Happy Hawaii

На Гавайях садится солнце. Теплые морские волны нежно облизывают песчаный берег, вода кажется персиково-оранжевой из-за низкого солнца. На этой стороне острова, на этом невероятной красоты пляже нету почти ни души. Лишь двое людей, сливаясь с тенями пальм, неспешно шествуют по косе, линия их шагов вторит стыку суши и моря. – Герхард, ну ты там долго?! Чего застрял?, – Немолодой мужчина оборачивается назад, и тут же расплывается в ехидной ухмылке. За несколько метров от него, тяжело дыша и возмущаясь себе под нос, борется с прибоем за потерянный крокс его самый близкий в этом мире человек. Волны движутся, унося и возвращая обратно темно-зеленый тапок, а бедняжка всё никак не может словить скользкую резину. – Сейчас, не кипятись… Сейчас… Есть!, – Наконец хватает свою пропажу Бергер, в победном жесте поднимает её над головой и срывается на бег, – Смотри, Жан, у меня вышло! Но бегать по мокрому песку в одном кроксе тяжело, особенно когда тебе за шестьдесят. Нога мужчины скользит внутри обуви, он не удерживает равновесие и падает, его тут же обнимает накатившая волна, полностью вымачивая белые пляжные шорты. – Жа-а-ан!.. Я… Спаси. И Жан тут-же перестает улыбаться, подбегает к сидящему в песке компаньону, и… – Старый ты чёрт, Бергер! Я чуть сам коньки не отбросил, испугался, думал, тебе больно… Прекрати ржать!, – Пытается как можно серьезнее крикнуть Алези, но вскоре и сам начинает смеяться. Герх умеет этим заразить. Мужчина протягивает «пострадавшему» обе руки и тянет его на себя, помогая встать на ноги. – Да уж, я совсем уже ни на что не гожусь. И вправду, старый чёрт, – Улыбаясь, но всё же с тенью грусти произносит Герхард, поднимаясь, наконец надевая оба крокса и хлопая друга по плечу. – Да, скажи это, скажи громче! Скажи: «О милый Жан, что бы я без тебя делал? Какой же я немощный, а ты – мой герой!». Скажи ещё раз!, – Продолжает хихикать сицилиец, растирая в порох лёгкую меланхолию в чужом голосе. – Слушай, герой, ты сам меня заставил сюда прилететь! Так что теперь, будь добр, спасай тогда, когда мне это понадобится, – Бергер хватает компаньона под руку, начинает гиперболизировано хромать, кашлять, хвататься за поясницу свободной рукой так, словно прямо сейчас сломается и рухнет на землю. – Завонялся ты в своих четырех стенах, Герх, и я исключительно по доброте душевной решил устроить для тебя отпуск. Для нас отпуск, – Алези поддерживает чужой спектакль и, выпятив грудь, словно Супермен, ведёт друга по берегу, иногда поглядывая в его глаза. Как же Жан соскучился за их озорным блеском. – Злопамятная ты сволочь, неужели до сих пор помнишь, как мы впервые тут оказались? Как я на коленях упрашивал тебя устроить для меня хотя бы небольшую дырку в твоём плотном графике? Решил отплатить мне моей же монетой… Шутливый тон из голоса Бергера не пропадает ни на секунду, но, кажется, Жан и правда погружается глубоко в воспоминания. Его взгляд плывёт по белому песку, аж до самого горизонта, потом теряется в цветастом узоре чужой рубашки на короткий рукав. Он помнит всё. Помнит каждую деталь…

***

– Ну Жан, ну поехали! Всего на пару деньков! Флав тебя не съест, я заступлюсь, – С заговорщической ухмылкой на губах пытается убедить друга Герхард, чуть ли не пританцовывая перед ним, пока Алези снимает голубой Бенеттоновский комбез. На календаре – 1997 год, экватор сезона уже прошел. Дела в Бенеттоне идут не ладно: отношения между Алези и директором команды, Бриатторе, портятся всё сильнее, результаты гонок выглядят всё хуже, постепенно в паддоке зарождаются разговоры о внутреннем кризисе. Только единожды у Бергера получается вырвать для команды победу, но, кажется, на настроение вспыльчивого сицилийца это влияет только в худшую сторону. Жан носится по комнате, словно фейерверк по коробке, сдирает с себя элементы спортивной одежды и бросается ими в стены. Все люди в мире побоялись бы в принципе находиться с ним сейчас в одном тесном помещении, но только не Герхард. Австриец, смирно сидя на кушетке и, кажется, забыв о том, что ему бы и самому не помешало переодеться, нежно, но уперто прессингует сокомандника, слушая его крики как пение птички в райском саду. – Господи, да что ты со своими Гавайями прицепился! Сезон в разгаре, двухнедельный перерыв – не повод для отпуска! Тем более на другой континент! Бессовестный…, – Отвечает ором Алези и бросает Бергеру в лицо огнеупорную балаклаву, но тот только шире улыбается и тихо посмеивается, ожидая, когда уже наконец буря утихнет. За годы взаимодействия с Жаном, старший успел привыкнуть к таким эмоциональным всплескам, и точно знает, что чаще всего реального зла в этих колких словах нету. Как минимум тогда, когда ураган направлен в его сторону. – Это ведь мой последний сезон тут… Я ведь только добра тебе хочу…, – Тоном тенора из ангельского хора заявляет Герх, и, кажется, сейчас упадет на колени и станет умолять со слезами, но вместо текстов молитв в голове мужчины возникают только сцены пьянки где-то на танцах в Гонолулу. – Ладно! Чёрт с тобой, манипулятор хренов… Едем!

