Я иду к тебе

Могила была опрятной и ухоженной. Около обоих надгробий горели свечи, лежали светло-кремовые розы — свежие, чуть прихваченные мартовским морозом, камни были очищены от листьев и мха. Надписи читались ясно: Эрвин Смит, 813 — 850. Леви Аккерман, 816 — 865. Армин смахнул с камня единственный прошлогодний листик. Три года назад, уезжая в Хизуру с дипломатической миссией, он опасался, что без него могила обветшает, но нет: если верить Микасе, не пришлось даже никого уговаривать. Командующего и капитана считали героями и помнили. Быть погребенным рядом с командующим Эрвином попросил сам Леви, чувствующий приближение смерти. Сказал: похорони меня рядом с ним. Дни, когда Леви умирал, слились в памяти Армина в невнятную мешанину печали и усталости, но отдельные моменты помнились ясно. Болезнь развилась стремительно; врачи, которых привез из Хизуру перепуганный Армин, предлагали операцию, но Леви отказался наотрез, не слушая ничьих уговоров. Сказал: я и без того слишком зажился. В последнюю неделю он почти не вставал. Армин, Микаса и Габи с Фалько дежурили у него посменно: приносили еду и книги, делали уборку, помогали переодеваться. Армин рассказывал новости разведкорпуса или читал вслух. Иногда — просто сидел, наблюдая за милосердным сном, в который Леви погружался после приема хизурийских микстур. И, может быть, под действием тех же лекарств или под влиянием болезни, которая изломала тело и подбиралась к разуму, в последние дни Леви впадал в беспамятство и говорил. Армин в тот вечер принес ужин и сменил Микасу. Леви дремал; Армин оглядел комнату: пора было делать уборку, и он как раз захватил с собой все необходимое, чтобы прибраться, пока Леви спит. Но перед тем, как взяться за дела, Армин присел в кресло у кровати и поправил одеяло, а Леви вдруг открыл глаза и посмотрел прямо на него. На лице было написано осуждение, заставившее снова почувствовать себя неумелым новобранцем, но в следующую секунду Леви улыбнулся так ласково, что Армин опешил. Ни разу в жизни он не видел у Леви такой улыбки и даже не подозревал, что лицо капитана — брезгливое или скучающее, задумчивое, взбешенное, какое угодно, только не ласковое, — способно выразить подобные чувства. И уж тем более — что Леви улыбнется ему. А капитан тем временем схватил его руку и прошептал: — Эрвин. Армин молчал в замешательстве, и Леви продолжил: — Ты опять засиделся за своей работой и не спишь. Ты же обещал… — Леви… — Армин попытался отнять руку, но капитан держал крепко и смотрел все с той же незнакомой и очевидно не предназначенной для посторонних нежностью. — Леви, это я, Армин. Похоже, Леви не слышал, оставаясь в плену своей иллюзии, потому что заговорил торопливо и горячечно: — Представь, сегодня они научились выполнять вращение… нет, из меня дерьмовый учитель, Эрвин. Я ждал, чтобы рассказать тебе. Приготовил тебе чай. Тебя опять задержал этот столичный болван? Нужно было прервать его и уйти. Но и сами слова, и смесь обычного недовольства и неожиданной, обескураживающе интимной откровенности заставляли затаить дыхание, и Армин слушал, испытывая одновременно жгучий стыд и жгучее любопытство, а Леви продолжал стискивать руку и говорил. — Давай посидим еще, без нас не начнут… я скучал по тебе, любимый. Вот оно что. Недостойный интерес оказался вознагражден сполна, но Армин не мог сказать, что слишком удивлен. О том, что капитан и командующий очень близки, в разведкорпусе знали. Ходили слухи, что они больше чем друзья. Армин видел это лучше многих, потому что постоянно заставал Леви у командующего, но тогда, в свои пятнадцать, старался не задумываться об их отношениях, полагая, что это не его дело. Возможно, думал он, это была та же полумистическая связь, сила и проклятие Аккерманов, которая заставляла Микасу слепо следовать за Эреном. Но были и другие вещи, не замечать которые было невозможно: то, как они двое впускали друг друга в личное пространство и, похоже, даже не осознавали это; как невзначай прикасались друг к другу, когда находились в близком кругу разведчиков, — к плечам, к рукам, к одежде; как обменивались малопонятными обрывками фраз и взглядами и какими слаженными выглядели их движения в бою и на тренировках, как у людей, которые знают друг друга так давно и так близко, что понимают без слов. Выходит, в битве, стоившей разведкорпусу стольких жизней, Леви потерял не просто близкого друга. На Армина обрушилось осознание: все это время капитан оплакивал возлюбленного, и если бы Армин и те немногие, кого Леви подпускал к себе, были чуть внимательнее, это стало бы очевидно. И любопытство, и стыд отошли на второй план, уступив удушающему чувству вины. Леви, может быть, не выглядел слишком счастливым, не завел семью, отпугивая женщин преувеличенной суровостью, но он продолжал жить, несмотря на увечье: поддерживал общение с Армином, Микасой и их семьями, с другими разведчиками, помогал с обучением новобранцев обновленному разведкорпусу… он ведь даже открыл чайную лавку и делал успехи в торговле! И Армин, слишком занятый собственной жизнью, решил, что