IN MY MOUTH

Феликс сам не знает, как оказался в гей клубе. Нет, предыстория вполне понятна. Праздновали день рождения Бан Чана, и кому-то среди полуночной попойки пришла в голову гениальная мысль отправиться повеселиться. Феликс считал, что они и так вполне неплохо сидели в баре, но вот они уже бороздят утонувшие в ночи тротуары, а потом заворачивают на известную своим интересным содержанием улочку. Повсюду пестреют вывески, что режут глаза, неон, круговерть голосов и ярких, порой вульгарных одежд. Их в компании пятеро — помимо Феликса и именинника также Чанбин, поглядывающий на окружающее действо с подозрением, Минхо и Джисон. Последний упился настолько, что еле волочит ноги, безвольно повиснув на плече Ли. Сам Феликс тоже порядком захмелевший, а после сигареты так и подавно, но ясность ума еще при нем, когда он с сомнением пялится на вывеску. «Розовый фламинго» не внушает доверия, с какой стороны ни посмотри. Чан первым направляется в заведение уверенным шагом, и остальные ребята подтягиваются вслед за ним. Приходится заплатить за вход, за что каждый получает по билетику на бесплатный напиток. Зал оказывается набит людьми. Вернее, мужчинами разного возраста и на каждый вкус. Музыка бьет по ушам так, что хочется прикрыть их руками, но даже это не спасет. Они кое-как гуськом протискиваются к бару. — Почему нельзя было пойти в обычный клуб? — орет что есть мочи Чанбин в попытке продраться сквозь плотную завесу из музыки. — Так веселее, — беззаботно отзывается Чан, тоже пытаясь перекричать музыку. Феликс сомневается, стоит ли ему еще пить, но все-таки слово «бесплатный» пересиливает. Он просит намешать егермейстер с вишневым соком и, облокотившись о стойку, впивается в трубочку губами, путешествуя взглядом по залу. Краем глаза он замечает, что Джисон вроде как немного оклемался, да и есть, кому за ним проследить, так что волноваться не о чем. Музыка на мгновение стихает, а над сценой сгущаются тени. Толпа с предвкушением притихает, слышатся одобрительные возгласы и свист. — Кажется, мы успели на какое-то представление, — по соседству расположился Бан Чан, расслабленно потягивающий коктейль из своего бокала. Сцена окрашивается в пленительный красный, вырисовывая в полумраке высокий силуэт. Из колонок звучит что-то электрическое и хриплый женский голос начинает петь очень… сексуально. Фигура принимается плавно двигать бедрами в такт музыки, рука приподнята — запястье согнуто в вальяжном жесте. Силуэт медленно приближается, и можно рассмотреть черные волосы, доходящие до плеч, майку в крупную сетку, которая совершенно не скрывает подтянутой груди с проколотыми сосками и пресса. Свободные джинсы с широким шипастым ремнем неприлично низко сидят на бедрах. Изящную шею плотным кольцом обхватывает кожаный шнурок. Парень смотрит на толпу из-под трепещущих ресниц и вдруг криво ухмыляется. У Феликса от этой улыбки что-то невольно поджимается внутри. Она оказывается настолько игривой и одновременно соблазнительной, приковывающей взгляд. Мелькает кончик розового языка, и парень начинает двигаться, продолжая разгоряченное настроение песни. Движения оказываются отточенными, острыми, но в то же время не лишенными пластичности. Парень как будто сливается с танцем. Он вдруг внезапно подходит к краю сцены и наклоняется, глядя в толпу и с самым пошлым видом на очередной повторяющейся строчке высовывает язык и проводит по нему пальцем. Тем временем песня становится спокойнее, но приобретает еще более соблазнительный оттенок. Бедра, сильные руки, острые плечи, разметавшиеся волосы, откровенные движения, изгибы тела — все это в свете кроваво-красного, запретного, дурманит не хуже алкоголя в бокале. Рукой, пальцы которой увешаны кольцами, обхватывает шею и чуть сдавливает, откинув голову, ведет пальцами по полуобнаженной груди и животу, без стеснения сжимает низ брюк и три резких движения пахом под дерзкие рычащие возгласы из колонок. Толпа приходит в восторг. Язык, алые губы, пронзительный взгляд, алебастровая кожа в красном свете, зубастая ухмылка, руки по телу, показательное виляние задницей, гудение десятков голосов, разнузданный голос из динамиков. Феликс