Бонобо

***

      Рекан гудит голосами, взрывается смехом. Безобразное веселье странно контрастирует с тем, насколько собран и спокоен был отряд утром, пока еще не закончилась миссия.       Какаши этого не понимает. Не понимает, почему по завершению они не могут переночевать в лесу и отступить домой. Оказавшись в снятой для них комнате, он садится писать отчет. Обито лежит пластом на соседнем футоне. Из пяти команд, отправленных на миссию, они — единственные несовершеннолетние, потому вечер коротают вдвоем. Когда-то этот факт вызвал бы усталость, но после возвращения Обито «с того света» в его присутствии Какаши чувствует себя спокойнее, чем без него. Бывает ворчит, ругается по старой памяти, но никто уже не воспринимает это всерьез.       — Надо помыться, — сообщает Обито без восторга и, подтянув к себе походную сумку, роется в ней. Какаши мажет по нему взглядом, возвращается к отчету и ставит кляксу от неожиданности. — Твою мать!       Когда он снова смотрит на Обито, то видит у него в руках смутно знакомый свиток и осторожно, в надежде, что все же ошибся, уточняет:       — Это не один из тех, что мы должны были передать Минато-сенсею?       Обито обреченно кивает.       По совести отчитать бы его на правах старшего по званию, да выпнуть отдуваться самому, но Какаши обещал себе никогда не бросать товарищей. Даже если товарищ идиот, способный потерять предмет стратегического значения у себя в кармане.       Отложив отчет, он встает с футона, и протягивает руку.       — Давай, отдадим сейчас.       — А может это… — Обито неловко улыбается, втягивает голову в плечи, — завтра?       — Почему завтра?       — Ну… не хочу, чтобы сенсей меня отчитывал при всех, — признается он.       Какаши закатывает глаза, берет секунду успокоиться и молча вырывает свиток у Обито из рук.       — Я сам отнесу.       Он доходит до дверей и совсем не удивляется тому, что за спиной скрипит пол.       — Не, я тогда тоже пойду.       В коридоре рекана неуютно, так, словно их не должно быть здесь. Какаши давно чувствует себя взрослым, но, видимо, не настолько, чтобы понимать прелесть напиваться до состояния потери контроля. Судя по тому, как близко держится Обито, ему тоже не по себе.       — Могли бы хоть трезвых часовых выставить, — говорит Какаши под нос. — Как Минато-сенсей допускает такое?       Обито поводит плечами, но не отвечает.       Комната сенсея в конце коридора, до нее можно добраться, не спускаясь в общий зал, ставший эпицентром попойки. Смех и крики оттуда сотрясают пол дряхлого рекана, что, должно быть, не видел такого беспредела с момента своего основания.       — А может не пойдем? — заводит свое Обито.       — Это важно.       Седзи комнаты в конце коридора слегка подернуты светом, что только добавляет Какаши решимости. Он ускоряет шаг, входит без стука и тут же замирает на пороге.       Сенсея и здесь почти не подводит скорость — молниеносно он садится и накидывает одеяло на себя и на второго мужчину рядом с собой. Но той доли секунды, которая уместилась в зазор, Какаши вполне хватило, чтобы разглядеть два голых тела и понять, что именно Минато-сенсей делал, склонившись между чужих колен.       Хочется закрыть глаза, если не себе, так Обито. Но тот реагирует первым:       — Простите! — кричит он, вытаскивая Какаши из комнаты.       Пока Минато-сенсей, завернутый в простыню, читает свиток, Какаши чувствует себя преданным. И от увиденного, и от пьяного румянца и блеска в глазах сенсея. Что чувствует Обито он не знает — тот с момента, как их позвали в комнату, не поднимает глаз от пола.       — В целом, ничего срочного, — заключает Минато-сенсей, откладывая свиток. — И все же в вашем возрасте и звании делать такие ошибки уже недопустимо. Нам, считай, повезло, что здесь нет ничего на самом деле важного, — тот же спокойный голос и строгий взгляд, вот только прямо сейчас, когда он сидит в одной простыне поверх голого тела, это кажется неуместным.       Мнения Какаши никто не спрашивал, потому он набирает воздух в легкие, чтобы извиниться за них обоих. Но не успевает:       — Минато-сенсей, как вы можете так поступать?! А как же Кушина? Как же ваш ребенок? Они ведь ждут вас дома! А вы тут… вы!.. — Обито осекается, не то смутившись, не то захлебнувшись возмущением.       Минато-сенсей в ответ смеется.       — Обито, успокойся.       — Не собираюсь! Вы поступаете подло!       — Успокойся и послушай, — продолжает Минато-сенсей, нисколько не растерявшись. — Думаю, вы уже достаточно взрослые, чтобы понять некоторые аспекты жизни шиноби. Обито, спасибо, что так беспокоишься о Кушине, это много для меня значит. Но, видишь ли, я не делаю ничего такого, о чем бы она не знала.       — Да неужели? — тот, окончательно потеряв границы субординации, морщится, скрещивает руки на груди.       — Все шиноби так живут и ни для кого это не секрет, — Минато-сенсей пожимает плечами и поправляет простынь.       От этих разговоров душно и неуютно. Хочется поскорее сбежать из комнаты, а лучше из рекана, глотнуть холодного воздуха и тишины. Какаши даже не знает, зачем остается, разве что из нежелания бросать Обито, которому вдруг стало так важно добраться до сути.       — Как — так?       Минато-сенсей мягко улыбается, мутный взгляд заставляет привычное выражение выглядеть глупо.       — Традиция здесь, конечно, громкое слово, но так уж сложилось. Когда знаешь, что любая ночь может стать последней, начинаешь проще относиться ко многим вещам. Еда, алкоголь, развлечения, секс… мы просто празднуем, что до сих пор живы. И в этом нет ничего предосудительного. Догадываюсь, как сомнительно это может звучать сейчас — я ведь тоже когда-то был на вашем месте — но, обещаю, вы поймете, когда станете старше.       Почувствовав на себе взгляд Обито, Какаши смотрит в ответ, и от этого делается еще более неловко. Словно «понять, став старше» значит тоже оказаться на одном футоне без одежды.       Желание закончить этот разговор становится необходимостью и, больше ни о чем не думая, Какаши подскакивает на ноги, кланяется.       — Спасибо, что все объяснили, Минато-сенсей. Простите, что вошли к вам без стука, этого больше не повторится. И за свиток тоже — мы будем готовы принять любое наказание по возвращению в деревню. Хорошей вам ночи, — выдает он почти скороговоркой и, подцепив Обито за шкирку, чуть ли не выволакивает из комнаты.       Они ни о чем не договариваются, просто кожей ощутив полную солидарность — выбираются через окно и беззвучно по крышам подсобных сооружений покидают территорию рекана. Тот стоит одиноко на перекрестке двух дорог, чтобы остаться наедине достаточно отдалиться на какую-то сотню шагов.       Сквозь полупрозрачную сосновую рощу они взбираются на холм с пологой вершиной, где снова без слов решают остаться.       Задрав голову, Какаши смотрит на звезды. Небо сегодня настолько яркое, что с него только карту писать. Чем дольше он смотрит тем меньше напряжения в теле, тем яснее мысли, тем прохладнее перегретая от стыда кожа.       Очередная волна облегчения от того, что Обито жив, поначалу кажется взявшейся из ниоткуда, но Какаши терпеливо ищет ей место, как мастер кинцуги очередному осколку. И то оказывается до смешного очевидным: без Обито он стоял бы здесь один, делая вид, что совсем не разочарован. Обито же честен в том, что чувствует, и, глядя на его лицо, можно вести обратный отсчет до момента, когда слова польются наружу.       Чутье не подводит.       Резко шлепнувшись на траву, Обито начинает говорить:       — Фу, какая гадость! Не могу поверить, что они все это время этим занимались! — он взмахивает руками, смотрит на Какаши в поисках поддержки. Тот с трудом, но находит слова:       — Я тоже этого не понимаю, — и садится на траву рядом.       Обито хватает и этого, чтобы продолжить:       — Я, между прочим, тоже охренеть, как рад, что до сих пор жив! И причин у меня так-то побольше, чем у многих, — в сердцах он стучит кулаком по груди справа. — Но я же, блин, по этому поводу тебе в трусы не лезу.       — Я бы тебе руку сломал, — фраза вырывается сама собой, должно быть, подразумевая шутку, но получается, как обычно, с серьезным лицом.       Понял Обито или нет, он отвечает только:       — Ты бы — да.       Они замолкают, смотрят друг на друга. Луна сегодня яркая, тени глубокие и в этом контрастном свете удается увидеть лицо Обито как будто новым взглядом. До этого Какаши старался не рассматривать его шрамы слишком пристально, чтобы не смущать и лишний раз не напоминать о случившимся. Но сегодня он прокатывается чуть ли не по каждому из них взглядом и не чувствует ни жалости, ни страха, ни отвращения. Может от того, что привык.       Непонятное смущение подкрадывается незаметно, но накрывает с головой. Не остается ничего, кроме как резко отвернуться и спрятать взгляд. Впрочем, они и это делают синхронно.       — Нет, серьезно, — подает голос Обито после неловкого молчания. — С тобой — точно никогда.       Он снова затихает, а затем чуть не подскакивает на месте, машет руками.       — Я не имею в виду, что с тобой что-то не так! Просто… ну, как бы ты мой друг и это важно. Я имею ввиду… блин, ну, как бы дружба же не про это…       — Обито.       — А?.. — тот замирает растерянно, словно бы обронив все слова, из которых так и не смог собрать предложения.       — Я тоже.       Они замолкают, теперь осмысленно, без неловкости и недосказанности. Улыбнувшись и едва заметно кивнув, Обито откидывается спиной на траву. Немного помедлив, Какаши следует его примеру.

