« Запись сотая »

«— Запись сорок один. Приветик! У нас тепло. Лето жаркое, а с моими родными оно еще ярче и теплее. Ха-ха, Рон в кадре., скажи что нибудь! — Что‌? — Скажи что нибудь. И помаши! — А. ну привет. У нас тут классно. Гермиона сегодня меня будет учить новым заклинаниям. Опять будет ворчать. — Рон! С кем ты там говоришь? — Мы с Рут записываем видео для потомков на ее маггловский предмет. — Это камера, Рон. Ладно, иди к Герми, не буду мучить. — Черт! Мучает только она. Я б посидел с тобой ещ… — Рон.! — Иду… — Ха-ха, удачкии. Вот весело у нас. Так и всегда.» «— Запись сорок пять. Мы с ребятами идем закупаться на новый учебный год. Пятый курс дело уже серьезнее других. А вот и мои любимчики-и-и! Мальчики, ну-ка. —Рут, ты снова за свое? — Да, куколка, вот скажи, что это? — Представьте, как будет интересно через годы смотреть нам повзрослевшим, нас маленьких. — Я не маленький. Мне 16, солнце. — Помню, Джорди, помню. Но все же, улыбнись, как ты это делаешь всегда. Нет. не так, Джорджи. Ты так не улыбаешься. — Откуда знаешь, как я улыбаюсь всегда? — Мерлин, братец, говоришь так, будто вы не засматриваетесь друг на друга каждый раз и не лыбитесь друг другу. — Вот так, да, Джорджи. Умничка. Теперь у меня есть видео где ты краснеешь и улыбаешься. Спасибо, Фредди. — Идиот, Дред. Я тебя прикончу. — Не за что, малышка, только кажется у братца серьезные намерения не только на тебя… — Вх-вх-вхе-ххе. ну все, Джордж догоняет Фреда. Вон, бегут. Видно? Я приблизила на максимум.» «— Запись пятьдесять. У нас скоро Святочный Бал и угадайте с кем мы идем? Паба-ам! Джорджи и Фредди наряжаются, как истинные принцесски. Даже у зеркала они крутятся дольше, чем я. Мне кажется не справедливо. — О нет, солнце, убери камеру! Я ведь волосы не уложил. — Так вот о чем они беспокоятся, ха-ха. Ладно, выйду, выйду. — Малышка, ну не обижайся, просто мы не хотим через 10 лет смотреть, какие мы были лохматые. — Эй! Дред, поаккуратнее. Целуй ее исключительно в щеку. — Не злись, братец. — И не подмигивай на камеру! — А я все равно подмигну. Подожди в гостинной, малышка. — Вот такая у нас играет ревность Джорджика. Придется тут сидеть, поскольку они закрыли дверь в комнату на ключ. Ой, мне ведь самой нужно переодеться. Они ведь как дети, их пока не соберешь, сама не соберешься. Сниму бал через часик.» «— Запись пятьдесят, часть вторая. Я на Святочном Балу в компании самых лучших мальчиков. — Что ты там шепчешь в сторонке, малышка? Идем, возьми свой бокал. — Тут безумно красиво. Я просто поверить не могу, что это наш обычный Зал. — Рут, пойдем, давай брудершафт! — Черт, портят такие кадры. Иду! Ну ладно, пока, хах.» «— Запись номер пятьдесят шесть. Этим летом я снова поеду в Нору. Мое приглашение активировалось еще в октябре. Но что говорить про лето? Впереди целая весна. Кстати, две недели назад, на День Святого Валентина, я получила семь открыток. Представьте себе! Ох, Фред с Джорджем были не в восторге и проводили беседы с каждым. Мне ведь теперь никто больше ничего не подарит, зная, что за мной оба близнеца Уизли. Дурачки они. Но мои. Я их люблю. Только главное, чтобы запись не попала им в руки, а то действительно решат, что я их люблю. Но вы ведь поняли, что я их взаправду очень. — Котенок, ты не видела. Оу… Помешал? Чем занята? — Джорджи, я снимаю. — Там можно отключить звук? — Звук?. а, да, конечно… Сейчас. — М? Что ты хотел? — Люблю тебя. » «— Запись пятьдесят девять. Вчера был день рождения моих любимых рыжиков. Я договорилась и устроила пикник на поле для квиддича. Вы можете представить? Все поле. И все было наше. Это был их праздник, но я им благодарна, за то, что именно в этот день они появились, чтобы озарить этот мир и встретить однажды