Бордерлайн.

Тихомиров в МПП сходит с ума и срывается с цепи. Идеи его безумные все поддерживают, разумеется, болванчиками кивают, а на мнение Ксюши, которая едва ли не кричит на Женю, говоря, что все это - абсурд абсолютный, всем наплевать глубоко. И Ксюша пытается с ума не сойти, по щекам себя хлещет, только не помогает. Её злость охватывает за его глупость, за его едва ли не предательство. Но она себя старается в руках держать, старается не думать, только работать, только перечитывать документы, даже если голова хочет взорваться, даже если все вокруг хочется взорвать собственноручно. Внутри ненависть плещется, ярость, через края пытаясь пробраться. Нечаева уже не понимает, кого именно она ненавидеть принимается - себя или Женьку, который бросил, который предал, который плевать хотел на Ксюшу и её мнение. Ксюша себя в грудь ударяет и шипит: - Это из-за тебя. Это, блять, все из-за тебя. - И тут же продолжает сама с собой ровнее и спокойнее, тише,  - Мы одно целое. Это из-за него, а не из-за меня. Не из-за меня, нет, я не виновата! Ей внутренний голос, нетронутый теми эмоциями, что в Ксюше сейчас яростно вихрем заводятся, отвечает спокойно: - Нельзя скинуть ответственность за свое состояние на кого-то одного. Да, может, он и знал, что делал. А, может, и нет. Но какая теперь разница? Теперь тебе с этим разбираться и нужно делать это разумно. Теперь твоё состояние - только твоя ответственность. - Удобно. Слушай, ему очень удобно. Он привязал к себе, заставил думать, что он мой друг, а потом бросил. - Зло усмехается самой себе и глаза затмевает пеленой, - Надо мстить, мстить, как и всегда. - И зубы плотно сжимает, и скрежет их в сознании остаётся, - Надо сделать так больно, как больно сейчас тебе. Мне. Нам. И эта вечная путаница, которая сводит с ума. Кто сейчас она? - Не надо. - Твердо отвечает голос, и Ксюша хватается за него. Пытается уцепиться, не переходить черту, после которой до срыва лишь один шаг будет. Знает, знает ведь, что правда это того не стоит, что только хуже сделает. - Тебе нравится, что с тобой поступают так? - С обидой плюется словами и размазывает слезы, на которые даже внимания не обратила за всем тем ворохом чувств и эмоций, за всем тем разрешением, которое везде сейчас - и внутри, и снаружи. - Ты, блять, мазохистка? - Нет. - Просто отвечает ей голос. Ксюша понимает, что должна, что обязана слушать его, держаться его истин, чтобы не сорваться, чтобы себя не потерять. Голос внутри продолжает, - Я просто знаю, что теперь ты сама должна будешь вытянуть все это. И не ты в этом виновата. Ты просто поверила. Но нельзя мстить. Это будет без контроля и закончится катастрофой.., - Голос внутри выдыхает, - И не для него. Для тебя. Просто помни. Это ужас. И это того не стоит. Не здесь. Имей гордость и смирение. - Гордость и смирение не могут идти вместе. Они противоречат друг другу. - Говорят эмоции, и Ксюша теряется, не понимает уже, с кем она разговаривает и кто здесь прав, поэтому срывается. - Я обещала ему помогать! - Шипит женщина, откидывая от себя ворох бумаг и скидывая со стола кружку с кофе. - Пообещай, что просто будешь в норме. - Шепчет внутренний голос, но на него сейчас обращать внимания нет времени. Множество работы, ответственность, которая на плечи давит с немыслимой силой его затмевают в голове и Нечаева папку пододвигает и дышит глубоко. - Что ты останешься в норме. Дышать до безумия трудно, боль скапливается под ключицами и давит, жжется. В горле саднит от крика, от тяжёлого дыхания, и Ксюша плечи сжимает, воет, кусает кулаки, лишь бы отпустило. И когда боль от собственных укусов доходит до сознания, она понимает наконец, всем своим существом, которое мечется, которое не её будто вовсе, пытается вспомнить, что делать, как быть, как