едва не разливает на себя свое пойло, настолько растворяется в происходящем. Выступление подходит к концу слишком быстро. Парень замирает — участившееся дыхание вздымает грудь, рука с четко очерченными мышцами и вздымающимися нитями вен устремлена вверх, как и длинные пальцы с накрашенными черным ногтями. Он знает, что выглядит неотразимо. Он улыбается нагло, залихватски, и этот блядский язык снова проходится по пухлым губам. Поклон — и незнакомец растворяется в толпе, словно его и не было. Словно он наваждение, сладкий томный сон. Стоит отметить, что Феликс всегда причислял себя к бисексуалам, но парни помимо нарисованных ему никогда всерьез не нравились. Да и в гей-клубе он впервые. Но этот парень… — Дыши, — раздается над самым ухом, и Феликс буквально подпрыгивает на месте, чуть не расплескав в конец весь драгоценный напиток. — Заинтересовался? — игривым тоном спрашивает Бан Чан, который наверняка с большим удовольствием наблюдал за тем, как менялось в течение выступления его выражение лица. Феликс только сейчас осознает, что уши неистово горят, а по лбу от напряжения катится капелька пота. Его будто погрузили в гипноз, эта искусно двигающаяся змея с дразнящим языком и горящим взглядом. — Пойду покурю, — бросает Феликс небрежно и вместе с бокалом выходит на улицу. Прохладный воздух касается разгоряченной кожи. Феликс ставит бокал на свободный столик с пепельницей и со второго раза достает из поясной сумки пачку сигарет и зажигалку. Руки не хотят слушаться, и он кое-как впихивает сигарету меж зубов. — Угостишь сигареткой, сладкий? Феликс вздрагивает и поднимает взгляд, сталкиваясь с пристальным взглядом темных глаз. На пухлых губах все та же шальная порочная ухмылка. Парень похож на падшего ангела, который вблизи оказывается настолько красивым, что дух захватывает. Под глазом прячется маленькая родинка, и она столь сильно притягивает взгляд, что несколько мгновений не получается выдавить ни слова. Выйдя наконец из охватившего оцепенения, Феликс выуживает из пачки еще одну сигарету, и протягивает незнакомцу, не разрывая зрительного контакта. В какой-то разгорающейся внутри агонии наблюдает за тем, как чужие пальцы берут сигарету, а губы обхватывают фильтр. Он помогает прикурить ему, потом делает это сам. Зажигалка не слушается, загораясь после нескольких неудачных попыток. Незнакомец выдыхает дым и быстрым движением облизывает губы. — Хенджин, — представляется он спустя минуту молчания. — Феликс. Хенджин глубоко затягивается — кончик сигареты загорается ярко-оранжевым. Блять, он даже курить умудряется сексуально. Феликс совсем теряется под все еще пристальным взглядом. Он ничего не соображает, чувствует только нарастающий жар непонятно от чего. В голове еще хмельно и, наверное, оно и к лучшему, потому что лишних мыслей нет совершенно. Все внимание сконцентрировано на лице напротив, взгляд невольно спускается ниже, оценивая фигуру в непосредственной близости. Наверное, он не позволил бы вести себя столь развязно в обычной жизни, но сейчас — сейчас, если честно, похуй. Его блуждающий взгляд не остается незамеченным. Хенджин тушит сигарету о пепельницу и подходит как-то совсем близко — обдает запахом пряной вишни и табака. Парень выше, и теперь чуть склоняется над ухом. Сигарета останавливается в сантиметре от губ, а Феликс невольно задерживает дыхание. — Чего ты хочешь, Феликс? — тихое в ухо. — Скажи, и я это сделаю. Считай, сегодня ты вытянул счастливый билет. Хенджин отстраняется и, осторожно забрав из чужих рук остатки сигареты, приканчивает ее, отправляя в пепельницу. Феликс застывает подобно статуе, а в голове набатом бьется заданный вопрос. Чего он хочет? Прижаться тело к телу, провести языком по шее, прикусить утыканное серьгами ухо, вгрызться поцелуем в губы и… Остатки здравого смысла заставляют произнести: — Ничего. Улыбка напротив выходит снисходительной, а брови взмывают в ироничном вопросе. Язык проходится по губам и стремительно скрывается внутри рта. — Брось, ты едва взглядом меня не раздеваешь. Так уж совсем ничего не хочешь? Фе-ликс? — произносит имя раздельно, растягивая гласные. — Пока предлагают — надо брать. — Ты