меня. Правда. Скоро уже лето и. еще одно лето будет в нашем распоряжении. У меня куча планов с этими двумя. Вот, сейчас… Так, первое: встретить рассвет в домике на дереве, второе: испечь для всей семьи печеньки с предсказанием, третье: пойти на речку, взяв сливочного пива и вишни… ..... Двадцать четвертое: сделать капсулу времени и закопать на нашем месте. и много еще всего. Дальше читать? » «— Запись шестьдесят шесть. Мы с папой перестали поддерживать связь. Наверное у него много дел, кроме меня. Уже третье письмо, а ответа нет. Джорджи с Фредди меня радуют одним своим присутствием. А я люблю их. Не знаю, что будет завтра, но точно будет лето. Ведь сейчас только пятое июля. Кто знает, буду ли я что-то для них значить шестого и что с нами будет седьмого. Я никогда не могла подумать, что встречу когда нибудь таких людей, как они. Я раньше никогда такого не говорила на камеру и просто смеялась, снимая все подряд. Кажется я взрослею и учусь любить. Хотя, думаю, я всегда это умела. Просто было некого. Они мне заменили мир, но я не могу все это сказать им. Боюсь, они не поймут. Или поймут это, как шутку. А это еще хуже.» «— Запись восемьдесят два. Со мной что-то не так. Что происходит.? Я не говорила никому, потому что мне кажется, что это что-то страшное. По ночам я задыхаюсь, мне не хватает воздуха, и уже второй раз я начинаю кашлять кровью. Недавно, мне пришлось в тайне от тети Молли застирывать полотенце в холодной воде, поскольку я закрыла рот рукой, прислонив его к губам, боясь, что кто услышит эти хриплые, дряблые звуки. Я сама начала бояться своего кашля. Он выходит душераздирающим, а сама я чувствую, будто готова вместе со всем выплюнуть в раковину свои внутренности. Первый раз я неосознанно разбудила Гарри, чьи покои, разделенные с Роном, были около ванной комнаты. Он чудом поверил, что я просто пила воды и ела вишню, поскольку захотелось и подавилась косточкой. Он на утро никому ничего не сказал. Мы стояли потом на балконе и разговаривали про меня и близнецов. Гарри с Герми и Роном, оказалось, давно заметили нашу связь и разговор об этом успокоил меня, заставив забыть об этом инциденте, связанным с кровавым кашлем. И сказать Гарри правду было бы намного ужаснее и безумнее, чем походы ночью и застрявшие косточки. Тем не менее, все повторилось и теперь мне страшно.» «— Запись восемьдесят восемь. Я уже без приветствий. Уже новый учебный год. Мне уже шестнадцать, а Джорджи и Фредди по восемнадцать. Время летит быстро… Поверить не могу. Отец так и не отвечал, да и я больше не писала. Честно, не вижу в том надобности. Наверное, я больше не нужна. Моя неопознанная болезнь развивается. Мне все тяжелее и тяжелее дается кашель, раздирающий горло. Я не могу объяснить, это происходит случайно. Мне не с кем об этом поговорить, поскольку я чувствую, что это что-то страшное и не хочу пугать близких. Мне кажется, будто что-то пожирает меня изнутри. Это что-то по истине ужасное. Я рада, что мальчики ничего не замечают, иначе я просто упаду в бездну перед ними. А вдруг это заразно? » «— Запись девяносто пять. Хм… такое ощущение, будто я считаю до ста в ожидании чего-то. А что будет после сотни? Я не знаю. Не знает никто. Я в самом деле медленно теряюсь, как отец. Ни Джордж, ни Фред, благо, не понимают, куда я убегаю изредка между диалогами. Они не знают, как в отдающем гнилью, самом дальнем туалете, я выплевываю внутренности вместе с кровью. Кажется, мне хватит перенервничать, чтобы умереть. Я боюсь. Я боюсь за мальчиков. Я их люблю. Я боюсь что будет дальше. Я не хочу, чтобы они страдали и посвящали жизнь мне: гниющей заживо и хрипло дышащей и бьющейся временами к конвульсиях, в лужах своей же крови. Что происходит.?» «— Запись