сломанные крылья.

      В тени цветущих сакур, где ветер шепчет свои тайны всем тем , кто умеет слышать их, Гию чувствовал, как его сердце сжимается от подавленных эмоций. Все то, что он просто не умеет выражать, копилось годами и изредка выходило каплями в виде легкой улыбки или едва заметно хмурых бровей. Хашира воды искренне ценил Шинобу — её силу, её стойкость, её умение скрывать боль за маской безразличия , которую он смог давно опознать. Но в этом безразличии он чувствовал нечто большее: она была как бабочка-однодневка, порхающая в полумраке, не позволяя себе расправить крылья должным образом. Каждый раз, когда он ловил её взгляд, в его груди разгоралась невыносимая смесь восхищения и отвращения.       Младшая Кочо, с её , на первый взгляд , миловидной улыбкой и стеклянным глазами , от которых иногда мурашки шли по коже , была самой настоящей загадкой. Шинобу не хотела открывать свои чувства, боясь показаться слабой. Она считала, что уязвимость — это грязь, которая запятнает её душу. В их мире таким как она ни за что нельзя показывать эту самую уязвимость. Она механизм для убийств демонов и помощи остальным. После смерти старшей сестры девушка не нашла другого выхода , кроме самой , что ни на есть мести , а для этого стоило подобать своей покойной сестре. Ее испачканная ядом душа , несколько раз выпотрошенная , так и просилась быть услышанной и понятой , взятой в крепкие объятия , а не загнивать и становиться уродливее с каждым днем , не наполняться ненавистью от одного взгляда на свою малейшую неудачу.       Гию же, глядя на неё, чувствовал, как его собственные чувства превращаются в нечто противное. Он подавлял их, как будто это было неприятное послевкусие , которое проникало в его сознание и вызывало тошноту , выворачивающую наизнанку. Каждый раз, когда он пытался приблизиться к ней, его сердце сжималось от страха — страха быть отвергнутым, страха увидеть отвращение на её лице. Он пытался быть сильным, но внутри него росло ощущение неприязни, как будто его чувства были напитаны ядом , который должен быть смертельным для демонов , а не для него. Так отчего так неприятно ?       — Грязь, — шептали ему внутренние голоса. — Ты грязен своими желаниями. — Он чувствовал себя как будто проваливался в трясину — чем больше он боролся с этим чувством, тем глубже погружался в её темные воды. Шинобу оставалась недосягаемой, и это лишь усиливало его внутреннюю борьбу. В её глазах он видел отражение своих собственных страхов и ненависти к себе.

***

      После одной из миссий , они оказались вдвоём под вечерним небом, когда звёзды начинали мерцать, словно насмехаясь над ними и их глупостью людскою. Гию, собравшись с силами, попытался заговорить. Но вместо слов из его уст вырвался только сдавленный звук , больше похожий на хрип — как будто всё внутри него разорвалось на части, а в легких что то щелкнуло с такой силой , что пришлось заставлять себя вдыхать. Шинобу посмотрела на него с недоумением, и в этот миг он будто понял: она никогда не сможет понять его чувства и ощущение этого извращенного желания быть как можно ближе и знать как можно лучше. Она была слишком погружена в свои собственные страхи и терзания. Ему было не за что обвинять ее.       — Я не могу. — произнесла шинобу тихо, словно это было её единственное оправдание. И в этом простом признании он ощутил всю тяжесть её внутренней борьбы — ту же самую дрянь, которую чувствовал на собственной потрепанной жизнью шкуре и томиока.       Гию почувствовал, как его сердце незнакомо сжалось ещё сильнее. Он не хотел быть частью этого мрачного спектакля. Он не хотел быть тем, кто будет напоминать ей о её слабостях. В этот момент он осознал: их чувства были не просто запутанными — они были просто огромным клубком разных ниток , который запылился в чьем-то старом комоде. Словно они оба были заражены какой-то болезнью, которая медленно разъедала их изнутри.       И вот они стояли друг напротив друга, полные нежеланных эмоций и молчаливого отчаяния. В этот момент он понял: всё это время они были лишь двумя потерянными душами в бескрайних просторах боли и страха. Он отвернулся от неё, чувствуя, как его сердце погружается в тьму ее яда. Это было окончание — или начало конца.       В этот момент Кочо как будто осталась стоять одна под звёздами, подобно бабочке , которая так и не смогла расправить свои сломанные крылья. Ветер шептал ей о свободе, но она знала: эта свобода была лишь иллюзией. И в глубине души она понимала: иногда лучше оставаться в грязи, чем позволить себе взлететь и упасть вновь , сломав крылья окончательно.