***

      Обито выходит на балкон и, закурив, поднимает взгляд в небо. Звезд сегодня почти не видно — пасмурно, да и огни Шукуба-мачи слепят глаза.       Обычно ему нравится в этой атмосфере бесконечного праздника. Веет чем-то ярким и счастливым из детства, где трое в праздничных кимоно карабкаются на крышу, чтобы посмотреть фейерверк над Конохой. Рин смеется, Какаши закатывает глаза, не находя в себе смелости признать, что ему тоже весело.       Многое с тех пор изменилось. В первую очередь они сами, уже давно переступившие порог совершеннолетия. На смену леденцам пришли сигареты, вкусная еда потеряла прелесть без алкоголя на столе, а то, что раньше казалось неправильным и гадким, вошло в привычку. Они просто празднуют, что до сих пор живы, и куртизанки на этом празднике лишние.       Вот только настроение сегодня странное. Не плохое, но по-странному лиричное. Обито так не нравится и, потушив сигарету, он возвращается в комнату в надежде, что алкоголь и приятная компания приведут его в чувства.       Там кипит жизнь, не чужая, как на улице под балконом, а их собственная. Куренай полулежит на диване, перекинув свои почти белоснежные ноги через колени Асумы, а тот гладит ее по мягкому бедру. Анко оживленно о чем-то болтает с Хаяте и ее руки кружат над ним то и дело касаясь одежды. Генма, сидя перед столом, разливает сакэ по пиалам. Только Какаши, как всегда, сидит в углу, уткнувшись в книгу. Будто он здесь не причем, будто не собирается пить, будто порно-романчик интересует его куда больше живых людей.       По-товарищески правильно было бы уступить ему Генму, но дух соперничества становится на пути широких жестов. Какаши и так все хотят, ему для этого достаточно просто присутствовать в комнате. Пусть напряжется разнообразия ради.       — Спасибо, — Обито улыбается, взяв пиалу из-под руки Генмы.       Тот ухмыляется, глянув снизу вверх.       — Для тебя, приятель, что угодно.       Обито расценивает это, как хороший знак, и садится рядом. Впрочем, для построения конкретных планов выпито еще недостаточно, потому он хлопает неосмотрительно вытянувшего ноги Асуму по колену.       — Вам тут налито, между прочим!       Атмосфера в комнате как по щелчку пальцев теряет всю интимность. Как будто невзначай все сползают с насиженных мест к столу, ближе к еде и спиртному. Даже Какаши откладывает книгу.       Когда он садится рядом с Обито, со слепой стороны, того обдает жаром. Они все так же друзья и с ним все так же хорошо, но только на расстоянии вытянутой руки.       Обито спешит отвернуться, подлить Генме сакэ в опустевшую пиалу.       — Пытаешься меня напоить? — усмехается тот.       — Разумеется, — отвечает Обито предельно серьезно.       — Главное — сам не вырубись лицом в тарелку, как в прошлый раз, — раздается слева размеренный голос Какаши.       В первую секунду Обито чуть не попадается в этот капкан, чуть не вспыхивает, чуть не начинает оправдываться. Словом, чуть не выдает ту реакцию, на которую Какаши, должно быть, рассчитывал.       — Может быть, я надеялся, что ты воспользуешься моей беспомощностью, — тянет он манерно и, проглотив чувство неловкости, жмется к боку Какаши.       — Прости, ты не в моем вкусе.       Отказываясь сдаваться, Обито прижимается к нему плотнее, приобнимает за плечи, чуть не носом в висок утыкается.       — А кто в твоем вкусе? Кроме Гая, конечно. Но на его уровень я не претендую. Никакого сравнения.       Каким был бы следующий ход Какаши, Обито узнать не успевает. Сидящая напротив Анко подается вперед, чуть не опрокинув тарелку грудью.       — Ты что, спал с Гаем?       — Ну да, — спокойно отвечает Какаши, покручивая в руках пиалу и самым оскорбительным образом игнорируя чуть не растекшегося по нему Обито.       — И как?       — Нормально.       — И все? — распрямившись, Анко бьет ладонью по столу.       — Да Гай как Гай, ничего такого, чего ты от него и так не ожидаешь, — отзывается со своего места Асума.       — Я не поняла, здесь что, все спали с Гаем, кроме меня?!       Ухватившись за повод отклеиться от Какаши, не признавая при этом своего поражения, Обито поднимает руку.       — Я тоже нет!       — А ты? — Асума удивлённо смотрит на промолчавшую Куренай и та, неловко улыбнувшись, показывает жестом «чуть-чуть».       В общей суматохе, шутках и голосах Обито позволяет себе забыть о неоконченной перепалке с Какаши, почти незаметно пересаживается ближе к Генме и наполняет его пиалу. И совсем уже между делом, поймав взгляд Анко, вопросительно кивает:       — Кстати! А почему вы в итоге выбрали другое место для засады?       Чем без особого труда меняет русло разговора.       Когда алкоголь заканчивается, на улице уже глубокая ночь. Благо, Шукуба-мачи никогда не спит и потому нет в их громких разговорах и смехе ничего зазорного. Вопрос, заказать еще сакэ или понемногу заканчивать вечер, решается сам с собой, когда Куренай сообщает, что хочет спать, и за руку уводит Асуму в комнату.       Свою миссию Обито тоже считает успешно выполненной: весь вечер он наполнял пиалу Генмы, шутил свои лучшие шутки и ненавязчиво прикасался. Можно было и без всего этого — никому здесь на самом деле не нужны ухаживания. Обито знает об этом, но все равно продолжает. Если не для других, то хотя бы для себя.       Он сидит на полу, привалившись спиной к дивану, широко раскинув руки, пьяный, конкретно в этом моменте почти даже счастливый. Абсолютно готовый к тому, что Генма сядет не просто близко, а верхом на его колени. Обито заводит ладони под расстегнутый жилет, гладит бока, не без удовольствия ощутив упругость чужих мышц. Запрокидывает голову, позволив сдвинуть высокий ворот водолазки, чтобы коснуться губами шеи. И вдруг теряет мысль, поймав взгляд Какаши поверх плеча Генмы.       Тот смотрит внимательно и Обито, казалось бы, изучивший его до последней мимический морщинки, не может прочитать с каким выражением. Это сбивает с толку, вырывает из хмельной расслабленности и бросают на ту самую поляну, где много лет назад они решили не уподобляться взрослым с их грязными и душными развлечениями. Иногда то глупое импульсивное обещание забирается под кожу, мучительно зудит, раздразнивая что-то скрытое так глубоко, что у него нет названия. Обито не будет жалеть об этом. Потому что Какаши устраивает нынешнее положение вещей. А еще потому что чувствует — только это обещание не дает ему переступить черту дозволенного. А там, за этой чертой, кажется нет ничего здорового, умеренного и правильного…       — Обито, больно, — шепотом информирует Генма, опустив ладони на его запястья.       Разжав пальцы, впившиеся в чужие бока, Обито неловко смеется:       — Прости, увлекся.       Генма спокойный, ни из чего не делает драмы и это очень располагающая черта.       Обито честно хочет сосредоточиться на нем, но опять отвлекается, обнаружив, что Какаши уходит. Их взгляды пересекаются, бегло, но уже от этого возникает ощущение, будто нужно остановить, спросить, в конце концов просто попрощаться. Но Обито не успевает сделать ничего из этого — Генма занимает его рот поцелуем.       Вроде бы немного стыдно за собственную безучастность. А вроде бы глупо двум взрослым мужикам искать подсмыслы и тайные сигналы в чужих поступках, бегать друг за другом и томительно долго выпытывать, кто кого и чем оскорбил.       Обито прикрывает глаза, разрешив себе не нести ответственность за настроение Какаши, но все равно слышит, как почти беззвучно закрывается дверь.

