Чистое небо...

— Отзови своих! — звучит громко, почти с истерическим хрипом. Знакомый голос. Ни с чем не спутать. Рука трогает влажными пальцами горячий ствол автомата. Повязанная на бёдрах куртка почти волочится по пыльному асфальту рукавами. Ночь нападает на окрестности, последний солдат «Искры» воет с южной части периметра, но мимо него проходят, даже не обратив внимания. Впереди, за обломками забора, братья отстреливаются от человека, который ничем не отличается от многих других, однако полон искреннего отчаяния. Полон сомнений. — Фауст, отзови братьев! — чем ближе к нему приближаются, тем громче становятся мысли. Вслух говорит одно, но думает другое. Скиф, сидящий за оградой на примятой траве, отстреливается от нескольких монолитовцев. До тех пор, пока не раздается жалостливый, гнусный щелчок пустой обоймы. «Я больше не могу» — он воет в голове Фауста потоком неиссякаемой агонии, — «Не могу». Сдался. Скиф ему сдался. Ожидаемо и неожиданно в тот же момент — по многим причинам. Фауст приближается, и голос в голове становится громче, настойчивее. Перед новым лидером расступаются солдаты, расчищая путь к месту, где Скиф, согнув ноги в коленях, бессильно опустил пистолет, — пистолет Фауста, отданный на «Чистом Небе», — на землю. — Отставить. — велит Фауст оставшимся четверым солдатам. Те, повинуясь за секунды, отходят, занимая позиции в тылу. «Искры» больше нет, Скиф обезврежен, подавлен и сломлен. Опустившись перед ним на корточки, Фауст улавливает колебания воздуха, доносящиеся из лёгких молодого одиночки; тот хрипит, открывая и закрывая глаза, почти засыпая. Жалкое зрелище, но от него в груди монолитовца свербит. Вслух Скиф ничего не говорит, но мысль катится по рассудку с точностью прилетающей в грудь пули. «Добей меня сам» — просит он, поднимая голову и протягивая пистолет, второй рукой выуживая из подсумка второй магазин патронов. Фауст отбирает собственное оружие, неотрывно глядя в уставшее лицо сталкера. Тот, зеленоглазый, с покрасневшими веками, неспеша стаскивает маску, скрывавшую нижнюю часть лица. С ней опускает капюшон, позволяя чёрным отросшим волосам мокро разметаться по лбу. Несколько тонких шрамов пересекают его бровь и губу. Мелкие крапинки крови выступают на них, пока Скиф не проводит ладонью по лицу и не растирает в мазню. В Зоне всё стихает, пока Фауст сидит напротив парня и выжигает обезличенными белыми глазами. Скиф уже давно отключился, уронив голову на бетонную плиту забора и приоткрыв раненые губы. В его голове больше не осталось мыслей. Фауст, избежавший кровопролитного боя, решается на опрометчивый шаг; он подхватывает сталкера и тащит куда подальше на руках. Перед ним вновь расступаются солдаты, в головах которых не осталось ничего, кроме Монолита. *** Слезливая погода шумит где-то над головами, далеко от реальности, далеко от сострадания и совсем не близко к правдоподобности. Израненный Скиф под тёплыми пальцами Фауста вздрагивает, мышцы трепещут под покрытой мурашками кожей, он почти уходит от прикосновения во сне. Уже восьмой час Фауст ждёт, пока тот откроет глаза. И что тогда произойдёт — загадка. В этом месте, на Болотах, на удивление тоскливо даже такому, как Фауст. Он не ощущает ничего, и это «ничего» — совокупность отрешенной попытки вникнуть в причину предательства Скифом собственных целей. Трогать его — неоднозначное занятие. Кончики пальцев грубые, но достаточно чуткие, чтобы сканировать состояние тела Скифа с погрешностью только в задержке реакции. Будто его неумелые и непритязательные «ласки» доходят до Скифа с опозданием. И всё же доходят. Интересное наблюдение. Фауст поворачивает его голову на бок, изгибы шеи парня заманчиво очерчиваются мышцами и кожей, почти фиолетовая венка нервно пульсирует, грудь Скифа в страхе дёргается. Глаза открываются резко. — С пробуждением. — Фауст никуда не отходит, пальцы мельком дотрагиваются до подбородка, покрытого едва ощутимой щетиной. — Ты не услышал. — Скиф же хрипит, но головы в исходное положение не возвращает. Правая рука поднимается, сжимает пальцы, хрустит фалангами. — Услышал. — Тогда почему не пристрелил? — Не мне быть палачом. Он не задался вопросом