успокаивать себя. - Обещаю. *** Архипова задерживается с работы - и сегодня, и вчера задерживалась. Служба в полиции, реформы - все это было понятно Ксюше, вполне ясно, сама ведь такая же. Но сегодня, наравне с Тихомировым первым срывом, который купировать удалось, это заставляет сломаться. Маша даже предупредила её, что, конечно, ситуацию чуть скрашивает, но набатом в голове стучит: Задержалась. Забыла. Покинула. Не нужна. Ксюша училась, она правда умеет это делать - успокаиваться. Успокаивать себя, не давать себе сорваться в конкретную истерию, в абсолютное безумие. Она кулаки сжимает до побелевших костяшек, впиваясь ногтями в кожу. Она училась. Она слишком хорошо знает, как это происходит. Она понимает, как рушится личность, как расщепляется её видение самой себя в собственной голове. Она знает, как больно становится и понимает, пока что все еще помнит, что это может закончиться. Не навсегда, отнюдь - все повторится, но просто срываться нельзя. Кажется, что все это, все эти эмоции, что внутри неё сейчас, сильнее. Она не справляется. - Ты ей не нужна. Она забыла про тебя. Она - зло. Ты - эмоция. Она действительно себя теряет, забывает, не помнит, она сейчас, как одна сплошная эмоция, как оголенный нерв. Она - порыв, она кричать сквозь зубы и вещами кидаться. Она - ярость, злость в одном флаконе. Но Ксюша старается, Ксюша правда старается. Она ледяной водой умываться бежит в ванную, голову под струёй держит. Она пробует дышать ровно, потом пытается заниматься своими делами: дожимает документы с работы, разбирается со своим столом, на котором под конец дня бумаг накопилось до ужаса много. Но долго выдерживать не выходит и все рушится, все ломается вокруг, как в страшном фильме - по частям разбивается, лопается, трещинами бежит так стремительно, что Нечаевой и не углядеть. Карточный домик рушится. - Ты не нужна ей. - Подкидывает мозг, расщепившийся на части, - Она забыла про тебя, предала тебя. Бросила тебя. Нечаева жмурится, со стороны наблюдая, как рушится многолетняя выдержка; как рушится она сама - по кусочкам, разлетаясь осколками. Больше ничего целостного, ничего единого - только фрагменты из боли, страха. Она смотрит на них, будто и не её они вовсе - неясные, чуждые, странные, пугающие. Себя в них узнать не трудно - невозможно, и остаётся лишь со стороны смотреть, как они взлетают в воздух. Обрывки фраз - рваные, нецелостные, кажущиеся сейчас абсолютной ложью, пыткой сознания - воспоминания, которые искажаются моментально, давят, пытаются её саму снести. Но среди всего хаоса, который бушует внутри ураганом и пытается реальность захватить, она выцепляет то спокойствие, над которым работала долго и муторно; которого добивалась отчаянно через боль, через переламывание себя, постоянную работу над собой. Собрать себя пытается по косточкам, по каждой сломанной эмоции. - Она просто задерживается. - Слушает голос и говорит это самой себе. - Все в порядке. Это нормально, в том ничего плохого нет. - Практически шепчет, жмурится от подступающих слез, потому что верить полностью, довериться - не может, не получается, потому что чувства внутри сильнее. Они мощным цунами сносят, но Ксюша сквозь зубы, сквозь удушающий ком в горле твердит себе. - Об этом лучше не думать. Не думать, не думать, не думать. Это больно и ты себя дистабилизируешь. Нечаева рычит, зло скидывает со стола документы, вещи, только убранные по своим местам. Она мечется, из кабинета выбегает и кричит себе самой в ответ, срывая голос: - Не думать?! - И журнальный столик в зале ногой пихает несколько раз. В глазах рябит, плывёт все, ступня сразу болеть начинает, но должного внимания на неё не обращается. Она только на диван падает от головокружения, - Не думать?! - Злость в каждой клеточке поселяется и