***

      На улице горят фонари, звучат голоса, из приоткрытых дверей растекается музыка. Запахи все сладкие, пряные, томные, но, если прислушаться, можно выцепить и другие: резкие, кислые, мускусные. Слишком много, почти даже дезориентирует.       Спрятав руки в карманы, Какаши бредет вдоль улицы. Устойчивость к алкоголю скорее плюс, чем минус, но она играет с ним злую шутку в те дни, когда особенно остро хочется напиться до той самой потери контроля.       Факт, что он до сих пор жив, не радует, не тяготит и не вызывает никаких ярких эмоций. Прошли долгие годы после того разговора, но Какаши так и не понял, что именно должен праздновать. Просто принял правила игры, где они пьют, веселятся и хорошо проводят время.       Немного после своего совершеннолетия он пришел к Минато-сенсею, долго ходил вокруг да около, прежде чем хватило смелости попросить напрямую. Сенсей степень доверия, конечно, оценил, но спать с Какаши отказался наотрез. С Гаем, которого Обито по непонятным причинам припоминает ему до сих пор, была вторая попытка. Тот, пусть сам ничего не умел, к делу отнесся со свойственным ему энтузиазмом. Местами было стыдно, местами неловко, но в общем и целом получилось даже хорошо.       Больше никаких целенаправленных движений в этом направлении Какаши не делал. Желающие с ним переспать находились сами, из чего он заключил, что вырос довольно привлекательным.       Жизнь, та самая, продолжение которой они празднуют после миссий, а иногда и просто так, идет своим чередом. Нет войны, зато всегда есть работа, чтобы не затупилось оружие, а кошелек не опустел. Товарищи его уважают, а деревня доверяет настолько, что уже не первый раз предлагает взять команду генинов в обучение. В конце концов, рядом лучший друг, и это по-прежнему чудо, что его и в самом деле имеет смысл праздновать. Радоваться, а не бродить кругами по улицам и вздыхать так тяжко, словно надеешься привлечь к своей тоске чье-то внимание.       Какаши не считает себя несчастным. И удержи Обито свой шедевр комедии при себе, он не чувствовал бы себя таковым в данный момент. Впрочем, Какаши сам это начал, так что и винить, кроме себя, некого.       Он давно заметил: когда речь про Обито, все идет не так: подводят чутье, самоконтроль и даже язык. Только старое глупое обещание спасает от необдуманных решений. Даже секс не нужен, Какаши уверен — одного поцелуя хватит, чтобы и без того зыбкая граница их дружбы потеряла очертания.       Он покупает еще бутылку сакэ и, описав фигуру неизвестной формы по улицам Шукуба-мачи, возвращается в начальную точку.       Пепел, что опадает кляксой на жилет, вдруг вызывает облегчение, почти радость. Какаши задирает голову, чтобы встретиться с Обито взглядами. Тот курит на балконе, завёрнутый в один только гостиничный халат. Курит и стряхивает пепел вполне целенаправленно.       — Заблудился, красавчик? — смеется он.       Рот сам собой тянется в улыбке.       В один прыжок Какаши добирается до балкона и, перекинув ноги через перила, так там и остается.       — У тебя бутылка в кармане или ты рад меня видеть?       — Можешь сам проверить, — отзывается Какаши спокойно и Обито, после короткой паузы, не сдерживает смех.       — Дай мне минуту, я оденусь.       Какаши снова улыбается и сквозь распахнутую балконную дверь и дымку полупрозрачного тюля наблюдает, как Обито, перепрыгнув через спящего под явно не предназначенным для этого покрывалом Генму, собирает по полу свою одежду. Натягивает штаны, скидывает халат, наклоняется за водолазкой, позволяя разглядеть линию, где человеческое в его теле срастается с нечеловеческим. Какаши видит ее не в первый раз, но до сих пор не может объяснить, что за магнетическая сила заставляет смотреть именно туда.       Когда Обито возвращается, им обоим очевидно, что ночь они продолжат на крыше. Пока существуют все эти маленькие детали, договоренности без слов и общие привычки, Какаши никогда не будет чувствовать себя в самом деле несчастным.       — Тебя долго не было, — замечает Обито уже на крыше. — В Шукуба-мачи закончился алкоголь и пришлось бежать в Танзаку?       Какаши зубами прямо сквозь маску сворачивает крышку и выплевывает ее на протянутую, должно быть, за бутылкой ладонь Обито.       — Если ты замерял время по продолжительности своего секса…       — Ой, да пошел ты! — Обито бросает крышку Какаши в лоб и та, отскочив от протектора, скатывается по черепице вниз.       Напряжение понемногу отпускает и, сделав несколько глотков, Какаши передает бутылку. Сакэ едва ощутимо жжет горло и спускается теплом по пищеводу.       Обито пьет, шумно выдыхает и шмыгает носом, прежде чем вернуть бутылку.       — Кстати, — он щурится, — зачем ты на миссии меня прикрывать полез?       — По привычке, — отзывается Какаши, упустив место для шутки. Тоже пьет, с извращенным удовольствием почувствовав вкус сигареты на горлышке.       Обито место для шутки тоже упускает, говорит до болезненного серьезно:       — Не делай так больше.       — Почему это?       — Потому что в отличие от тебя я, скорее всего, выживу, — опершись локтями о колени, он смотрит на свои ноги. Или скорее сквозь них.       — Это так. Но ты упускаешь из внимания, что в отличие от меня ты идиот.       Когда Обито поднимает взгляд, тот остается потерянным, зато улыбка теплая. Они никогда не говорили об этом, Какаши просто знает, что его жизнь принадлежит не только ему. Знает, что должен быть осторожным по отношению к себе. Знает даже, что однажды Обито устроил сцену в кабинете Хокаге, узнав, что Какаши отправили на миссию S-ранга с Асумой вместо него.       От всего этого неловко, но в груди растекается жаром. Ни сейчас, ни через двадцать лет, если повезет дожить, Какаши не начнет воспринимать дружбу Обито как должное.       — Кстати, — тот вытягивает ноги, выпрямляет спину, немного мнется, прежде чем продолжить, — ты не обиделся? Ну, из-за Генмы?       — В смысле? — Какаши бездумно протягивает ему бутылку и невольно задерживает взгляд на губах, плотно обхватывающих горлышко. В себя приходит через секунду, когда Обито, глотнув воздуха, продолжает говорить.       — Ну, получается все по парочкам слиплись, а ты не у дел.       — Это бы неминуемо произошло с одним из нас.       — Ага, — Обито усмехается. — Или сидели бы втроем из вежливости смотрели друг на друга, как идиоты.       Какаши говорит раньше, чем подумать:       — Ну, могли бы втроем не просто сидеть…       — Я всегда знал, что ты скрытый извращенец! — Обито снова смеется, прежде чем спросить серьезнее. — А ты пробовал такое?       — Да как-то случая не было…       Он поджимает губы, не то смущенно, не то разочарованно и, если присмотреться, то даже сквозь пелену цветных огней можно заметить пьяный румянец у него на щеках. Взгляд блестит, будто подернутый масляной пленкой. Обито во всем этом такой понятный, такой уютный, как возвращение домой после долгой дороги.       Выловив из кармана сигарету, он прикрывает ее по привычке от ветра, чтобы прикурить. Выдыхает дым сквозь зубы и, будто немного протрезвев, смотрит удивительно ясным взглядом.       — Слушай, а может давай отчеты сдадим, отоспимся и в самоволку на горячие источники? Только ты и я.       Хочется снова пошутить про секс, но Какаши успевает остановить себя от этих угловатых намеков, что начинают звучать откровенно жалко и, пожалуй, уж слишком навязчиво.       — Давай. Только без самоволок.       — Ну Какаши… — тянет Обито плаксиво, прежде чем вздохнуть. — Ладно, господин зануда. Сделаем все, как твоей извращенской душе угодно, официально и по правилам.       Усмехнувшись, Какаши снова забирает бутылку.

