какое-то время дыру в груди. — Почему ты продолжаешь делать это, Сатору? — в голосе одно лишь беспокойство. Сатору, только собравшийся заткнуть свой рот требующим внимания и сочащимся смазкой членом, резко останавливается. По коже пробегается холодок от поднимающегося все выше ощущения вины. — Но ты ведь и не оказывал сопротивления… — неуверенно отвечает Сатору, стыдливо отводя взгляд в сторону. — Да не об этом я, — отвечает чуть раздраженно от того, что его не поняли. — Ты мучаешь себя, истязаешь и будто даже не собираешься останавливаться, — он накидывает на себя одеяло, дабы не так сильно отвлекать ноющим стояком ни себя, ни Сатору, у которого, когда тема касается секса, вообще ноль выдержки. Молчать он просто больше не может. Голова Сатору опускается, пока пальцы начинают теребить край одеяла, которое хочется снова поскорее стащить и вообще скинуть на пол, чтобы больше не мешалось. Но он не глуп и понимает, о чем идет речь, и что игнорировать эту тему долго он не сможет. Он ведь и сам-то даже в зеркало смотреться перестал, потому что не узнает в отражении себя. Это кто-то измученный, лишенный смысла продолжать двигаться дальше, продавленный весом своих обязанностей и незавидной участью, которую он не выбирал. За него все решила проклятая фамилия и судьба, которая явно испытывает к нему неприязнь, и уж в этом сомневаться точно не приходится. — Мне не нужны ни жалость, ни советы. Оставь все это при себе, — отвечает Сатору тихо себе под нос. — Я даже сказать ничего не ус… — Да знаю я, о чем ты! Знаю, мать твою! — Сатору взрывается, но сразу же жалеет об этом. Он не имеет право кричать на того, кого так глупо любит, кто смотрит на него доверчиво, с волнением и жалостью. — Тогда хватит тянуть с этим. Хватит издеваться над собой, — с этими словами он пододвигается к Сатору, хватает его руку и прижимает к своей шее. — Сделай это, пожалуйста, Сатору. Все равно рано или поздно придется это прекратить. Сатору отвечает взглядом, полным злобы. Его рука сжимается на чужой шее, но лишь для того, чтобы притянуть к себе и затянуть в грубый поцелуй с металлическим привкусом от прокушенной сразу в нескольких местах губы. Тело напротив шипит от боли, пытается отстраниться, брыкается, но хватка Сатору сильна. Это все равно не Сугуру, он снова будто забыл об этом, купаясь в самообмане. Так и к чему его жалеть? В конечном счете он получает свое. Грубо, с болью, разрывами и кровью, он мучает родное тело, будто желая отомстить за всю боль, с какой ему пришлось столкнуться. По этой причине Сатору не щадит его. Знает, что это не Сугуру в его чистом виде. Даже вид слез не помог остановить его и этот безумный акт насилия, от которого больно обоим, но по разным причинам. В этот раз Кэндзяку не торопится возвращаться. Так или иначе ему все еще хорошо от того, как больно этим двоим, как они мучаются от всей этой ситуации, но оба ничего не меняют. Слишком слабые и ничтожные. В сущности, как и он теперь. Такая же слабая тряпка с растоптанной в мелкую крошку волей.