девяносто шестая. Она будет короткая. Я записываю все реже, говорю все короче. Мы с Фредди и Джорджи здорово сегодня погуляли у озера. Это было прекрасно. Проводить с ними время это по истине самое лучшее, что может со мной случится сейчас. » «— Мне пришло письмо от… А, точно, запись девяносто семь, тринадцатое ноября. Мне пришло письмо от отца, но писал кто-то другой. Другим почерком, но об отце. Он занят, он не может отвечать. Звучит максимально бредово и кажется, что я не верю. Письмо было коротким. Даже очень. Мне не хватило этого, ведь там даже не сказали как он, как его здоровье. Я отправила уже шесть писем тем же адресом. Все улетели с совой, опять попали кому-то в руки, но ответа, так же, как и в те три раза, не последовало. Черт, что творится.? » «— Запись девяносто восемь. Во мне ожили бабочки. У меня был первый поцелуй. Он поцеловал меня, когда мы одни гуляли на том же берегу, у того же озера. Это было просто невыносимо, как прекрасно. Хотелось никогда его не отпускать, ведь он ласкал с непонятной мне любовью и теплом. Мне было холодно и я грелась в его объятиях. Он грел своими большими руками, гладил шеки длинными пальцами, смотрел в глаза. И я умирала от его любви… Скоро Рождество. Обожала это время раньше. Не знаю, как сейчас. Но хотелось бы провести его с ними. Не важно где. Не важно при каких обстоятельствах. Хочу с Джорджем и Фредом. » «— Запись девяносто девять. Рождество прекрасно. В подарок я получила еще россыпь поцелуев в комнате моих рыженьких близнецов и новую камеру. Черт знает, где они ее откопали, но она явно дорогая. К черту эта камера, честно. Поцелуев Джорджи, закрывшегося со мной в их с Фредом комнате, было бы достаточно и это был бы лучший подарок и больше не нужно. А в прочем… чувствую себя ходячим мертвецом. Кашель не прекращается- все только хуже. Он дерет мне легкие, царапает кишки об ребра. Это невыносимая боль. Мое горло раздражжено так, что даже кислый яблочный пирог и горячий чай я не могу спокойно пить. Мне тяжело. Но мальчикам будет еще тяжелее, если я расскажу. Все будет хорошо, я знаю. Только позже. Ведь жизнь циклична: за кризисами, у магглов часто происходят приросты, маги на вечных качелях, у нас все так: падения и взлеты. И у меня будет так же. У нас будет так же.» «— Запись сотая. Снова письмо. Вот оно. Спустя пол года ожидания, когда я уже обо всем забывала, мне пришло письмо. Да, мне снова пришло письмо от отца. Вернее… не совсем от него. Но оно о нем. Там снова писали от третьего лица корявым почерком, что. В общем папа мертв. Оказывается, он погиб еще больше полутора года назад, до того как я отправляла письма пачками. Многие возвращались непонятным образом, будто сову разворачивали обратно. И только те три, первые, ушли в неизвестном направлении, неизвестному адресату, попали, скорее всего, в чужие руки. В письме мне написали, чтоб я не отправляла больше писем отцу и что он больше никогда не ответит. Я сказала бы, что мне плевать. Если бы снова написали, что он занят и не хочет отвечать. Но он мертв. И как умер мой отец, мне не ответят. Никогда. И я никогда не узнаю. Ведь из корня: я не знаю, где он был до этого, с кем связывался, какая работа и какие люди его окружали. Я получила его буквально час назад и сижу уже час так. В немом одиночестве. Я не чувствую ничего. Отца не было со мной три года. И впринципе при жизни его нет уже год с лишним. У меня не осталось никого. Из Бекфордов осталась я одна. Рут Бекфорд. Звучит максимально ужасно. Черт… Папа. Почему все так.? Кх… кхах… Простите, чертов кашель. Кажется, я снова получила нервную нагруз… кхм, кх… Боже, снова эта кровь. Мне нужна тряпка, ребят, я сейчас. Мгхм… мгх… — Рут? Все хорошо? Ты там одна? , можно