Леви в порядке. Конечно, капитан вряд ли принял бы помощь, потому что можно было сказать с уверенностью: все доверие, на которое Леви был способен, он отдал командующему. Но Армин и остальные должны были хотя бы попытаться!.. Железная хватка ослабла, но капитан продолжил удерживать руку Армина. Глаза — слепой и зрячий — искали что-то на его лице. — Я так давно тебя не видел, — голос дрогнул и сделался неуверенным, будто иллюзия, в которой рядом с Леви был тот, к кому он так стремился, начала истаивать. — Не уходи, ладно? — Леви, — прошептал Армин, с трудом выталкивая звуки из горла и молясь о том, чтобы Леви не вспомнил сейчас, как именно погиб командующий и что именно капитан, оказавшийся перед непосильным выбором, позволил ему уйти. Но воспоминания уже пробили брешь в стене утешительного безумия; лицо Леви, секунду назад заискивающее и тревожное, исказилось гримасой боли, и он всхлипнул, уже не обращаясь к Армину, а глядя куда-то за его плечо. — Почему ты меня оставил, Эрвин? Почему ты ушел? Армин плакал с открытым лицом, не в силах выносить чужую скорбь, но не способный уйти и лишить умирающего Леви его последней иллюзии. Леви затих и прикрыл глаза, будто слезы Армина — или того, кто явился из небытия, — ненадолго насытили горе. Губы, некогда чувственные и красиво изогнутые, а теперь изуродованные шрамом, сложились в улыбку, Леви зашептал что-то бессвязное и говорил, пока не уснул. На следующий день Армин возвращался к Леви с ужасом, ожидая, что снова придется слушать исповедь, не предназначенную ни для кого, кроме покойного, но болезнь как будто отступила, Леви выглядел лучше и был в ясном сознании, скупо и мрачно шутил, комментируя те новости, которые Армин пересказывал. О случившемся, похоже, он не помнил. Разумеется, Армин никому не рассказал о том, что услышал. Но был кое-кто, имеющий право знать: сам Леви. И Армин, который собирался делать вид, что накануне не произошло ничего особенного, решился. — Леви, я должен тебе кое-что сказать. Леви, который сегодня смог сесть за стол, поставил чашку и откинулся на спинку стула. Вопросительно поднял бровь. Армин продолжил: — Ты вчера вечером разговаривал… во сне. И ты говорил про командующего Эрвина. Я не должен был слушать… но я услышал. Прости, пожалуйста. Армин ожидал, что Леви рассердится, но тот печально усмехнулся и опустил взгляд. — Вот как… сукин сын постоянно мне является. Надеюсь, мы скоро увидимся и я смогу за это надрать ему зад. Армин рассмеялся и покачал головой. Несмотря на едкие слова, в голосе сквозила та же хрупкая нежность, что и вчера. Если бы знать раньше, что все так просто… — Расскажешь? О нем? Леви несколько секунд смотрел испытующе. Спросил: — Много я вчера выболтал? — Достаточно, — сконфуженно ответил Армин, чувствуя, как начинает пылать лицо. — А, теперь уже чего скрывать, — Леви поморщился и кивнул. — Дай-ка мне чайник. Армин подал чайник и помог налить кипяток, дождался, пока Леви обстоятельно размешает сахар. Наконец капитан попробовал свой чай и, видимо, остался удовлетворен результатом. Единственный зрячий глаз уставился на Армина, во взгляде сверкнула веселая ирония. — Ты знаешь, как мы с ним познакомились? Армин покачал головой. Он слышал о криминальном прошлом Леви, но не знал подробностей того, как судьба свела будущего капитана с разведкорпусом и командующим. — Тогда слушай. Я тогда был бандитом в подземном городе, а Эрвин — командиром отряда. Прекрасным, мать его, принцем с поверхности… Армин рассмеялся и подвинул ближе к себе свой чай. Похоже, его ждал интересный рассказ. Историй хватило еще на несколько вечеров: хоть Леви и почувствовал себя лучше, он быстро уставал, и Армин принимался читать ему новости и книги или просто сидел рядом, вспоминая о том, каким представал командующий Эрвин в его рассказах. Романтические моменты Леви описывал скомкано, в скупых выражениях, или пропускал их вовсе; не стал он говорить и о том, что Армин так боялся услышать — о трагическом финале. Просто сказал: остальное ты видел сам. И заговорил о другом, припомнив несколько коротких баек из тех времен, когда самой большой проблемой разведкорпуса была неизвестность, а капитан и командующий еще не знали, что их ждет и, по-видимому, были счастливы. Настаивать Армин не стал. Врачи предупредили, что улучшение может дать ложную надежду, но на самом деле это признак близкого конца; так и вышло. Закончив свою историю, Леви тихо угас меньше чем за сутки. Последние часы Армин и Микаса провели у Леви вместе. Капитан больше не говорил с мертвецами, и только в самом конце, прежде чем сделать последний вздох, улыбнулся светло и нежно, обращаясь к тому, кого видел только он, и произнес: — Я иду к тебе, Эрвин. Общее надгробие делать не стали: те, кто не желал открывать свою любовь при жизни, сохранили тайну в смерти. И только близкое соседство могил говорило о том, что здесь покоятся те, кто был друг другу дорог. Армин присмотрелся: несмотря на опрятный вид, камни начали заваливаться друг на друга. А значит, следовало найти мастеров и привести все в порядок.