haven't i given enough?

— То есть, вот оно как? Ты спишь с кем хочешь, со своей этой практиканткой, а потом приходишь домой, как будто ничего не было? Губы были сжаты в прямую линию, голос низкий, глухой, будто сдерживал крик. Взгляд такой острый, прямой, словно пронзает насквозь, и в нём нет ни сомнений, ни попытки смягчить сказанное. Руки Маши чуть подрагивали, хоть она пыталась держать себя под контролем, не позволяя ярости взять верх. Ее слова звучали коротко и хлестко, как удары, которые не требуют повторения, потому что в них уже все сказано. Ебанная Нечаева. Гребанная эта Скворцова. — Знаешь, Ксюш, — голос Маши дрожал, но не от слабости, а от ярости, сдерживаемой лишь из последних сил. Она кусала губы, словно пытаясь остановить себя, но всё-таки выплюнула, — каждый раз тебя вижу, а ты, опускаешься все ниже, — Ксюша, смотрит на Машу в упор, — хотя казалось бы, куда уже. — Маша, хватит. — Не хватит. Ты выслушаешь меня до конца. — слова отдавались эхом в комнате, а руки Ксюши тряслись, прям как Машин голос, — Ты самая жестокая эгоистка из всех, кого я когда-либо знала. Ни секунды не хотела бы я на тебя тратить, если бы можно было вернуться назад. Ксюша смотрела перед собой, взгляд стеклянный и отрешенный. Она словно перестала видеть все вокруг, даже Машу, только ее слова визуализировались перед ней. Ее брови чуть дрогнули, но выражение лица оставалось пустым — не злость, не обида, а холодное, оцепенелое непонимание. Только слегка дрожащая челюсть выдавала, что слова попали куда-то глубже, чем она была готова признать. — Все? — хрипло, почти шепотом. Она резко наклонилась к Маше, перехватывая ее голову руками, крепко, решительно, так, чтобы та не смогла вырваться. Губы Ксюши касались ее грубо, почти отчаянно. Маша пыталась отвернуть голову, пытаясь уйти от поцелуя, но Ксюша держит ее, не позволяя отступить. Их дыхания смешивались, а напряжение в комнате стало осязаемым, как удары сердца, слишком громкие, слишком частые. Как будто воздух сейчас перекроют. Обеим. Маша резко вырвалась, с силой толкая Ксюшу от себя. Движение было порывистым, почти автоматическим, но силы она явно не рассчитала. Ксюша отлетела назад и с глухим стуком ударилась спиной об угол стола. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Маша замерла, а руки, которые только что оттолкнули Ксюшу, остались напряженно вытянутыми, будто она сама не ожидала от себя такого. Ксюша медленно выпрямилась, прижав руку к месту удара, но не отвела взгляда от Маши. Ее лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, только чуть прищуренные глаза выдавали напряжение. Маша стояла на месте, сжимающая и разжимающая пальцы, будто пытаясь выплеснуть остатки ярости. Её лицо перекосилось. — Это все, на что ты способна? Маша мотнула головой, ее лицо исказилось смесью злости и отчаяния. — Не смей, — прошептала она, голос сорвался, но руки подняла, как будто снова готовилась защищаться, — Нечаева, просто замолчи. Ксюша сделала полшага вперед, всё так же смотря прямо на Машу. Комната наполнилась гулкой тишиной, в которой напряжение висело, будто воздух стал слишком густым. Резко сократив расстояние между ними, Нечаева снова хватает Машу, наклоняясь, чтобы поцеловать ее. Но на этот раз Маша не отступила. Её руки мгновенно перехватили инициативу — толкнув Ксюшу спиной к стене, сильно и без колебаний. Взгляд Маши горел яростью и чем-то более глубоким, первобытным. Она прижала Ксюшу, захватывая ее лицо, а потом резко наклоняется и впивается зубами в шею, больно, жестко, так, что Ксюша почти вскрикнула. Нечаева тяжело дышит, сжимая плечи Маши, не делая ни единого движения, чтобы сопротивляться. «Пусть» — думает Ксюша. Злость Маши трансформировалась — из холодной и разрушительной она стала горячей и напряженной. Ее движения оставались резкими, будто она не до конца отпустила ярость, но в них уже не было только гнева. Это был порыв — необдуманный, смесь противоречий: злость, обида, желание. Ксюша почувствовала, как руки Маши больше не толкают, а удерживают, лишь бы не дернулась. Но даже в этом удержании все ещё угадывалось напряжение, будто Маша боролась с самой собой. Маша наконец отстранилась, ее дыхание было неровным, а взгляд метался — она не смотрела прямо на Ксюшу, как будто боялась, что ее глаза выдадут больше, чем нужно. Злость не исчезла полностью, но теперь она смешалась с горечью и растерянностью. — Ненавижу тебя за это. Архипова рывком расстегнула штаны Ксюши, все также прижимая своим телом ее к стене. Комната была наполнена тяжелым молчанием и прерывистым дыханием обеих. Воздух казался почти осязаемым от напряжения. Ксюша стояла прижатой, не в силах двигаться, тело как будто не могло отпустить ни одной эмоции, пронзившей ее. Даже не сняв штаны, рука Маши проникла под трусы, и пальцы вошли внутрь, сразу резко начав двигаться, чем вызвала сдавленный полустон - полухныканье от дискомфорта. Ксюша думала, что «пусть, возможно это то, что Маше сейчас надо», а Маша не думала, Маша, сама того не желая, отпустила себя и свою злость, буквально вдалбливая ее внутрь Ксюши. Маша груба, груба так, как никогда раньше Нечаевой не удосуживалось видеть, не только в словах. Нечаева лишь старалась подавить писк, от каждого укуса на шее и плечах, сама щеку свою кусала. Только глаза Ксюши выдали ее, что больно, даже не физически: Машу такую больно видеть. И Архипова, которая старалась не смотреть в глаза, видит это на секунду, и резко вытащив пальцы и делает два шага назад. В ужасе от себя. В ужасе от того, что происходит. Ее грудная клетка резко вздымалась, а руки — слегка дрожали: оставшийся контакт выжигал изнутри. Маша вздохнула и, не встречаясь с ее взглядом, еще отошла на шаг. Она казалась все более отстраненной, словно это мгновение разрушило не только их пространство, но и что-то внутри нее самой. — Уходи, — произнесла Маша, ее голос звучал хрипло, почти срываясь, как будто слова вырывались через силу. — Почему ты? Почему тебя я полюбила? Ее взгляд был растерянным — смесь гнева, обиды и невозможности понять. Она не искала ответа, скорее, это был вопрос, который она задавала сама себе. Она стояла, сжимая кулаки, но в этих словах была какая-то беспомощность, как если бы сама эта боль парализовала ее. Ксюша не ответила. Она стояла, как будто ее чувства были заблокированы, и все, что она могла сделать, — это глубоко вдохнуть. И хотя она не говорила ни слова, ее молчание говорило за нее. — Не знаю. — спустя время ответила Ксюша и направилась в коридор. Вещи, видимо, собирать.