смешивается со жгучим разочарованием, - Ты шутишь, блять?! Это человек всей моей жизни! - В тебе говорит зависимость. - Тут же отвечает ей внутренний голос. Ксюша вздыхает, кусая губы, а он продолжает. Тихо, спокойно: - Успокойся, пожалуйста. Это зависимость, это страх. Это не ты. Это не твои истиные чувства. Это не ты. - Это не зависимость! - Кричит самой себе, отчаянно веря в свои слова. - Она - не зависимость! Она - не страх, нет! - Она - нет. - Соглашается спокойно, - А вот то, что тобой движет сейчас - это страх потери или одиночества. - Голос продолжает констатировать так рассудительно, так педантично, и это распаляет сильнее. Внутри вскипают эмоции, но Нечаева пытается ухватиться за этот голос, за его нотки, за ту истину, что он донести пытается. За продолжение фразы. Отчего-то кажется, что это правильно - продолжать слушать этот монотонный, по-удавьи спокойный голос, пусть и непонятно, кто в ней говорит, что она сама говорит, что сама думает, - В любом случае, ты должна пережить это так, чтобы не травмировать вас обеих. Я знаю, что у тебя был до ужаса тяжёлый день, но ведь ты прожила его. Прожила вчерашний. Дни до прожила. А значит, сможешь найти в себе силы, чтобы прожить и последующие. - Прожила! - Нечаева зло усмехается, ударяет рукой по груди, тут же задыхается от тупой боли, которая и без того давила безумно, но это тоже не помогает усмирить себя, весь тот дикий ужас в виде эмоционального цунами, все то сумасшествие - сидеть и на эмоции свои взирать. На то, как они мечутся, порхают рядом омерзительными мотылями, - Только каких усилий это мне стоило?! - Ксюша бить больше не может, теперь просто за грудь хватается, за ткань уже мокрой от пота футболки. Тянет за неё. Но вместе с ней вытянуть из груди чувства не выходит. - Каких усилий!? - Ты выходишь из-под контроля. - Подытоживает голос. - Эти все эмоции - это слишком, понимаешь? Нельзя так. Тебе нельзя. Это дойдет до чего-то очень травматичного. Все и так близко к этому, слишком. Вздыхает. Ксюша не понимает, кто именно. Ксюша ничего сейчас не понимает. - Тише. Тшш... Ты будешь в порядке. - Продолжает спокойно, но твердо, - Ты будешь в порядке. Ксюша за голову хватается, путаясь пальцами в волосами, оттягивая их, и скулит протяжно - ей бы в такое не возвращаться никогда, ей бы завязать, но с собой - никак. Воет. От себя не убежать уже, остаётся только дышать ровно, стараться вспоминать, как это - себя успокаивать. Получается из ряда вон отвратительно. Осколки ранят больно - мелкие, совсем песчинками, они врезаются в сознание волной. Пусть они маленькие, но их много, их до ужаса много. Эмоции комом в горле встают, костью, и проглотить их - никак, не получается. Этого слишком, этого на одну только Ксюшу чрезмерно много, невыносимо - будто вся тяжесть мира ложится только на её плечи. Получается совсем нестерпимо, и эмоции выдают новый финт. - Я никогда уже не буду в порядке! - Кричит Нечаева, и цепче за голову хватается, только вот боли от того, что волосы на себе рвёт уже практически не ощущает, - Она меня бросила и мне не вырваться из этой клетки! Дышать спокойно, не терять реальность из виду становится тяжелее, но Нечаева знает, очень хорошо знает, что это единственный вариант. Другого не дано. - Вырваться. - Шепчет внутренний голос, нетронутый всем шквалом эмоций, которые в ней огромной болью сидят, и Нечаева руки от волос убирает, в покое оставляет, - Вот увидишь, родная, вырваться. Тебя не бросили. Тебе нужно успокоиться. Ксюша скулит и воет протяжно, потому что в груди свербит, режет, жжёт до ужаса - так, что скулы сводит, так, что не чувствует совсем, как щеки кусает. Боли физической не ощущает, только привкус железный во рту. Все ощущения внутри смешиваются, лавой расползаются. От них бы убежать, отодрать