***

      По возвращению в Коноху договоренность не забывается, но теряется за ворохом рутины. Обито даже не сразу замечает, что прошла уже неделя, а они с Какаши не только не сбежали провести вместе вечер, но даже просто не пересеклись случайно где-нибудь на улице или в коридоре резиденции. Само по себе это не трагедия, так бывает, и все же всякий раз оставляет липкое ощущение тревоги на коже. Знать, что с Какаши все в порядке — одна из тех жизненно необходимых мелочей, на которых строится благополучие Обито.       Решение навестить его в выходные выглядит окончательным и бесповоротным. А потом наступает суббота и ближе к полудню Обито обнаруживает себя сидящим на кухне в одном только халате. На столе перед ним пара еще не съеденных апельсинов, а ноги так удобно сложены, что не хочется подниматься даже за стаканом воды.       Кожура отходит тяжело, чуть ощутимо сок брызжет под пальцами. И, кидая дольку в рот, Обито и вспоминает Какаши. В силу своей дотошности тот чистит цитрусы так, что не стыдно хоть дайме подавать. Идеально, как и все, что он делает.       После своего путешествия в ад и обратно Обито потерял всякий интерес к соперничеству. Принял как факт, что они оба хороши, просто каждый в чем-то своем, и позволил себе просто наслаждаться этим.       Доев последний апельсин, Обито тяжело опирается щекой о кулак, зевает и снова пытается уговорить себя встать.       Из дома он выходит ближе к двум.       Вышел бы и позже, но стало слишком уж очевидно, что одни только апельсины от голода не помогут. Из двух вариантов — приготовить обед или прогуляться до Ичираку — Обито выбрал тот, где нужно меньше думать.       Славно было бы встретить случайно где-нибудь за поворотом Какаши, это избавило бы от необходимости идти к нему домой и вслух признавать, что просто соскучился. Да и вопрос с обедом решился бы сам собой.       Но судьба распоряжается иначе и через несколько переулков и поворотов он встречает Кушину. Здоровается, спрашивает, как дела, и совершенно упускает момент, после которого оказывается на чужой кухне.       — А где Минато-сенсей? — спрашивает Обито, устраиваясь за столом. — Неужели даже сегодня работает?       Кушина щурится, дует губы в шутливой обиде.       — Немножко.       — А Наруто?       — Да, наверное, с друзьями на тренировке. Его домой уже даже на еду не приманишь, — смеется она. — Ему все парнишка из вашего клана покоя не дает, бегает за ним, как влюбленный. Дружить, видимо, хочет, но нам, разумеется, говорит, что это потому что должен его превзойти.       — Серьезное дело, — улыбается Обито и, окончательно осознав, что вопрос его сегодняшнего обеда решился, расслабленно скатывается чуть ниже по спинке стула.       Кушина, уже вовсю хлопоча на кухне, продолжает:       — Знаешь, смотрю на них и вас с Какаши вспоминаю.       — А что мы?       — Да ты за ним так же бегал.       — Вот и неправда! — Обито тут же садится на стул как положено, приосанивается, хоть и знает, что сказанное — именно что правда. — И вообще, это он за мной бегал!       — Конечно бегал, — соглашается Кушина, глянув через плечо, — ты же все время опаздывал.       В этот раз Обито подхватывает ее смех.       С годами все шероховатости стерлись, пообкатались, оставив больше места хорошему. Обито помнит только то, что был счастлив с момента формирования их команды и до того дня, как они отправились к мосту Каннаби.       — Как у него дела, кстати? — спрашивает Кушина и от этого вопроса становится неуютно, уже не в шутку.       — Мы не виделись с прошлой миссии, — признается Обито и продолжает в неловкой и на самом деле бессмысленной попытке оправдаться, — дел много было!       — Вот оно как… — тянет Кушина.       Поначалу кажется, что на этом разговор о Какаши, после которого как будто бы без причины горят щеки, должен закончиться. Оттого Обито и теряется полминуты спустя, когда Кушина, отложив свои кухонные дела, садится напротив, подпирает щеку рукой и хитро улыбается. Очевидно, ждет чего-то и, скорее всего, даже догадывается сколько растерянности вызывает своим молчанием.       — Что? — не выдерживает Обито.       — Он ведь тебе нравится?       — Кто? Какаши? Вовсе нет!       Кушина снова дует губы, переводит взгляд на окно, отчего ее глаза, что обычно кажутся темными, чуть не вспыхивают голубым.       — Минато тоже говорит, что я все придумываю… — начинает она недовольно, прежде чем снова улыбнуться, — но я все-таки уверена, что что-то есть!       Обито понимает, что совершенно безоружен, но это отчего-то вызывает больше облегчения, чем недовольства. Разве что сложно вот так объяснить, в чем проблема. Он никогда не представлял себя, указывающим Какаши, как красива сегодня луна. Никогда не представлял прогулок за руку, томных свиданий и прочих атрибутов того, что в его понимании происходит между людьми, которые друг другу нравятся. А как назвать чувство, когда хочется жить в одном доме, проводить вместе время и трахаться при любом удобном случае, оставаясь при этом друзьями, Обито не знает.       — Все сложно, — выдыхает он и сам удивляется тому, как горестно это звучит.       — Расскажешь? — Кушина подается вперед, опершись локтями о стол. — Может быть, на деле все окажется куда проще?       Наверное, предложи ему такое сенсей, Обито вывалил бы все, как есть. Но говорить об этом с женщиной, тем более той, в подол которой когда-то утыкался, чтобы не расплакаться от обиды, странно, неловко и как будто бы просто неправильно.       — Ну… — он мнется, подбирает слова, прежде чем решить, что может подойти к вопросу с другого угла, — Какаши мой лучший друг и я боюсь это испортить.       — Да брось! В чем вообще смысл делить свою жизнь с человеком, про которого не можешь так сказать?       — А вы с сенсеем… — неуверенно начинает Обито, но замолкает, так и не определившись, каким должен быть его вопрос.       Зато это понимает Кушина.       — Минато мой лучший друг, — отвечает она без тени сомнений.       — И… — Обито занижает голос, собирает всю решительность в кулак, чтобы спросить о том, что так давно волнует, — тебя не беспокоит, что он с кем-то еще?       Кушина удивленно моргает, прежде чем засмеяться.       — Нет. А должно?       — Не знаю.       — Обито, — она улыбается с доброй снисходительностью, — отношения могут быть какими угодно, если всех все устраивает.       Ее слова могли бы воодушевить, но это чувство не успевает толком даже зародиться в груди. Каждый раз Обито спотыкается об один и тот же факт.       — Мы обещали друг другу, что наша дружба останется только дружбой.       — О… — улыбка соскальзывает с лица Кушины, — давно?       — Ну, достаточно.       — А вы с тех пор говорили об этом?       Осознав, в какую ловушку она его загнала, Обито медлит с ответом, выдавливает из себя невнятное:       — Нее… — и уже догадывается, что услышит дальше.       Но Кушина превосходит все его ожидания. Миновав несколько витков диалога, она сразу подходит к самой сути.       — Обито, вы двадцать лет знакомы, десять из которых самые близкие друзья. Вряд ли это можно испортить одним неосторожным движением.       Как будто он и сам это знает, но между строк остается что-то еще. Сломать — не сломает, но оставит с удушающим чувством неловкости от всякого случайного прикосновения. Кушина скажет, что все это глупости и, наверное, в ее словах будет смысл, но Обито не уверен, что способен через себя переступить.       — Наверное… — выдыхает он и не звучит хоть сколько-нибудь убедительно. И тут же прикрывает это потоком слов. — Вообще, я хотел позвать его в онсен. Точнее, даже позвал и он согласился. Просто мы не выбрали день. Вот как раз хотел навестить его, поговорить об этом, но мы вот встретились и как-то отложилось. Но я все равно пойду.       Кушина смеется.       — Так иди.       — А… — Обито теряется, совершенно не готовый к такой резкой смене планов. — А обед?..       Уже вскочив с места, Кушина легко, как мальчишку, за шиворот поднимает его из-за стола. Обито, приученный к импульсивности ее характера, не сопротивляется.       — Вот с ним и пообедаешь! — ставит перед фактом Кушина, подталкивая Обито в спину.