зайти? — М-м — Можно? — Нет, Фред, пожалуйста! Км… Не входи! — Что то не так? — Мм… нет, все хорошо, я сама к вам выйду через минут пять.» Видео закончилось. Оно было последнее. — Моя малышка, -вздохнул рыжий парень, откинув голову на изголовье дивана, застеленного клетчатым пледом. — Ее нет уже четыре года. Сейчас ей было бы двадцать, — тихо говорил, идентичной первому внешности, юноша, бродящий по комнате и перекладывая вещи с места на место, не зная чем себя занять, лишь бы не разрыдаться. Их окружали коробки, в которых было не менее всякого интересного. Эти двое только недавно заехали в эту квартирку, наконец забрав из Норы все свои вещи, начав новую и взрослую жизнь, продолжая работу в магазине. Камера, принадлежащая ранее девушке, была найдена в одной из коробок и сейчас вернула к ним слишком много воспоминаний из прошлого, которые они все эти годы пытались выдолбить из мозга и сердца, лишь бы вновь не впасть в отчаяние.

* * *

Она отключилась камеру, небрежно отодвинув ее, схватившись за стол. Дыхание снова перехватило. — Скажи, ты снова записывала видео? Рут? Рут, ответь! — в страхе за девушку, парень начал колотить дверь кулаками, часто прислушиваясь, — Малая, я войду, если сейчас же не откроешь! Я сломаю дверь и замок, если ты…- его прервал громкий и глухой стук, за которым последовала умопомрачительная тишина. И страх окатил Фредерика, как из ведра ледяной водой, заставив кричать сильнее, не слыша при этом больше ни хрипа, ни кашля, — Что у тебя там упало? Маленькая? Рут?! — он ошарашенно стал оглядываться в поисках помощи и завидев брата, закричал, — Фордж, помоги открыть дверь! Там Рут! — услышав ее имя, тот стремительно сократил расстояние бегом, компенсированным высоким ростом и задергал ручку двери. — Что случилось?! — Да я откуда знаю? Она закрылась и записывала видео на камеру. Резко начала кашлять, что я с конца коридора услышал, — он продолжал стучать усердно, но уже скорее от безысходности. — Чертова дверь.- палочек, как назло рядом не оказалось, ведь был уже поздний вечер и они лежали в спальне парней, смирно «отдыхая» на тумбе. Благо, навык взламывания дверей, который практиковался на кабинетах профессоров, в попытках стащить ответы экзаменов, сработал быстрее, чем какой либо другой и вполне удачно. Замок щелкнул, — Есть. — Входи! Они вломились туда, чуть ли не на ходу подлетая к лежащей, бездыханной девушке. Рядом, на половицах и ковре, виднелись свежие капли крови, смешанные со слюной. Рукава и ворот желтого свитера, с вышетой с любовью буквой «R» посередине, были испорчены кровавыми пятнами, которые она явно оставила, пытаясь заглушить свой гортанный кашель. — Рут! — один из близнецов упал рядом, гладя ее по голове, кладя ее к себе на колени, — Солнце? Солнышко, слышишь меня? — Мерлин, малышка, — Фредерик осматривал ее тело, схватив себя за волосы, чуть ли не сдирая из с себя, — что за чертовщина, откуда кровь? — он погладил щеку девушки, вытирая с губ алые следы, чувствуя противное жжение в глазах. — Она кашляла ей. Это эпилепсия, — глаза младшего испуганно глядели, осматривая бледное лицо, на котором уже не было румянца, гладя дрожащими руками платиновые волосы, — Маму зови! — Почему она молчала то?! — вскочил яростно Фред, по пути к двери сметая с полок книги, — Побудь с ней, а позову маму, — без эмоций, опустошенно бросил он через плечо, стукнув рукой по стене, около двери. Как только брат скрылся, Джордж не смог не разрыдаться, прижимая в объятиях девушку к своей груди. — Как же я себя ненавижу! Я же знал, что что-то не так! Почему ты молчала, мой котенок?! О боже, я ненавижу себя, за все! Я жить не смогу без тебя, -рыдал он, роняя слезы, — Я знаю, что тут мама не поможет, тут уже никто не