вместе с кусками мышц и кожи, выскребсти до последней крупицы, лишь бы никогда более не чувствовать - пусть даже совсем ничего, пусть даже огромная чёрная дыра в ней зияет. Лишь бы не было этой боли, которая жить спокойно не даёт. - Я устала! Она меня кинула, ей все равно на мои эмоции, на мои чувства! И всегда так было! - Не выдерживает, снова рыча и срывая голос, откидывает от себя подушку с дивана. Хочется разрушить все, сломать, хочется зверем взвыть от того, насколько тяжело оказывается себя в руках держать. - Я устала!! Я не могу!!! - Это не так. Будь спокойна и смиренна. И все пройдет. Со временем. Ты же знаешь все, на самом деле. - Тише говорит остаток того, что эмоции, которые внутри вороньем кружат, достать не смогли, - Я вижу, как ты устала, правда. Но это пройдет. Будет легче. Голос внутри спокоен до отвращения, до того, что ярость ещё сильнее захлестывает и с ума сводить начинает. Ей эту Архипову, которая забыла про неё, которая плевать хотела бы на неё, хочется послать на все четыре стороны, всеми словами, которые только известны, выразить все, что думает она о ней и забыть, забыть, как самый страшный свой кошмар. - Не хочу! - Голос отдаётся звоном в ушах, который только заряжает какой-то невыразимо сильно энергией, заполняя каждый участок тела, - Я устала держать себя в руках, устала вечно слушать эти уговоры про смирение, терпение и прочее! Это тяжело, блять! Это больно! Я не могу больше так, как ты не понимаешь? Внутри кипит все, бурлит от злости, от ненависти к Маше, которая задерживается именно тогда, когда она устала так, когда ей хочется быть ближе. Ксюша первый попавшийся стакан берет, кидает в стену, и тот закономерно разбивается на осколки и в голове от них ещё больше паники сеится, еще больше неразберихи чёртовой. Следом летят ещё несколько, бьются, и этот звон, эти осколки, мерцающие и бликующие в свете люстры, голову кружат, эмоции вверх поднимают - в новый ураган. Всё воспоминания путаются, её ненавистью охватывает всецело - и к Архиповой, и к себе самой. И, кажется, что она сейчас и вовсе из этой тьмы состоит. Хотя, вроде, и понимает, что не так все это, но картинка в одно целое скливаться отказывается, Ксюша себя не понимает. Пытается ухватиться хоть за что-то, поймать, словить, вспомнить себя. Но не получается. Только ярость сплошная, ненависть, боль - и все в войну внутри превращается, в которой Ксюше не выиграть никогда. Голос неумолим, выдерживает её импсульсивность, её агрессию и продолжает мягко, окутывая своим тембром: - Но ведь не тяжелее, чем мучаться от последствий своего импульсивного поведения? Как сама считаешь, пошлёшь Архипову и тебе легче станет? Ксюша останавливается. Ступорится на месте и двигаться себе не позволяет усилием воли, усердием всего здравого и целого, что в ней осталось. Только дышит глубоко, воздух ртом жадно глотая. Она жмурится крепко, до белых пятен, что вспыхивают за плотно сжатыми веками. Руки крепко цепляются за обивку дивана, едва не рвут её. Она головой машет судорожно: не станет, не станет, не станет. Это правда. От того, что она на Машу сейчас все выплеснуть хочет, легче не будет никому - только труднее, вероятно. Потому что Машу она любит. Правда любит. И Архипова её тоже любит. Эта мысль появляется искоркой среди тысячи мыслей, среди сомнений, страхов, боли, сорвавшихся с железных цепей, неожиданно, осядая в голове плотно и практически намертво. Ксюша губы кусает, практически жуёт. Страшно, так до безумия страшно и больно, и болью этой царапает все живое, что в ней осталось. Но себя в руки нужно брать. Ради себя. И ради Маши, которую так страшно ранить последствием своего расстройства. Ксюша вспоминает, как Архипова её обнимает - всегда крепко, всегда близко - не только в физическом