Извинения

У Авантюрина было много шрамов. Свыше десятка на поверхности его кожи, но еще большее их количество украшали его сердце. Он пытался показать, что они уже давно не беспокоят его, не ноют, стоит ему остаться наедине с самим собой, но Рацио знал. Знал это болезненное выражение глаз возлюбленного, которое неизменно появляется на долю секунды, стоит задеть опасную тему, обратиться не в том тоне или заставить его усомниться в себе — в своей удаче, в результатах работы, в безупречном внешнем виде… Он знал, но все равно позволил грубым словам сорваться с губ во время очередной ссоры, которые про себя он всегда деликатно обзывал «дискуссиями». — Ты правда считаешь, что твое вычурное тряпье заставит хоть кого-то считать тебя лучше, чем ты есть на самом деле? Даже если ты весь обвешаешься драгоценными камнями, они никогда не смогут скрыть твою истинную суть. Рацио усмехнулся. Собственные доводы казались ему крайне логичными и он был доволен тем, что смог донести эту прописную истину своему оппоненту. Вот только он не учел одно — кто именно был его «противником» на этот раз и как много он для него на самом деле значил… Казалось, ситуация замялась или же разрешилась сама собой. Однако, спустя пару дней Веритас начал подмечать детали: примитивное устройство, подаренное когда то Авантюрином для более быстрой и эффективной коммуникации больше не издавало раздражающий непрерывно повторяющиеся звук, к которому доктор как оказалось уже успел привыкнуть. Оно молчало. Каждый раз, приходя в свой дом, Рацио надеялся услышать там знакомый голос, излишне громко рассуждающий вслух в гостиной или хотя бы увидеть признаки чужого присутствия: разбросанные по комнате домашние тапочки, недопитый кофе или, в конце концов, злосчастные чайные пакетики, захламляющие письменный стол.  Квартира была безупречно чиста, на горизонтальных поверхностях не лежало ни одной пылинки. Все как Рацио любил, как он привык. Но Веритас не мог избавиться от чувства, что было во всей этой идеальности что-то в корне неправильное…

***

Спустя примерно неделю, доктор наконец обнаружил пропажу на привычном месте — диван в его гостиной. Авантюрин лежал и, казалось, был погружен в свои мысли целиком и полностью.  — Ты пришел. — А..? Да, конечно, я здесь… Блондин будто очнулся ото сна. Однако его голос показался Рацио каким-то безжизненным, как и все в его поведении — взгляд, жесты, реакции. Веритас вздохнул и опустился на диван рядом с возлюбленным.  — То, что я сказал тогда. Я не считаю так.  Сказанное было произнесено твердо и уверенно. Авантюрин поднял на него глаза. Взгляд немного потеплел, но все еще сквозил обидой.  Внезапно Рацио подался к Авантюрину и своим весом буквально заставил откинуться последнего на подушки, нависая сверху. От него не укрылось удивление партнера, ведь он не так часто проявлял инициативу, тем более так рьяно. Авантюрин усмехнулся. — Примирительный секс? Тебе это не свойственно. Но, в принципе, пойдет… Не успел он закончить предложение, как его домашняя футболка была задрана одним порывистым движением практически до самой шеи. Руки доктора Рацио дрожали, будто он решался на что-то.  Неожиданно большой палец Рацио коснулся шрама Авантюрина на животе. Крупного, причудливо изогнутого. Какавача вздрогнул и его глаза наполнились холодом. За ним он прятал то, что промелькнуло в его взгляде секундой ранее — уязвленность, граничащую со страхом.  — Давай, Веритас Рацио. Поиздевайся надо мной или отпусти очередной колкий комментарий. Ты это умеешь, я знаю. Считаешь его уродливым? Тогда… Он замер. Почувствовал, как чужие губы прикоснулись к поверхности шрама. Осторожно, почти невесомо.  Рацио, немного помедлив, поднял взгляд. — Прости.  Лаконичное, сказанное полушепотом слово. Многие могли бы назвать его даже будничным, не увидев в нем ничего особенного. Однако Веритас думал что с его губ никогда не слетят эти нелепые ненужные слова. Ни одно из уравнений, которые решал в голове доктор Рацио, не приводило его к такому решению, в котором искомой переменной оказывалась его собственная вина. Извиниться — значит признать собственную неправоту, проиграть, чего доктор Рацио не позволял себе никогда прежде. Но сейчас он явно дал понять — Авантюрин именно тот, рядом с кем он готов был оказаться «проигравшим».  Блондин с усилием сделал рваный вздох.  — Ты…Ты невозможный! Всегда таким был.  — И всегда буду. Ты это знаешь лучше всех на свете.  Рацио вновь окинул взглядом тело возлюбленного. Он вглядывался так, будто пытался запомнить каждую деталь картины, представшей перед его глазами. Он коснулся губами шеи Авантюрина, затем провёл языком по его клейму на шее, будто бы пытаясь заживить его, словно зудящую рану. Он делал это снова и снова, давая понять, что прошлое того, кого он выбрал никогда не станет причиной предвзятого отношения со стороны доктора. Мужчина под ним положил руку на его спину и сжал ткань идеально выглаженной рубашки. Даже небольшого прикосновения достаточно, чтобы почувствовать, как все его тело покрылось мурашками. Поцелуи Рацио перешли с шеи на губы. Сухие, покусанные. — Ты снова перестал пользоваться восстанавливающим бальзамом, который я тебе дарил. За состоянием своих губ необходимо следить должным образом, не забывай.  Он легко мазнул своими губами по губам Авантюрина, слегка увлажнив их и тут же коснулся его запястья, нащупав пульсирующую вену. Он хотел удостовериться в том, как реагирует Авантюрин на его действия без лишних слов. Затем удовлетворенно хмыкнул и отстранился.  — Организм после длительного пребывания в стрессовых состояниях крайне быстро изматывается. Тебе необходимо отдыхать. Авантюрин возмущенно приподнялся на локтях.  — Так бы и сказал, что уже исчерпал весь свой запал!  Но все же он решил не спорить и пойти в их общую спальню. Когда его голова коснулась  подушки он подумал о том, что все же благодарен возлюбленному за заботу и редкую проницательность. Единственное на что он надеялся — на то, что сегодня ночью ему не приснится очередной кошмар…