***

– Жа-а-ан… Ну-ка, улыбнись!, – Машет рукой своему сокоманднику Герхард, во второй держа небольшую серебристую камеру, что блестит на ярком солнце, словно драгоценный слиток. И Жан улыбается. Сидя на песке, спиной опираясь о пальму, он жмурит глаза, и с наигранной лыбой, во все тридцать-два скалится в кадр. Его черные крупные кудри намокли и завились сильнее, чем обычно, от соленой морской воды, перманентный загар на солнце кажется ещё более карамельным, за ухом торчит ярко-розовый, огромный цветок гибискуса. – Ты мог бы легко слиться с местными, если захотел бы. Тебе безумно идут Гавайи, – Отмечает Бергер, всматриваясь в фото на экране мыльнички. Возможно, голос австрийца звучит слишком нежно, но ведь любой бы так комментировал эти снимки! На каждой фотографии Алези: вот тут он учится у местных танцевать Хулу, в юбке из пальмовых листьев, вот здесь меряет пушистые ожерелья из цветов, а вот на этой смотрит на закат, такой красивый, в льняном костюме и без обуви, по щиколотки в белом песке… – Слушай, нам уже завтра уезжать, а на твоём фотике до сих пор ни единой нашей совместной фотки. Только я, снова я, ещё немного меня, и… Пьяный ты, спишь на баре, пока местный мальчишка рисует бабочку на твоём лице красками для боди-арта, – Ехидно хихикает сицилиец. Пусть Жан и не говорит об этом в голос, но он искренне наслаждается этой внезапной поездкой. Герх любит неожиданности, а Алези любит его, и его неожиданности. Фото с фиолетово-желтой бабочкой, спящей на барной стойке, он сохранит на всю жизнь. Но новой фотографии не следует. Бергер быстро меняет тему разговора, они говорят и говорят, смеются, подкалывают друг друга, в такой обстановке приходит вечер – Гонолулу просыпается. Туристы вылезают из своих отелей, выходят на прогулки по пляжу, ведь наконец-то над головой не висит жаркое солнце, способное, кажется, прожечь в ней дыру. После пары часов отдыха в номере, обратно на берег возвращаются и гонщики Бенеттона. – И что, ты всё ещё жалеешь о нашей поездке? Она всё ещё кажется тебе ужасной идеей, – С доброй издёвкой в голосе спрашивает старший, наблюдая за тем, как его компаньон с энтузиазмом через соломинку тянет коктейль, который сделали для него прямо в половинку кокоса. – Ммм… Нет. Если бы не медуза, ужалившая меня за задницу сразу после прилёта – вообще бы не было на что жаловаться, – В голосе Жана слышится доля сарказма, но голубые глаза выражают только полную удовлетворенность жизнью. А в высохших волосах красуется уже новый цветок, на этот раз бело-желтый. – Знаешь, когда я уйду… Мы сможем чаще ездить куда-нибудь. Не только на гонки, вообще куда угодно!, – Счастье будто льётся рекой из Бергера, но разве так должен чувствовать себя человек, который совсем скоро распрощается с любимой работой, с целой эрой в жизни? В прочем, Гавайи смывают напрочь все кислые мысли своими лазурными волнами. – Да ты будто помирать собрался, а не на пенсию выходить! А фотки с лучшим другом и просто отличным парнем с пляжа Гонолулу всё ещё не имеешь, – брюнет смеется себе под нос и булькает коктейлем, – А когда мы сюда вернемся, вероятно, уже состаримся, и будет не так круто. Смотри, потом жалеть будешь. Но вместо ответа, со стороны Герхарда слышится только самый добродушный в мире смех. Он смеётся долго, кажется, скоро начнет плакать, если не остановится, а потом… – Позируйте, мсье Алези! Вас снимают папарацци!, – Старший ловит мужчину локтем за шею младшего, приближаясь на опасно незначительное расстояние. Герхард секунду ждет, смотря в чужие глаза впервые так близко. О чёрт, эта синева тянет в разы сильнее любой даже самого лазурной волны. Ещё секунда, и губы сокомандников соприкасаются. Сначала Жан пытается отстраниться – он явно такого не ожидал! Но потом, сам не понимая причины, обхватывает ладонями чужую голову, зарываясь кончиками пальцев в волосы на затылке. Звучит щелчок объектива карманного фотоаппарата.

***

– О Боги, ты до сих пор хранишь ту фотку? Старый извращенец!, – Смеётся немолодой сицилиец, отпивая немного из своего бокала с красным вином. От смеха вздрагивает ярко-розовый цветок гибискуса за его правым ухом. – Спрашиваешь! Фото с лучшим другом и просто отличным парнем с пляжа Гонолулу не достаётся так просто. А ведь за кадром снимка мы с тобой тоже ловили мой тапок в океане, после того, как ты, итальянский бычок, повалил меня на песок.