плане. Она всегда близко, где-то за ребрами. И Нечаева изо всех сил теперь хочет стараться каждый раз, после каждого своего срыва об этом помнить, чтобы не дать себе возможность уйти, оборвать все связи. Чтобы не сделать больно ни себе, ни ей. - Ты права. В очередной раз… Знаешь, ты молодец... - Выдыхает тяжело. Сжимает на пару мгновений зубы, а после облизывает искусанные губы. Голос звучит ровно, но ужасно напряжённо. Будто бы струной - небольшое движение на колок - и струна порвётся, обжигая щеку. - Ты была в таком тяжелом состоянии, но смогла многое сказать. Ты пережила. - Ксюша сглатывает ком в горле, постепенно, слишком медленно успокаиваясь. Эмоции собственные душу разодрать пытаются. Уже и без того исполосовали, но хотят ещё - каждый отодранный шмоток поделить ещё надвое, но Нечаева сцепляет зубы, вслушиваясь в голос, который ей отвечает ровно: - Это и есть смирение и терпение. - Вздыхает голос, - Я знаю, что тебе хочется другого. - Ксюша быстро кивает, продолжая терзать внутреннюю сторону щеки. Ей все ещё так отчаянно, что даже под ложечкой тянет, хочется не в спокойствие стараться ударяться, а дать первому порыву все разрушить, сломать, убежать волю, - Скоро ты успокоишься. Тебе станет легче. Ты сможешь выбраться. Вот увидишь. - Я смогу..., - На языке пробует, пытается поверить. В груди вновь вспышка загорается, - А если она уйдёт? - Всхлипывает Ксюша, укладывается на диване и ноги к себе поджимает, обнимая их руками. Ведь если уйдёт - это финал, это конец без права на то, чтобы все исправить. И ничего тогда не останется от нее. - А если она уйдёт? - Говорит отчаяннее, и голос её звучит жалостливо - уставшим и крайне вымотанным, - Что со мной будет, если она уйдёт? Если она правда решит меня бросить, покинет меня? - Она того не хочет делать, ты ведь знаешь это сама. - Осекает её внутренний голос, - Слушай, мы уже знакомы с этим, не так ведь? Это состояние обманчиво и оно проходит. - Объясняет он и обнимает собой, успокаивая, - И что происходит дальше, вспомни? Какой ты выходишь из этого? Ксюша недолго думает. - Живой. - Именно. Ксюша скулит от этой правды, морщится, солёные слезы огибают скулы и дорожки от влаги, кажется, остаются на лице ожогами. Но эмоции постепенно отходят, не так сильно ранят. Постепенно дыхание становится тише, грудь не свербит чувствами, и все медленно, очень неспешно, но все же встаёт на свои места: пазл к пазлу. Все, что было утеряно: все воспоминания, все чувства, - возвращаются на круги своя, и пелена ярости, непонимания, то помутнение сходит - робко, небольшими шажками. Сходит. - Живой. - говорит она себе, пряча лицо в коленях, шепчет на повторе эти пять букв, пока дыхалки хватает, - Ж-и-в-о-й. *** Архипова возвращается поздно, как и собиралась. Квартира встречает тишиной, которая вполне объясняется поздним временем. Тихо снимает с себя пальто в прихожей. Моет руки. Когда заходит в зал, наивно надеясь, что Ксюша просто спокойно заснула без неё, понимает, как глубоко она ошибалась. Вокруг все раскидано - битое стекло, подушки, бумаги, явно принесенные ветром чьей-то ярости. Из чьего-то кабинета. Нечаева на диване спит, в клубочек свернувшись. У неё губы красные, сухие, чуть припухшие - видно, что кусала отчаянно; у неё пальцы даже во сне подрагивают; волосы чёрные растрепаны. Смотреть становится страшно. Маше впринципе страшно. И это нормально. Потому что, пускай за Ксюшей и можно было всегда уследить импульсивность, резкость, которая ей, Архиповой, совершенно непонятна была, то, что она видит сейчас - совсем другое. Маша знает. Она понять хочет, что произошло, что случилось. А как с этим быть - они обязательно разберутся. Вместе. Осторожно и тихо, чтобы не разбудить, она ближе подходит, на диван садится и тыльной стороны руки