о пальцах, исследовавших его тело всего секундами до. Не обратил внимания на ворох гусиной кожи на груди, но ладонью коснулся синяков на рёбрах. Скиф звучно проглотил слюну. Фауст выждал, пока тот сфокусируется. Пока вспомнит, где они находятся. — Чистое небо. — только и шепнул парень, тут же жмурясь и мыча, — Я так далеко от «Дуги»… Шрам… — Ты остался один. На долю секунды губы Скифа поддела ироничная горькая ухмылка, будто он и не сомневался в таком исходе. В Зоне друзей нет, но есть братья. Фауст следит за тем, как Скиф поднимается со старого, заваленного аптечками стола, и присаживается. Он так и сидит, пока не находит в себе силы поддаться искушению. Когда его взор достигает рассудка Фауста, последний глубоко вдыхает воздух. Та связь, что выстроилась между ними, отнимает много сил, но и насыщает чем-то другим. Голос Скифа в голове Фауста молчал, но спустя несколько секунд парень подкатил глаза, его моментально сразил импульс. Он задрожал, а Фауст медленно прогонял перед ним картину. Ту, где Скиф падает с «Дуги», отпущенный уже мёртвым телом Фауста, где физическая оболочка его пуста. Где общность их ничтожных смертей — лишь случайность. Доверие скомкано. Хлопок — и оно разлетается клубом кровавой пыли на асфальте. Грубые руки Фауста мнут захолодевшее тело Скифа, стискивают в пальцах, картина становится другой. В этом мутном и тусклом месте, где Фауст и Скиф ещё живы, в незатопленных подвалах такой же затерянной в вечности базы «Чистого неба» у них ещё есть маленькая нить, за которую можно держаться. Разум просит освобождения. Мелкой крошки стекла на ладонях, держащих голое туловище, испепеляющих поцелуев, несущих попытку выпытать ещё немного времени на объяснения. Связь жёсткая, как колючая проволока, обвивающая руки. Фауст заталкивает собственную мысль в голову Скифа с маниакальной жестокостью. Казалось, ещё один поток силы в его мышцах — и он продавит парня, вопьётся пальцами в само нутро, потекут струи крови. Он сожрёт его изнутри, подавит его волю, уничтожит и разотрёт. Он показывает ему очищение. Похотливый поток сознания, перемотанный старыми шнурами, их связанные по рукам и ногам тела, обреченные пустые глаза. Он внушает ему бесконечное счастье — для всех. И никто не уйдёт обиженным. Одно из вариантов их личного «счастья» — это безоговорочное сплетение, сцепка, невидимые наручники на руках. Фауст слышит, как задыхается в его алчных руках Скиф, как он давится воздухом, как его колотит от силы, с которой его мозги плавятся от вызванных фантазий. Фантазий, где Фауст проталкивает в его рот пальцы, заставляя поперхнуться слюной, а затем делает так больно, что из глаз стекают слёзы. Где физическая близость это мрак, это боль, это нужно, но жестоко до жалости к мечущемуся телу под ним, Фаустом. Где он будет править над изувеченным сознанием такого ещё юного черноволосого мальчишки. Страх умолкает, когда Фауст снимает с рук перчатки и бросает их на край стола. Ему необходимо трогать полностью, кожа к коже — и только так он добьётся самого честного признания. В этот раз его методы, вопреки трактатам голосов, будут иными. Он пробует нечестную игру — и она уже началась. Она заставляет бедного Скифа заскулить в растерянности, когда его притаскивают ближе за ноги, когда вместо поцелуя язык Фауста проникает в рот бессовестно, с оглушающим всхлипом, щелчком злобных зубов. До хруста кожи и воя, болезненного рычания, чего угодно, лишь бы выпустить скопление эмоций. Скиф бессильно ноет, пока картина обретает кровавые обороты. Пока в реальности раненого сталкера облепливают ладони, мажут губами слюну по раскрытому в стону рту, в голове его насильно раздевают и прижимают спиной к голой груди. Две реальности скатываются в одну, когда спасение утекает в новую ветвь. Фауст довольно улыбается, Скиф принимает его сторону. Иллюзии меркнут, а в реальности, когда над головой база «Чистого неба» утопает в выбросе, становится так тихо, что в горле Скифа зреет крик. Он топит его в стиснутых зубах. — Фауст… — зовёт он, полный обречённости, но касается рукой худого лица лидера. Его грудь содрогается от испуганного выдоха. — Да, Скиф? — За что Монолит нас покинул?