поможет. Просто братец навел бы суету и… не хочу, чтобы кто-то видел мои слезы, — Джордж истерично мотал головой, отрицательно и гладил девушку по голове, отдавая в этих прикосновениях всю любовь и нежность, — Хочу чтобы только ты их видела… Чтобы они были для тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя! Пожалуйста, вернись ко мне. Я умру за тебя. Я не хочу жить в мире, где нет тебя. А Фред не сможет жить без меня. Ты ведь… Ты ведь знала это так прекрасно, отчего же ты тогда лежишь на моих коленях мертвая?! — крики парня слышал весь дом. Вся Нора слышала, что Рут сегодня вздохнула последний раз. Сегодня она записала последнее видео на камеру. И больше ее смеха тут не будет. — Ты не скажешь больше, свое «улыбнись, я снимаю», мы больше не ляжем на траве, ты больше не засмеешься громко от моей глупой шутки и не дополнишь ее своим продолжением, после продолжения Фреда. Ты больше не дополнишь мою жизнь, — его голос резко стал тихим-тихим, — Я ведь жил в одну третью. Одна для меня, одна для Фреда, одна для тебя… Я состоял из тебя, Рут, — шептал тихо Джордж, даже не слыша мольбу матери отойти. Рон и Фред пытались силой увести его, но парень ничего не слышал. Никого в этом мире больше не будет для него ярче Рут. Никто не заставит его жить дальше, как заставляла она. Джинни стояла в дверях, не осмеливаясь пройти к толпе Уизли. Сзади подошла Гермиона, обнимая ее, заставляя закрыть глаза и уткнуться в плечо, рыдая навзрыд, захлебываясь в слезах. Грейнджер тоже не могла сдерживаться, отчего они недолго постояв, ушли в комнату, проводить остатки этого ужасного вечера. Следующую неделю и больше, младшая Уизли не будет выходить из комнаты, принимая еду лишь от подруги и лежа в кровати, все еще слыша бормотание Джорджа, который бредил и разговаривал с мертвой в тот вечер и последующие. Он рыдал через стену и эти всхлипы были слышны почти во всей Норе. Фред разгромил свою половину комнаты, срываясь и крича, пока Джордж сгорбившись, смотрел в пол, сидя на своей кровати. Билл колол весь следующий день дрова на заднем дворе, не желая видеть страдания семьи. Он и сам знал Рут, как добрую и веселую девушку, принимая ее за вторую Джи. Гермиона была с младшей Уизли все это время, а Гарри уехал, сказав лишь, что вернется позже. Рон же заперся в комнате, принявшись читать все книги, которые он впринципе не читал никогда, а когда ему была предложена еда, от нее он отказался, объяснив коротко, что ему сейчас ничего не полезет. Молли тихо плакала, а Артур изо всех сил пытался не подать собственной горечи и обнимал сидящую на кухне и рыдающую жену. Она была ей слишком близка, как вторая дочь. И она рыдала, как рыдает мать, потерявшая ребенка. Рут похоронили на том же кладбище, что и родителей Гарри когда-то. На могиле Джордж сидел часами, часто прилетая на метле туда в одиночку и самостоятельно, не говоря никому, куда направляется. Он потерял душу, веру и надежду, и похоронил их вместе с девушкой. Прошло 3 года. Всем со временем становится легче, но то, что смерть, буквально, одной из Уизли, оставила большую трещину в жизни всех… было самой горькой истиной. Смириться у них получилось совсем не в одно время. Первым был, как не странно, Гарри. Хотя, скорее всего, он просто сделал вид, чтобы те, кому было больнее всего, отпустили боль в могилу, вместе со всем. Рон был вторым, наверное, поддержав друга. Герми и Джинни успокаивались медленно, но правильно; уводя темы своих разговоров, в совершенно далекие от Рут. Это помогало. Наверное потому, что Рут сама бы разговорила их на что-нибудь другое, лишь бы они не грустили. Так она делала всегда. Как и было понятно, Молли и близнецы не желали отпускать ее из жизни вообще. В частности Джордж.