плеча касается, слегка поглаживая. Зовёт её шепотом: - Ксень? Нечаева, как от кошмара просыпается - глаза перепуганные, в которых страх только и проглядывается, слабость по всему телу разливается неприятной тяжестью. Такое бывает после приступа, который купировать удаётся - Нечаева это понимает, поэтому в панику не спешит впадать - к тому же, четко знает, что это только расшатать совсем сейчас неустойчивую психику может. Но ранее с Машей они об этом не разговаривали. Она не знает. Ничего. Она не знает, как иногда в ней могут вскипеть эмоции, как она себя теряет среди них - тоже не знает. Она не понимает - и, кажется, ей не нужно никогда понимать, не нужно на себе примерять это состояние - как у Ксюши весь мир, включая её саму во главе, рушится по маленькой крупице и тем самым с ума сводит. Архипова смотрит на неё с волнением во взгляде, с явно читающимся там вопросом, который задать все никак не решается. Нечаева лицо отворачивает, хорошо понимая, что это за вопрос. Она отлично осознает, что объясняться придётся, и это вновь внутри эмоции поднимает, которым только дай повод вскружить, затмить рассудок. Ксюша встаёт, разминая затекшие ноги. Дышит глубоко и в уме себе повторяет. - Все в порядке. Я в порядке. Слова, как мантра звучат, и ей нельзя, ей никак нельзя упустить хоть одну буковку из них. Нужно в руках себя держать, чтобы Машу не испугать ещё больше, чем, видимо, уже напугала. Просто потому что Ксюша слишком четко для себя правило установила: это не должно её касаться. И это не касается, только сама Маша нежно дотрагивается до Ксюшиного плеча. Борется со страхом, видит: это все её Ксюша, её Ксеня, которая по утрам ей кофе варит. И в этом легком касании Ксюша любовь и чуткость ощущает - Архипова давить не собирается, покорно ждёт, когда Ксюша сама говорить начнёт. И это отрезвляет с новой силой: она ждёт, рядом, она любит. Она ждет, когда Ксюша сможет силы в себе собрать и чувства свои, которые кажутся сейчас такими особенно пугающими, такими постыдными, такими отвратительными, ей открыть. Только вот смотреть на Машу Нечаева все еще не решается, боится до ужаса увидеть осуждение, презрение. Страх. Это будет вполне нормально, объяснимо и естественно, никто сильнее не должен быть, никто не может попросту в момент пониманием проникнуться - это сложно. Но Ксюша все-таки не может поднять взгляд. Она глаза закрывает и на ощупь Машину руку ищет, цепляется за неё отчаянно и сжимает в своей. Боится, что уйдёт. Маша не хочет ничего говорить, боится спугнуть, но все же шепчет: - Поговори со мной, Ксень, пожалуйста. Я рядом. Нечаева боится, но самой себе кивает. Старается спокойно, переступая через свой собственный страх, чтобы не передать его Архиповой, которая и вовсе напугана, впервые с таким столкнулась. Ксюша думает, что это будет честно, хотя бы потому что Маша заслуживает знать правду, заслуживает понимать то, что с ней, с Ксюшей, происходит, и скрывать это все было бы ужасным, грубым по отношению к ней. Оставлять в неведении кажется не только нечестным, но и неправильным - может быть, узнав, Архипова уйти захочет. И это будет нормально, это нельзя будет осудить, это будет её собственный выбор. Нечаева говорит долго, начиная ещё с подросткового возраста. Рассказывает, как её ужасно мотало из ненависти в злость, из желания мести в агрессию, из этого всего вместе взятого - в разочарование от содеянного в таком состоянии. Рассказывает, как чуть с ума не сошла, потому что не понимать, кто ты, забываться лишь в своих эмоциях, а потом собирать по кускам все то, что оказалось разрушено и то, что она сама сломала, это сложно. Маша слушает, хмурит брови, не решаясь никак прервать. Даже, кажется, дышит тише обычного. Потом Ксюша долго пытается объяснить, какого это, когда