всем так… предлагаешь? — Феликс тяжело сглатывает. — Только тем, кто в моем вкусе. Так что? А. Дилемма. Помогите мальчику. Будь здесь сейчас Чан, что бы он посоветовал? Как назло, друг остался внутри «Розового фламинго». Он бы наверняка сказал, что беспорядочные связи до добра не доведут. Что решение должно быть взвешенным и разумным. Но что делать, если внутри все горит, и он впервые в жизни так остро реагирует на другого парня, который сам же предлагает ему… что? Себя? Картина из кожи вон неправильная, идиотская. Настоящая западня. Хенджин, похоже, теряет терпение от такой нерешительности, и собирается уйти, когда Феликс неожиданно даже для самого себя хватает парня за запястье. Они смотрят друг другу в глаза несколько мучительно долгих секунд, а потом Хенджин перехватывает его руку и куда-то ведет. Вглубь клуба, мимо охраны, вновь в лапы оглушительной музыки, мужских тел и духоты. Впереди маячит дверь с надписью «только для сотрудников». Хенджинбесцеремонно пинает ее ногой и затаскивает их внутрь, а потом в соседнюю комнатушку, совсем крошечную и темную. Феликс не успевает ничего разглядеть, только задевает что-то ногой, и оно с грохотом валится на пол, а его самого прижимают спиной к стене. Горячее дыхание оказывается у самого лица, опаляя губы. Не видно ни черта. Музыка приглушенно долбит из-за стены, дверь не закрыта на ключ, а это значит, что любой, кому понадобится сюда попасть, с легкостью их застукает. Сердце пускается в бешеный галоп. — Последняя попытка сбежать, — почти в самые губы. — Если не хочешь — держать не буду. Только скажи вслух. Феликс вдыхает через рот, раскрыв губы, и на выдохе произносит роковое для этого вечера: — Хочу. И в ту же секунду его распахнутые губы накрывают чужие, совершенно необузданно, исступленно, как ураган. Горячее тело вжимает в стену, а руки внезапно попадают в плен, оказываясь прижатыми по обе стороны от головы. Феликс, не ожидавший такого напора, резко выдыхает в чужой рот, и влажный язык тут же врывается внутрь, напористо, почти агрессивно, подавляя, уничтожая на месте. Феликса так никогда в жизни не целовали. И сейчас он буквально задыхается, плавится от сносящей крышу близости с человеком, которого только повстречал. Настоящее безумие. В какой-то момент напор немного спадает, и Феликсу удается перехватить инициативу, завладеть языком и таким жарким бесстыдным ртом. Он несильно кусает за нижнюю губу, на что раздается самодовольный смешок. — Любишь кусаться? — голос Хенджина гипнотизирует. Руки все так же крепко прижаты к стене, и нет никакой возможности вырваться. В этом парне достаточно силы. Дыхание теперь на уровне шеи, и Хенджин спрашивает: — Засосы оставлять можно? Здравый смысл. Но вместо «нет» с губ почему-то срывается хриплое: — Да. Хенджин ведет мокрым языком по шее, а потом внезапно прикусывает кожу — не больно, но ощутимо, и втягивает ненадолго в рот, после чего старательно зализывает. У Феликса подгибаются ноги, и он ощутимо дрожит. Наверное, если бы его не держали, он бы сейчас рухнул на пол. Шею терзают нещадно, и страшно представить, что она из себя будет представлять завтра. Но это потом, все потом. Феликс не замечает, как начинает неосознанно тереться пахом о чужой — только когда отпускают одно из запястий и крепко сжимают бедро. — Руки держи при себе, — предупреждает Хенджин, неожиданно, и Феликс покорно слушается. Сейчас он готов на что угодно. Губы снова сталкиваются в безудержной схватке, в которой нет ни победителей, ни проигравших. Нарастающее возбуждение дает о себе знать, и Феликс как-то уж слишком пошло стонет в чужие губы, и тут же чувствует, как они расплываются в ухмылке. Жаркие поцелуи смещаются на шею и ключицы, виднеющиеся из-под футболки. Нижний край ткани бесцеремонно дергают вверх, а рука скользит по груди и животу, заставляя мышцы непроизвольно поджаться. Ловкие пальцы быстро управляются с джинсами, и вот уже налившийся кровью член оказывается зажат чужой рукой. Феликс шумно дышит и в исступлении кусает губы. Сплошная тьма обостряет остальные чувства, поэтому прикосновения ощущаются в разы острее. Отчаянно хочется увидеть выражение лица напротив, но