***

      Тензо стонет в голос и тут же прикрывает рот ладонью. Потный блеск на загорелой коже делает фактуру мышц особенно выразительной.       В ответ на очередное движение он вздрагивает и Какаши тут же останавливается, крепко перехватив за бедра.       — Больно?..       — Что?.. — переспрашивает Тензо сквозь собственное тяжелое дыхание. — Все в порядке…       — А, ладно, — бегло улыбнувшись Какаши снова толкается навстречу.       Ему на самом деле хорошо с Тензо — у них общий темп и общие предпочтения, о которых удается говорить без лишнего трепета. Но, кроме этого «хорошо», есть еще «странно» и почти даже «стыдно». Может быть, из-за разницы в возрасте, не такой большой, но отчего-то весьма ощутимой в горизонтальной плоскости. А может быть прозаично от того, как мучительно Тензо кривится в моменты удовольствия. Итог в любом случае один: привычное и любимое «пожестче» омрачается послевкусием вины.       — Пойдешь в душ? — спрашивает Какаши, когда они, тесно прижавшись друг к другу, лежат на кровати.       Тензо согласно мычит ему в плечо. С усмешкой Какаши зарывается во влажные от пота волосы у него на макушке.       Отлипнуть друг от друга удается еще через несколько минут, первостепенно потому что у Какаши затекает рука.       Когда Тензо встает и потягивается, вид на его тело открывается еще лучше. Сильное, гибкое, почти без шрамов — смотреть одно удовольствие.       — Ты сегодня работаешь? — спрашивает Какаши лениво поднимаясь следом и кутаясь в домашнюю ютаку.       Тензо подхватывает аккуратно сложенную на стул униформу и кивает.       — Нужно в штабе показаться, а дальше как Четвертый решит.       — Вот как. Значит, на обед не останешься?       — Прости, семпай, — Тензо виновато улыбается, уже исчезнув в дверях ванной, но почти сразу выглядывает снова. — Забыл попросить полотенце…

***

      Еще издалека Обито замечает приоткрытое окно и даже думает ввалиться прямо через него вместе со всем своим остроумием в придачу. Но тушуется, как будто не к другу идет, а в самом деле на свидание. Это раздражает и, выместив свою злость на подвернувшимся под ногу камне, Обито идет по всем приличиям через дверь.       А Какаши, будто издевается, открывает в одной только маске и юкате. И разумеется это одежда скрывает фигуру даже сильнее, чем форменные штаны с водолазкой, зато оставляет куда больше простора для фантазии.       — Привет, — кивает Какаши.       Ответить ему бодро и с широкой улыбкой Обито не успевает — видит полоску света под дверью ванной, а следом замечает и характерно высокие сандалии в прихожей.       — Я не вовремя? — спрашивает он.       — Да нет, вполне вовремя, — Какаши отходит от двери, приглашая пройти в квартиру.       Обито хотел бы сказать себе, что не понимает, отчего так остро захотелось развернуться и уйти. Но он понимает. И безоружность перед собственными эмоциями злит особенно сильно. Но разумеется не так, как Какаши, спокойно ушедший на кухню.       Впрочем, нет никаких легальных причин выразить свое негодование, потому Обито идет следом, мимо злосчастной двери ванной.       — Ты по делу или просто так? — осведомляется Какаши, открыв холодильник.       — По делу, — выплевывает Обито, чем скорее загоняет себя в тупик, чем спасает положение.       Какаши недолго молчит, прежде чем захлопнуть дверцу.       — По какому?       Все-таки уловив возможность съязвить, Обито морщится.       — Не при посторонних.       — Не думаю, что это проблема.       Ответ сбивает с толку, Обито уже в открытую оборачивается на дверь ванной и даже не знает, о чем и думать. В голову лезут мысли, от которых и самому стыдно, вплоть до того, что сейчас оттуда появится сенсей.       Обито встряхивает головой в тщетной попытке оставить свое слишком уж живое воображение и уточняет:       — Я по личному делу.       Какаши в это время, абсолютно невозмутимый, принимается промывать рис.       — Вот как.       Дверь в ванную открывается. На пороге оказывается неопознаваемый парень в маске и униформе АНБУ. Ничего не говорит, только коротко кивает, прежде чем направиться в прихожую.       — Я сейчас, — стряхнув воду с рук, Какаши идет следом.       Его квартира достаточно маленькая и стенами в ней отделен только санузел, потому со своего места, пусть и свернув шею, Обито видит входную дверь. Когда Какаши приближается к незнакомцу, появляется скверное ощущение, что сейчас они обнимутся или сделают еще что-нибудь однозначно личное. Но и здесь воображение подводит Обито: они всего лишь жмут друг другу руки, обмениваются короткими словами прощения:       — Удачи.       — И тебе.       Наконец незнакомец уходит.       — Так что у тебя за дело? — спрашивает Какаши, вернувшись на кухню.       Слова, совершенно не те, что стоит говорить, вырываются сами собой. Что, впрочем, случается с Обито куда чаще, чем хотелось бы.       — Спасибо, что сосаться не стали.       — В маске неудобно, — отзывается Какаши и то ли шутка правда забавная, то ли это нервное, но Обито не сдерживает смеха.       — А кто это? — уже более миролюбиво интересуется он, пока достает из карманов сигареты и зажигалку. Нарочито медленно, давая возможность себя остановить. Но Какаши этого не делает, только открывает форточку и переставляет пепельницу с подоконника на стол.       — Мой бывший товарищ по АНБУ.       — Очень близкий, видимо, товарищ.       — Ревнуешь?       — Нет, — Обито откидывается на спинку стула со смаком закурив. — Я просто, знаешь, сижу на собачьей куче.       — Вот как… — повторяет Какаши, отгоняя дым от лица рукой.