***

— Зачем ты продолжаешь ходить сюда, а, Годжо? Носишь цветы, стоишь подолгу. Это же смешно, разве нет? Там ведь пусто. Бесшумные шаги не помогли Кэндзяку остаться незамеченным. Он останавливается в нескольких метрах от Годжо, рассматривая его ровный профиль. Сатору какое-то время стоит молча, держа в руках букет, смотрит на камень с выбитыми именем и коротким интервалом жизни. Двадцать семь лет… Никто не должен умирать так рано. Благодаря работе защитных механизмов психики он даже забыл на какое-то время, что это он оборвал его жизнь. Мог ведь помочь залечить ранения и закрыть глаза на побег. Или же хотя бы предать тело огню, как подобает. Это его ошибка, что тело Сугуру захвачено в плен. Только и делает, что ошибается раз за разом. — Встречный вопрос. Что привело сюда тебя? — Сатору знает ответ. Злорадная ухмылка уходит прочь с лица, оставив лишь до белого поджатые губы: — Не строй из себя идиота. И сам все знаешь. Я… — признавать свою слабость для него хуже кошмара, особенно перед врагом. — Это он привел меня сюда. — И ты знаешь, зачем он привел тебя сюда? Весь этот короткий диалог Сатору в упор смотрит на камень, но никак не на собеседника. Его решимость точно даст слабину, если он посмотрит дольше положенного в фиолетовые глаза, и он отдает себе в этом отчет. — Что ж. Я не наивен, — с горькой усмешкой отвечает Кэндзяку, бросив взгляд на чистый и, по всей видимости, новый гроб, что стоит в отдалении. — Да и все ваши разговоры в большинстве своем я слышал. — И все равно пришел сюда. — Долго ли можно бежать от неизбежного? К тому же это бег на одном месте. Лишь иллюзия. — Даже не попытаешься остановить меня? — в голосе Сатору удивления нет, он ведь знает, чем закончится этот вечер для обоих. — Не вижу смысла. Мне давно пора на упокой. Да и мне будет приятно, когда эта заноза в жопе сдохнет вместе со мной, если честно. — Вот как. Пародия на Сугуру самостоятельно приняла решение не рассказывать Сатору, в чем вообще состоял изначально план Кэндзяку, и для чего именно тело Сугуру было им захвачено. Псевдо-Сугуру ловко маневрировал, когда Сатору начинал задавать ненужные вопросы, избегая этой темы. Пусть это знание умрет вместе с ним, ведь какой толк знать обо всем, если он изначально понимал, что Сатору вновь рано или поздно повторит сценарий годичной давности, когда хоть немного насытится родным телом. Однако же мотивация самого Сатору вовсе не строится на насыщении близостью и присутствием. Такое условие вообще не выполнимо. Сугуру умолял его столь сильно и отчаянно, и отказывать ему так долго он оказался не в силах. Это мука для них обоих, и рано или поздно это бы и так всплыло на поверхность. Нельзя же вечно делать вид, словно никакого слона в комнате и нет, словно все происходящее — совершенно нормально и в порядке вещей. Нет. Так продолжаться больше не может. — Что скажешь напоследок? — в голосе Сатору нет никаких эмоций, как и на лице, хотя по правде его сердце обливается кровью. Снова он вынужден сделать это. Снова отказаться от Сугуру, и плевать, что он лишь часть своей нынешней формы и до сих пор не доминирующая. Он есть, где-то там внутри, даже если это не более чем память тела. — Ненавижу клан Годжо. Ненавижу Шестиглазых. Ненавижу тебя, — будто бы даже становится незначительно легче, когда он озвучивает это вслух. — Знай, цикл перерождений дарует мне свободу, и тогда, если ты еще будешь жив, я убью тебя. Если же подохнешь — я уничтожу всех твоих потомков, и великий клан Годжо падет. Можешь в этом не сомневаться. На столь гневные слова Сатору лишь ухмыляется. Он ведь уже давно знает, что Кэндзяку топчет землю больше тысячи лет. Если он за столь долгий срок так и не сумел избавиться от целого списка опасных для себя и своих тайных планов предков Сатору, то и в далеком будущем его тоже не ждет успех. Да и о какой победе может идти речь, когда даже мертвый Сугуру смог научиться его подавлять, растаптывать, уничтожать всякую волю. А потому сомнений больше нет. Сатору в свое время был чертовски прав, назвав любовь самым извращенным проклятием. Кэндзяку и сам Сатору подтверждают эту теорию своей траекторией жизни, которая потеряла всякую логику и определенность с того момента, как вмешалось чувство, от которого нет ничего, кроме боли и страданий. — На этом все? — Не воспринимай мои слова, как привычное для твоего поведения бахвальство. Однажды это может сыграть с тобой злую шутку, и уж я приложу к этому максимум усилий… Больше мне добавить нечего. — Хорошо, — Сатору опускает голову и смотрит на могилу, которую вновь придется долго и кропотливо раскапывать, возможно, до глубокой ночи. Но думает он вовсе не об этом. Все его мысли заняты Сугуру, которого он точно больше никогда не встретит, не обнимет, не поцелует. Это был последний шанс. — Прости меня, Сугуру. Теплится надежда, что Сугуру, пусть и не настоящий, покажется в последний раз, захочет проститься, но этого не происходит. Родное лицо все еще чужое и, вероятно, таким и останется. Он бережно откладывает в сторону заранее купленный букет цветов и судорожно вздыхает, собираясь с силами. Тянуть дальше уже некуда, и он в очередной раз забирает жизнь, так больше и не посмотрев в любимые глаза. Содержимое черепной коробки он растаптывает в лужу, смешивает с густой грязью от частых дождей и редких снегопадов, дабы события уже точно не повторились вновь, и лишь после этого он берется за лопату. С подручным материалом рыть землю оказалось куда быстрее и удобнее, чем руками. Бережно, можно даже сказать, с любовью он погружает тело в гроб и приколачивает крышку гвоздями, после чего опускает легкий по меркам его силы ящик в заготовленную яму, поливает обильно бензином и поджигает, наблюдая после за играми пламени, что планомерно забирал с собой любые шансы на новое воскрешение. Еще немножко усилий и пота, и могила выглядит так же, какой была до раскопок. Какой была до вмешательства Кэндзяку. Подхватив букет, он встает у надгробного камня. — Прости меня. В который раз я тебя подвел, предал, хотя в далекие времена клялся в обратном. Не остановил, не помог, не сберег… Но теперь… Просто спи сладко. А я буду беречь твой сон. Больше никто тебя не потревожит, обещаю. Сатору стоит еще какое-то время, прощаясь уже не в первый раз, вот только сейчас на душе на порядок тяжелее. Присев, он проходится пальцами по выбитым на камне иероглифам и цифрам, ощущая едва ли выносимую боль в сердце. Положив аккуратно букет цветов, которые когда-то любил Сугуру, у подножия могильного камня, он покидает кладбище, борясь до самого конца с желанием обернуться. Остается лишь тишина, пронизывающий ветер и раскачивающиеся деревья, изредка жалобно поскрипывающие.

***

Сатору уже никогда не узнает, что их с Сугуру любовь, ставшая для них самих проклятием, спасла не только его учеников, техникум и всю Японию сразу, а, возможно, и весь этот дерьмовый мир, который ему самому остается лишь ненавидеть и проклинать до последнего вдоха.