* * *

Глаза миссис Уизли, стоило ей услышать что-то, что было связывало с Рут, наполнялись слезами и она уходила. Фред просто молчал, понимая, что вот-вот сорвется, а Джордж все чаще проводил время один, прося, чтобы его не трогали. Уходил в лес, в поле, смотрел на водную глядь озера. Думал много, даже слишком. Его все сильнее интересовало творчество и не понятно от чего так. Он что-то рисовал, а после, как рассказал, в письме для Гарри, Рон, топил рисунки и письма на озере, куда они часто ходили с Рут, чтобы уединиться. Рон сходил туда однажды без никого и увидел ошметки бумаги с растекшимися чернилами, плавающие и бьющиеся об берег. К сожалению, мало что можно было разобрать и невозможно было взять лист в руки, ведь он распадался, пропитанный и размокший в воде. Рон замечал, что брат такие походы делал часто. Иногда сбегал вместе с сумкой, прыгая с окна на улицу и уходя в сторону леса, на восток. Там он мог пробыть ночь, ведь рано утром, встретив ранний рассвет, возвращался, двигая стоги сена и залезая с их помощью на подоконник своей комнаты. Видеть мучавшегося брата было ужасно. Но ужаснее было прочитать случайно одно из его стихотворений, как это случилось с Фредериком. Он вошел в комнату, где не было брата. Опять он пропадает где-то… не может смириться с гибелью Рут. Так же, собственно, как и сам Фред. Но отчего-то младшего, ему было жалко больше и мучался он значительнее. Все таки любил ее… На столе Джорджи снова безобразно разбросал свой пергамент. Фреду ничего не оставалось, как самому убрать бумаги со стола, чтобы ему самому нашлось места где поработать. Он сложил в стопку чистые листы, убрал мусор, хотя таким всегда занимался Джордж, привел в порядок внутренние ящики в столе. И все бы ничего, только вот стопку, сложенную аккуратно, Фред нечаянно смахнул рукой, в попытках открыть окно. Все рассыпалось на полу, а остатки так и вообще сквозняком в конец комнаты, к двери, сдуло. Фред шумно и раздраженно вздохнул, поднимая бумаги, после чего пошел за остальными, валяющимися уже по всей комнате. Он наклонялся, поднимая пергамент, пока его не заинтересовал один: с самым аккуратным почерком близнеца, где написанное, видом, походило на письмо.

Кому мог писать Джорджи? Брату стало интересно.