эта частичная депривация смешивает все карты. Головки касается что-то горячее и влажное, и Феликс резко втягивает носом воздух. Одной рукой его крепко держат за бедро, а другой придерживают член, который теперь оказывается в плену умелых губ и рта. Если бы он мог видеть хоть что-то, перед глазами наверняка бы поплыло. — Блять… — вырывается сквозь плотно сжатые зубы. — Дернешься — откушу, — предупреждает Хенджин, на мгновение выпустив член изо рта, и снова принимается за дело. Феликс не может найти себе место. Приходится упираться спиной в стену и изо всех сил сжимать руки в кулаки до побелевших костяшек и глубоких лунок от ногтей на ладонях. Тело горит, лицо пылает, а внизу с ним вытворяют что-то невообразимое. Феликс чувствует юркий язык вдоль ствола, и Хенджин берет так глубоко, что ситуация готова окончательно выйти из-под контроля. Не то чтобы ему никогда не отсасывали, но никогда этого не делали настолько… Феликс зажмуривается до белых кругов перед глазами, но продолжает держать руки при себе, как было велено, хотя отчаянно хочется схватиться за длинные волосы. Бедра продолжают крепко удерживать на месте, так что нет никакой возможности пошевелиться, и это напоминает сладкую пытку, в которой мучитель сам контролирует что и в каком темпе происходит. Хенджин то делает это очень медленно, то ускоряется, поглощая целиком, без остатка. Удовольствие прошибает, кажется, от самых ног до макушки, и Феликс на мгновение совсем теряется в ощущениях, в пространстве, в самом мироздании, расщепляясь на миллиарды атомов и еле собираясь воедино. Когда он приходит в себя, его член уже возвращен на место, и раздается звук застегиваемой молнии. Если бы в темноте можно было хоть что-то рассмотреть, он бы увидел, как Хенджин большим пальцем вытирает уголок губ и запускает его в рот. Наверное, от этой картины он бы совсем сошел с ума. Сбившееся дыхание никак не желает приходить в норму, и Феликс слышит, как Хенджин делает несколько шагов назад. Он порывисто тянется вперед, но хватает рукой лишь пустоту. — Было приятно познакомиться. Феликс, — бросает Хенджинперед уходом и совершенно бесстыже выходит за дверь, исчезая в коридоре. Феликс жмурится от слишком яркого света и лишь спустя пару минут с трудом отлепляется от стены. Что. Это. Блять. Было. На негнущихся ногах выходит назад в зал и кое-как добирается до барной стойки, выискивая взглядом знакомые лица. Никого не обнаружив, выбирается на улицу, тут же порывисто вдыхая свежий ночной воздух. — О, а мы тебя потеряли! — радостно восклицает Минхо, все еще с пьяным Джисоном на плече. — На хуй этот гей клуб, погнали по домам, — фыркает стоящий рядом Чанбин. И лишь в глазах Бан Чана мелькает что-то, похожее на понимание. Феликс сейчас наверняка выглядит не лучшим образом — одни припухшие губы чего стоят. А еще ему, кажется, оставили пару засосов… Уже дома, когда отправляет джинсы в стирку и проверяет карманы, пальцы натыкаются на что-то и выуживают узкий клочок бумаги. Феликс во все глаза пялится на бумажку, на которой немного неровно выведен номер телефона, а в конце приписано сердечко. Собственное сердце пропускает удар, а мысли уносят в каморку гей клуба, где были руки, губы и его собственные стоны. Не мог же это подложить кто-то другой, правда? Не раздумывая, сколько времени и как это будет выглядеть, Феликс порывисто хватается за телефон и, едва попадая по кнопкам, вводит номер. В динамике раздаются гудки, а потом такое знакомое: — Алло. Феликс как воды в рот набрал, не получается выдавить ни звука. На том конце выжидают пару секунд, а потом раздается смешок. — Сладкий Феликс хочет добавки? Феликс едва не роняет телефон. — З-зачем ты дал мне свой номер? — выдает он через силу. — Ты милый. К тому же, — Хенджин понижает голос, почти что шепчет: — Я бы тебя трахнул. Мурашки ползут вдоль позвоночника, а весь мир сужается до голоса собеседника, до прямолинейных бесстыдных слов, сказанных прямо в ухо. Феликс готов умереть на месте. Пусть дьявол заберет его душу, а тело будет содрогаться в вечной агонии. Он тяжело и шумно сглатывает, облизывает пересохшие губы и говорит будто в каком-то забытьи: — Тогда трахни.