Аплодисменты на похоронах

      — Наслаждаешься видом, полицейская?       От внезапного появления носферату блондинка невольно вздрогнула. Всегда он так, неожиданно и без единого звука. Виктория нервно поправила ворот белого пальто и свисающий чуть ли не до земли шарф, алым водопадом стелящийся через плечо. Может, ей больше и не нужна тёплая одежда, но зимой в ней дракулина ощущала себя спокойнее. Как будто сохранялось что-то человеческое в такой простой детали, как наряд по сезону.       За спиной девушки раздались шаги, тяжёлой поступью хрустящие свежевыпавшим снегом. Не столь частое для Англии явление запорошило кладбище белым хрусталём, едва поблёскивающим под свинцовым сводом дневного неба. Серый камень надгробий укрылся под снежной шапкой, от чего гряда могил напоминала несуразные грибы с белыми шляпками и серыми ножками, что, порождённые единой грибницей, разрослись во все стороны, докуда только доставал взгляд. Даже острое зрение вампира не позволяло заглянуть за пределы кованой изгороди, возвышающейся по периметру бескрайнего посмертного поля.       — Я… Я просто пришла отдать дань памяти им…       Голубоглазая кивнула в сторону каменных памятников напротив. Безжизненно серые, они хранили на себе имена и годы жизни, эпитафии от родственников, а также запечатлели и ещё кое-что. Её сожаление. Как бы долго она не пыталась себя убедить, что не виновата, но тот факт, что они — там, а она — ещё здесь, заставляли блондинку в скорби поникнуть. Что-то неправильное ощущалось в том, что выжить смогла лишь она одна. Самая никчёмная, самая бесполезная в их полицейской группе. Всегда пугливый и легко поддающийся слезам «котёнок».       — А я вот думаю, что ты любуешься, дракулина, — заискивающе саркастично проговорил мужчина с чёрными, как смоль, волосами, опираясь на одно из надгробий. Смахнув шапку снега рукой в белой перчатке, носферату хитро улыбнулся, лёгким жестом ладони указав на высеченное в камне имя. — Не так ли?       «Виктория Серас. 1980–1999 г.». И всё, ничего больше. Ни «покойся с миром», ни «от любящей семьи». Совсем ничего. Голое даже по меркам кладбища надгробие в форме прямоугольника, на которое самодовольно опёрся рукой бледнокожий мужчина в красном плаще. Карбункулом он выделялся на белоснежном фоне зимы, как кровавое пятно на накрахмаленной скатерти. Настолько же неуместный, как и самого его существование в мире живых.       — Я вовсе не…– наконец начала Виктория, едва совладав с осипшим от долгого молчания голосом. От такого наглого заявления полицейская оторопела, не сразу найдясь что ответить. Да и что можно ответить многовековому вампиру, по совместительству являющимся твоим хозяином? Однако стоило ей собраться с мыслями, как её тут же бесцеремонно перебили.       — Ты даже не представляешь, как тебе повезло, полицейская. Я даже завидую.       И снова Серас оказалась в полнейшем ступоре. Как этот длинноволосый брюнет вообще умудряется говорить настолько выводящие из равновесия вещи? Он серьёзно или просто издевается над ней? Понять просто невозможно. Эти рубиновые глаза, сверкающие сквозь рыжее стекло круглых очков, кажется, хранят в себе тайн больше, чем успел накопить весь Тауэр за свою долгую историю. Обычно прикрытые длинными полями шляпы, они словно видели тебя насквозь, но сейчас без головного убора и вовсе заглядывали в самую душу, беспардонно выворачивая твою личность наизнанку.       Вампир легко усмехнулся, глядя в упор на растерянную собеседницу.       — Вижу ты не понимаешь. Ты просто ещё слишком молода, чтобы это понять. В Снагове от меня — лишь название, а вот это…– брюнет почти что нежно огладил камень надгробия, — это твоё наследие. Тебя, пусть и недолго, но оплакивали. Чествовали во имя Бога, поддельно по тебе скорбели. Не бывает похорон без аплодисментов, полицейская.       