без нежностей

джинкс чужда нежность. нет, она, конечно, была в её жизни, и в большом количестве была. паудер и вай всегда были любимыми мамиными дочками, единственными в целом свете, всегда обласканными, согретыми безусловной любовью и заботой. вай была в этом плане как злобный ёжик – терпеть не могла нежностей и всегда уворачивалась, когда её обнимали или трепали по головке, а вот паудер расцветала, как не цвели никакие растения в зауне. даже скупой на эмоции и вечно занятой отец своих дочерей любил безусловно, и на любую их шалость реагировал доброй улыбкой и какой-нибудь наставительной фразой, вроде: "вай, ты очень сильная и храбрая девочка, но в следующий раз постарайся без разбитых носов, хорошо?", или "паудер, ты, конечно, принцесса, но делать корону из моих документов больше не нужно". потом мама с папой погибли, в жизни девочек появился вандер. он был тоже занятой, но зато очень сильный и честный. с ним было скорее спокойно, чем приятно находиться; вай, никогда особенно не нуждавшаяся в ласке, проводила с ним больше времени, чем паудер, больше перенимала его взгляды, однако никогда не забывала про младшую сестру. следуя примеру покойной матери, вай старалась хвалить паудер за все её успехи и разделять с ней все её маленькие детские радости, и это у неё отлично получалось. став после смерти родителей более замкнутым ребёнком, паудер, впрочем, всё так же любила сестру, дорожила и очень восхищалась ею. потом погиб вандер, а вай ушла. это паудер его убила. и это она виновата, что сестра её бросила. так думала она, но точно не думал силко. силко был сильным, – сильнее вай, – влиятельным, – влиятельнее вандера, – и невероятно загадочным и статным мужчиной. паудер влюбилась в него, будучи тогда малолеткой, и продолжала любить до самого конца. но эта любовь не была романтической, более того – почти платонической. когда джинкс – о, так назвал её силко, – было четырнадцать, она впервые как-то неосторожно на него загляделась, и проницательный приёмный отец спросил напрямую, что она к нему чувствует. сгорая от стыда, девочка всё ему рассказала. силко устало вздохнул и, неожиданно улыбнувшись, погладил её по ещё не длинным косам: – это нормально в твоём возрасте, моя дорогая. мне в своё время тоже довелось испытать нечто подобное к одной очень сильной и красивой женщине. но это проходит, рано или поздно. воспринимай эти чувства как испытание, пройдя которое, ты станешь сильнее. а ты станешь сильнее, джинкс. я это знаю. с той поры джинкс забыла о силко, как о возможном любовнике. он стал для неё верным, умным наставником, родственной душой и в некотором роде кумиром, недосягаемым и одновременно таким близким, таким родным... когда она убила его, ей не было жаль – ей было страшно. она боялась остаться без него в этом жестоком, жестоком мире. ведь он действительно любил её, как свою дочь, и всегда защищал от любой опасности, и – как в далёком детстве делал её настоящий отец, – нежно трепал по голове. так теперь сделал зачем-то экко – и джинкс его чуть не ударила. парень едва успел перехватить руку с зажатым в пальцах гаечным ключом и, поняв, что своим поступком задел её, извинился. джинкс фыркнула и, быстро забравшись повыше по основанию их новой машины, с двойным остервенением принялась настраивать и вертеть первый попавшийся под руку несчастный механизм. тогда, повернув не ту шестерёнку и закашлявшись от хлынувшего в лицо пара, джинкс вдруг поняла: она больше не боится. впервые с момента утраты силко она не боится жить. всё равно она всегда теряет всех, кого любит: родных и чужих, взрослых и детей. если и с экко будет также, её это уже не удивит. а если не будет...пожалуй, об этом она подумает позже. свесившись вниз головой, джинкс натыкается на задумчивый взгляд друга. – коротышка, сделай так снова. и он исполняет просьбу с той же любовью, с которой делали это многие до него. наверно, джинкс всё-таки не чужда нежность.