Он поднял лист и сел на одну из двух кроватей, стоящих на двух разных половинах комнаты, у параллельных друг-другу стен. Его глаза увлеченно бегали по листу, пока скулы не напряглись, крайне заметно. «Здравствуй, Рутти. Как твои дела, мое солнышко? Надеюсь, ты обрела покой и встретила там отца. Я долго думал, что было бы, если б ты была жива? сейчас. со мной… От моей души уже несет гнилью за километры. И в том виновата лишь твоя смерть, что жрет меня изнутри, выворачивает наизнанку, сжигает все к чертям феерверками и бенгальскими огнями, издеваясь, делая дыры в сердце. Ты не представляешь, как мне тебя не хватает и как хочу тебя обнять. Просто на минуту увидеть и простоять минуту, держа тебя в своих объятиях. Я написал тебе стих. Все стихи посвящены тебе. Все они принадлежат тебе… Я слышу стук в душе бездонной, Что эхом громко раздавался И в комнате он этой белой, В стенах, навеки затерялся. Теперь сижу я одиноко, Меня тот стук сопровождает — Стук сердца как-то одиноко, В моем сознанье пропадает. Я сделал вдох, почуя ландыш, Твой запах, что родной до боли, Меня заставил задохнуться, И чувства вновь играют роли. Безмолвно руку опустил я, И в волос пальцы запуская, Я вновь почуял твои руки, Что часто так меня ласкали. Когда лежали на траве мы И любовались облаками, Тогда казалось беззаботно, Мы друг о друге забывали. » Дочитав, Фредерик всхлипнул, поскольку его снова накрыли воспоминания о девушке. «Рутти». Так ее звали только близнецы, ведь это они придумали милую форму Рут. Черт. Это было чертовски больно. И Фред представить не мог, как больно было брату…

* * *

Близнецы решили съехать, ведь их комнаты стали им совсем не по размеру и сейчас туда все чаще приезжают Рон с Гермионой, и Гарри с Джинни. Фред и Джордж решили, что там они уже не чувствуют себя, как дома. Их магазин приобрел популярность за маленькое время и сейчас, туда каждый раз съезжается магический мир, в частности подростки, какими они сами были когда-то, чтобы купить чего-нибудь интересного для нового учебного года. Ведь их идеи с каждым годом менялись и становились все совершеннее и совершеннее. Сейчас, их квартирка была на половину пуста и уставлена коробками со всяким барахлом, забранным с Норы, и незаконченным товаром для магазина. Разбирая одну из них, Джордж побледнел. Его руки задрожали, а на взгляд брата, он вытащил из коробки камеру, завернутую в свитер с вышитой буквой «R». Джордж медленно сел на диван, стоящий прямо за ним, застеленный пледом и включил камеру, нажав на кнопку питания. Батарея оказалась на половину полной и даже не расходовалась за все это время. Самым первым было видео, подписанное, как запись 41 и после этого они были не последовательными. 41, 45, 50… Уизли смотрел не мигая, иногда проводя пальцами по экрану, гладя появляющееся лицо девушки в кадре. — С ума сойти, — шептал он не отрывая взгляда, пока картинка мелькала, а рядом сидел неподвижно Фред, — Как живая. Сначала оба улыбались, но чем ближе было к концу ленты, тем тяжелее было смотреть и слушать, ведь они оба знали, к чему близится все, и что девушка на этих записях еще не знала, что с ней случится через пол месяца, неделю… «Рут? Все хорошо? Ты там одна? , можно зайти? » «Нет, Фред, пожалуйста! Км. Не входи! » Из камеры послышался ее кашель, хрип и глухие удары, которые говорили о ее попытках найти опору для себя. Запись закончилась, отключенная 3 года назад самой Рут, чувствующей близкую смерть. — Моя малышка, -вздохнул Джордж, тихо роняя слезы, стекающие ручьями по его лицу и ее, откинув голову на изголовье дивана, застеленного пледом. — Ее нет уже четыре года. Сейчас ей было бы двадцать, — Фредерик бродил по комнате и перекладывал вещи с места на место, не зная чем себя занять, лишь бы не разрыдаться вместе с братом, — Зачем я послушал её тогда? — хрипло спросил сам себя старший, смотря куда то сквозь камеру, чувствуя себя виноватым в смерти самой близкой подруги. — Потому что ты любил ее не меньше меня. — Нет. Никто ее не любил больше тебя, братец, — бросил через блечо, стоящий лицом к окну Фред, — И она никого больше тебя не любила. После этих слов, Джордж и вовсе опустил лицо в ладони, закрывая его руками и разрыдался. «Никто ее не любил больше тебя. И она никого больше тебя не любила.»