И вот он как никогда серьёзен, но в тоже самое время переполнен циничной насмешки. Глубокий вкрадчивый голос, самодовольный оскал и величественная фигура, одним словом — Алукард. Самопровозглашённый король нежити, повелитель тьмы и её хозяин. Ей никогда не удавалось угадать его мысли, даже при том, что их разумы были связаны. Будто оружие Хеллсинга специально запирался от своей слуги непроницаемым барьером цинизма, не допуская и малейшей бреши в своей защите.       — Аплодисментов? — растерянно проговорила блондинка, нервно смяв в руке кроваво-красный шарф.       — Всё теряется и всё забывается. С ходом времени не остаётся ничего, кроме праха и пыли. Но когда тебя хоронят… Ооо… Это — целое представление. С бурными овациями и чрезмерным вниманием к твоей персоне.       Алукард громко рассмеялся, наслаждаясь зловещим эхом, разлетевшимся над кладбищем. Его так раздражало это место, что хотелось вопить, но вместо этого он хохотал сильнее, чем над любой комедией. Какой Шекспир? Какой Гауэр? Нет ничего смешнее реальности, что успел познать в своём посмертии господарь Валахии.       Виктория невольно поёжилась перед почти безумным весельем своего хозяина, а после несогласно помотало головой, словно малый ребёнок. В ней с самого начала угадывалась та детская непосредственность, кою сам «повелитель тьмы» растерял ещё при жизни. Слишком рано, чтобы даже помнить каково это, верить во что-то простое и светлое. Может, поэтому он и не стал перебивать, когда Серас заявила:       — Это совсем неправильно! Да меня то и «похоронили» лишь потому, что госпожа настояла! Чтобы у госслужб было как можно меньше вопросов и всё такое! И вообще, смерть — не повод для смеха!       Выговорившись во внезапном запале храбрости и негодования, блондинка тут же неловко стушевалась от своих же слов. Впервые она в открытую выступила против короля нежити, да так яростно, что сама себя не узнала. Последние отзвуки эха её возражений резали обострённый слух, и вампир не знала, чего ожидать теперь. Она же не сказала чего-то неправильного, верно?       Мужчина подошёл ближе, своей высокой фигурой нависнув над съёжившейся под пристальным взглядом слугой. Голубые глаза блондинки нервно забегали по сторонам, стараясь избежать встречи с рубинами напротив, но безуспешно. Словно подсознательно потянувшись навстречу своему хозяину, дракулина встретилась своими зрачками с острыми чёрными «шипами» за рыжим стеклом очков. Будучи так близко, Виктория невольно ощущала исходящий от этого красного плаща пряный запах пороха, кисловато-ржавый аромат крови и едва приметный флёр чего-то неуловимого. Какой-то тайной и вековой загадкой веяло от брюнета, заставляя Серас неотрывно смотреть на своего хозяина, ловя каждое слово и жест. Интересно, он был таким всегда? До его смерти? До её обращения? Или только после становления вампиром полицейская окончательно зациклилась на единственном представителе истинных вампиров, к коим он самовольно причислил и её. Хотя «самовольно» — слишком громкое слово. Как ни крути, она ведь сама…       — Только ты можешь сказать такую глупость и оказаться правой. Даже поразительно, как до сих пор в мире остаются такие…       Алукард загадочно хмыкнул, проведя пальцем по острому подбородку блондинки, задержавшись на самом краю и приподняв её голову навстречу своему взгляду. Кожа её была бледной, почти такой же белоснежной, как его перчатки, из-под пухлых губ едва проглядывались самые настоящие клыки, но вот глаза… Эти сапфиры сверкали всё так же ярко, как и полгода назад. Искра воли к жизни в них ни на йоту не угасла, скорее даже наоборот. Второй шанс сделал Викторию Серас ещё сильнее. Ещё свободнее. Ещё человечнее. Его самая большая загадка стояла прямо напротив и не осознавала парадокс самого своего существования.       — Хозяин, а зачем Вы меня спасли?       Шах и мат. Оказывается всё-таки несколько да осознавала. От столь внезапного вопроса, разорвавшего в клочья недавно повисшую в заснеженной глуши тишину, носферату впал в некое оцепенение. Ведь и в самом деле, а зачем? Зачем стрелять через лёгкое? Зачем предлагать едва знакомой смертной вечность? И зачем, во имя всего и вся, объясняться ему перед этой наивной девушкой, так смахивающей на котёнка? Ответа не было. Или ему так казалось.       Повисшее молчание длилось до неприличия долго, давя на перепонки со страшной силой. Дуновения холодного, пронизывающего до костей ветра развевали непослушные пшеничные волосы и алую ткань шарфа, ещё сильнее оттеняющего бледность дракулины. Сейчас она выглядела как будто совсем иначе, больше похожая на мираж, почему-то не развеявшийся от прикосновений. Алукард был готов поклясться, что его пальцы должны пройти сквозь этот точёный подбородок, как сквозь туман, но нет. Она в самом деле стояла тут и в самом деле смотрела на него, так пытливо и непривычно серьёзно, что внутри уже давно мёртвой груди как будто что-то предательски сжалось.       — Не знаю.       Слова сорвались с языка раньше, чем он успел понять, что говорит. Может, поэтому они оказались самыми честными? Ведь если не обдумывать сказанное, то лгать самому себе уже не получится. Он правда не знает, не понимает или просто не хочет понять зачем. Просто впервые за долгие века что-то показалось правильным и нужным. Не вынужденным, не вымученным, необходимым именно ему и никому больше. И никакого «ради общего блага» или «во имя всей Британии», как любила говорить его хозяйка. Интересно, будь Интегра здесь, что бы она сказала? Наверняка отчитала бы за то, что её слуги вместо работы обсуждают какие-то глупости.       Почему-то такой ответ Викторию неожиданно устроил, но в тоже время опечалил. Сейчас она казалась намного старше девятнадцати, а, может, даже старше и самого Алукарда. В её глазах отразилось какое-то понимание, что от брюнета продолжало предательски ускользать. Всё казалось ясным интуитивно, подсознательно блондинка уже знала ответ на вопрос, который задала, и от того её так печалило, что он ничего не понимает. Как может великий и ужасный господарь Валахии оказываться настолько беспомощным в таких простых вещах? Или, может, именно поэтому он и стал тем, кто он есть. Жестоким. Беспощадным. Одиноким. Ей было настолько сильно знакомо это чувство, что руки сами потянулись чуть вперёд и взяли мужскую ладонь в свои тонкие пальцы, а голова наклонилась чуть в бок, прильнув щекой к белоснежной перчатке.       — Я здесь, — только и смогла нежно вымолвить Серас, не отпуская сильную руку из своей мягкой хватки. Больше слов не требовалось, их было достаточно. Она поняла это по его рубиновым глазам. Очки куда-то исчезли сами собой, словно рассеялись в воздухе тёмной дымкой, из которой и состояли. В конце концов повелитель тьмы и сам был из неё соткан, лишь подчиняя мрак своей воле на то недолгое время, пока чувствовал себя сильнее его. Сильнее в сравнении, но никогда не в отдельности. Признав черноту своим домом много веков назад, покорно и без лишнего ропота Алукард сам принял роль чудовища и никогда не отступал от заготовленного сценария. Никогда, кроме лишь одного исключения, которое стояло напротив. Стояло и мягко улыбалось, заставляя израненную душу самопровозглашённого монстра то ли распадаться на куски, то ли наоборот собираться вместе.       