личность перестаёт существовать, какого это на тысячу своих "я" со стороны смотреть. Как это страшно, как это безумно сводит скулы, как оттого внутри эмоции вороньем кружат и клюют в грудь. Как жжёт, как болит от этого. Потом подходит к ситуации, которая сегодня произошла, объясняя и её от и до. Попутно едва ли не к каждому изречению добавляет: - Это не лечится, но я могу держать себя в руках. Я хочу держать себя в руках. Ксюша запинается, задыхается, смеётся невпопад - исключительно оттого, как захлестывают внутри эмоции. Она рассказывает, как справлялась - и ранее, и сегодня - рассказывает, и под тяжестью собственного страха сжимается, ломается. Но руки, которые держат ладони Машины, всегда возвращают в реальность, всегда дают понять, что срываться нельзя, что это чревато для обеих. Нельзя. Архипова слушает долго, искренне стараясь понять и действительно услышать Ксюшу. Ей непонятно, так блядски все это непонятно, её пугает это, но вместе с тем Маша знает слишком четко одну незаблемую для себя истину - это все еще та Ксеня, которую она любит, которая под кожей у неё сидит, которая заботится о ней, помогает справиться с собственным ПТСР после Петербурга. Она любит. И Ксюша любит, так сильно, так крепко. Долго думая и переваривая слова, она руки осторожно выпутывает и Ксюшу за плечи к себе тянет, прижимает к себе крепко и бережно в объятиях держит. - Мы сходим вместе к психотерапевту, ладно? - Она начинает тихо, осторожно, ощущая, как Ксюша напрягается всем телом, - Я хочу понимать, как быть рядом. Как правильно быть рядом. Нечаева думает. Про себя варианты рассматривает, но это "рядом" поводов для сомнений не даёт. И к тому же: - Я тоже хочу знать, как мне быть правильно к тебе близко. Ксюша не дополняет, только про себя договаривает: чтобы не ранить, чтобы не затронуло, чтобы ты была в безопасности и я не смогла навредить тебе. Маша улыбается ей, будто понимая ход мыслей, целует в макушку. - Я с тобой, помнишь? - Помню. *** Нечаева в постели лежит и крепко Машу обнимает. Сердце, все ещё беспокойное, все ещё тревожное, внутри колотится отчаянно. - Мы справились. - Думает Ксюша про себя, сжимает на талии Маши руку и глубже, крепче ей в выемку между плечом и ключицей утыкается. - Я справилась. Часть импульсивного, неясного, что в ней остаётся, что заводит сердце и трогает лёгкой дрожью тело, ей отвечает. На удивление спокойно выходит: - Да, - И Ксюша одобрение в этих двух буковках слышит, - Но я ведь вернусь… Вот увидишь. Нечаева вздыхает, смиренно понимая и принимая эту участь, как данное. - Не сомневаюсь. Ты ведь часть меня. Она и правда её часть. Неизменная. То, что никогда не уйдёт и не отступит, никогда не покинет ее - Ксюша знает. Но также знает, что она умеет с этим работать, умеет справляться с этим. - Но мне и правда скоро придется уйти. - Продолжает голос, - Твои методы работают. Ты слишком спокойна. Хоть и вымотана до отчаяния. - Я уже знакома с этим. Это проходит. - Думает Ксюша про себя. Аромат Машин окутывает, успокаивает ещё сильнее. Она в дыхание Машино вслушивается и держится за него, за глубокие, размеренные вдохи, за тихие выдохи, за то, как она во сне сглатывает. И ради Маши в том числе она обязательно постарается, чтобы это действительно проходило, не имело влияния на неё, - Это проходит. - Повторяет твёрже. - До встречи. - Просто бросает ей голос, и в его нотках Ксюша не слышит сарказма, не слышит издевки. Простую констатацию факта слышит. Это состояние вернётся. Она это выучила уже за свою жизнь. Но наравне с тем выучила, как с этим быть. Как быть с собой, как совершать практически невозможное - по-крайней мере, то, что ранее казалось таковым - усмирять стихию. Она смирению отдаётся. Выдыхает устало и Машу крепче обнимает. - До встречи….