Чем бы это не являлось, но было больно. Так больно, что глаза застелила красная пелена, а агония стиснула голову раскалённым хомутом. Тело отказалось подчинятся и ноги предательски подкосились, заставив носферату упасть на колени, с громким хрустом утопая в невысоком слое снега. Грудную клетку стальной хваткой стиснуло до того, что каждый вдох ощущался обжигающим, едва наполняя лёгкие воздухом. Не понимая, что с ним происходит, вампир поднял взгляд на Серас, которая будто лишь на мгновение растерялась, а после мягко положила руку ему на голову, слега притянув ближе к себе. Из-за их разницы в росте, даже будучи на коленях, Алукард лицом упирался девушке в грудь, где и оказался, нежно прижатый бледной ладонью.       По всему телу брюнета пробежала мелкая дрожь, но он, стараясь сохранить остатки самообладания, слегка дрогнувшим голосом произнёс:       — Чтобы от меня избавиться нет случая лучше, полицейская. Ведь тебе нужно меня обезглавить.       Защититься сарказмом и цинизмом — вот его бессменная тактика, но в этот раз дракулина сумела обойти этот обманный манёвр.       — Смерть — не повод для смеха, хозяин. Помните?       — Хааххх, в самом деле…       Как же просто сейчас с ней согласиться. Брюнет невольно усмехнулся сам над собой. Великовозрастный вампир прижимается к груди девушки, как малый ребёнок, пытаясь совладать со своим состоянием. Но вот понять, что это с ним никак не выходит. Неужели бессмертное тело осознало всё раньше, чем само сознание?       — Моя циничность никак не подходит моему бессмертию, не находишь? Как будто мне тут совсем не место. Не вписываюсь я в эти крестообразные надгробия. Скулящий по убитым пёс ничем не лучше просто убивающего, — горький смешок осел на губах прогорклым сожалением. Алукард и сам уже почти не понимал, что пытается донести. Давящая в груди и голове боль не давали ясно мыслить, а дрожь по всему телу и не собиралась утихать. Что же с ним такое?       — Но передо мной не пёс, и даже не чудовище… Верно? — тихо проговорила блондинка, нежно запустив ладонь в вороную шевелюру. Он пока ничего не понимает, но она уже переживала это не единожды. Сколько раз в приюте её застилала паника, стоило лишь вспомнить день смерти родителей? Не сосчитать. Со временем она преодолела это, смогла найти успокоение, но, видимо, не все смиряются. Некоторые просто заталкивают это поглубже. Туда, откуда нет возврата. По крайней мере самому.       Самопровозглашённый король нежити вздрогнул и с удивлением глянул вниз. На белоснежном полотне земли алыми пятнами расплылись капли крови. Чья она? Откуда? Всё ещё дрожащими руками, перебарывая неестественное удушье, Алукард провёл пальцами по щеке. Ткань перчатки моментально пропиталась алым, пропахнув ржавчиной. Значит это… его? Белое пальто в мгновение ока пропиталось слезами короля нежити, уже давно превратившимися в кровь. Вампир просто не мог себя контролировать, судорожно вцепившись руками в талию Серас, в попытке успокоиться. Он уже давно запер все чувства и эмоции, так почему сейчас «защитную» дамбу прорвало так, что мужчина едва мог оставаться в сознании? Неужели потому что…       –Было одиноко, правда?       Голос блондинки казался звенящим колокольчиком, что заставил мечущуюся душу прийти в порядок. Никто и никогда не принимал его таким, каким он был. Избавиться от чудовища — главная тяга любого человека. Но она не такая. Неужели не человек? Нет. Совсем нет. Просто она отличается даже от собственного вида. Не похожая ни на кого, что он доселе встречал. Горящая жизнью не смотря ни на что. Его слуга.       — Ч-чёрт возьми. Не смотри на меня. Забудь всё, что было и просто останься со мной. Умоляю…– почти просипел носферату, уже не сдерживаясь в кровавых слезах и дрожи по всему телу. Стоило ему только попросить, как боль начала медленно отступать, словно по мановению руки. Руки, лежащей на его голове.       — Виктория…       — Да?       — Не бросай меня.       — Никогда.