***

      Обито про обед Какаши даже не спрашивает — тот вечно голодный и только вопросы государственной важности способны заставить его отказаться от еды.       В третий раз уточнять, что за дела привели Обито сегодня к нему на порог, Какаши не видит смысла. Сам скажет рано или поздно.       Спрятавшись за готовкой, он признает, что веселье его показное. Вопреки любым здравым рассуждениям сегодняшняя встреча Обито и Тензо мазнула не то тревогой, не то стыдом. И пусть шуточная, но все же ревность втерла это чувство под кожу.       Какаши закусывает язык, чтобы не начать оправдываться, говорить, что это у них просто по-товарищески, а значит его сердце и постель по-прежнему свободны.       — Что-то тебя не видно было всю неделю, — выдыхает Обито вместе с дымом. И Какаши искренне благодарен ему за возможность сменить музыку.       — Работы много было.       — Ты на миссию, что ли, ходил? — Обито подается вперед, стукнув локтями по столу. — Я же просил мне говорить!..       — Да как-то не успел, — пожимает плечами Какаши. — Там ничего серьезного. Один джонин взял отгул и не вернулся в оговоренный день. Вот меня и попросили проверить.       — И что он?       — Ничего. Накурился опиумом и застрял в борделе, причем, не поблизости, а на границе с Ю но Куни.       — Тоже мне, — Обито накидывает ладонь одной руки на сгиб локтя другой, продолжая при этом курить, что делает его позу непривычно стервозной, — миссия S-ранга.       Какаши только пожимает плечами.       — Чунина не стали отправлять на случай, если дело серьезное.       — Вот именно поэтому я и просил предупреждать, когда уходишь!       Какаши не уверен, опасается Обито того, что миссия будет опаснее, чем могло показаться, или опиума и борделей, но на всякий случай объединяет обе версии под одним контраргументом.       — Если я не вернусь в срок, то ты будешь первым, кому Минато-сенсей сообщит об этом.       — С чего ты так уверен?       Смутившись факту, что до того казался бытовой осторожностью, Какаши невольно говорит тише обычного:       — Я попросил его об этом. У меня ведь нет семьи.       Он хотел сказать «другой семьи», но в последний момент проглотил слово, что могло бы прозвучать слишком громко. Понял это Обито и смутился или просто потерял интерес к спору, он не отвечает. Какаши не оборачивается, потому угадывает по звукам — потушил сигарету, тяжело вздохнул, качается на стуле. В целом, обычный Обито.       — Слушай… — тянет тот после длинной паузы.       — Хм?       — А мы в онсен-то пойдем?       — Да, конечно, мы ведь уже договорились.       — Ну вроде бы, но это было на пьяную голову и без конкретики…       Какаши и хотел бы выразить радость, но неминуемо спотыкается об то обстоятельство, что, привыкнув скрывать свои эмоции, не всегда понимает, как обозначить их органично. Потому оставляет при себе в надежде, что Обито и так все понял.       — Если сенсей отпустит, то хоть завтра.       — Завтра? — переспрашивает Обито взволнованно, но продолжает уже спокойнее. — Можно и завтра. Почему бы и нет?       — Это и было твое личное дело?       — А?.. ну да.       — Ясно.       От неожиданного чувства облегчения все кажется так просто, почти даже смешно. Какаши улыбается, впрочем, по-прежнему стоя к Обито спиной.       — Что тебе там ясно?       — Что ты идиот.       — Пошел ты, Бакаши! — фыркает Обито и без должного перерыва закуривают вторую.

***

      В этот раз все играется как по нотам. На следующее же утро Какаши с рюкзаком появляется на пороге Обито и сообщает, что до завтрашнего вечера они предоставлены сами себе. Тот, не успев толком проснуться, хватается за все сразу: нужно умыться, сообразить завтрак и собраться в дорогу.       Какаши недолго наблюдает за его страданиями, прежде чем чуть не принудительно запихнуть в ванную. Завтрак он обещает взять на себя.       Окончательно просыпается Обито уже только когда чистит зубы. Но собраться с мыслями это не помогает. Напротив, на смену сумбурному воодушевлению приходит тревога. Что делать, что говорить, стоит ли вообще говорить — сотни возможных сценариев проносятся в голове, начиная от тех, где Какаши жадно обсасывает его член, и заканчивая теми, где просит забыть все, что их связывало.       Все вместе закручивается в непонятное месиво, больше всего напоминающее злость. В этот раз на самого себя за то, что не может быть для Какаши просто хорошим другом.       Если бы кто-то узнал этот секрет и спросил, когда все началось, Обито не смог бы ответить. Он уверен, что смотрел на Какаши без изнеможения в четырнадцать и даже в восемнадцать. Когда тот в свойственной ему манере, как будто между делом, сообщил про свой первый опыт, Обито нашел это скорее забавным. Воображение нарисовало Гая, который с криками про силу юности пытается использовать свой крошечный член по назначению. Впрочем, уже тогда его кольнул осуждающий взгляд Какаши и замечание о том, что член вообще-то совсем не крошечный. Но этот тревожный звонок Обито пропустил.       Первой, с кем он увидел Какаши своими глазами, стала Анко. Та откровенно терлась об него пухлой грудью, прежде чем за край жилета увлечь в комнату. Улыбнувшись им вслед, Обито испытал странное облегчение — его самого от мысли про секс с женщинами разбивала глухая тоска; знать, что Какаши не такой, было отчего-то приятно. Если не думать о том, что когда-нибудь это закончится свадьбой, детьми и, как следствие, угрозой однажды заговорить и не понять друг друга.       Это Обито тоже запечатал в свиток с мыслями, о которых приятнее не думать.       Окончательно что-то в голове сместилось на общей пьянке совершенно безобразного масштаба. Миссия перед ней действительно того стоило — по окончанию казалось чудом, что никого не повезут домой по кускам. Это стоило того, чтобы пить и веселиться, теряя всякие границы человеческих приличий.       Разморенный алкоголем Обито лежал на татами. Голова уютно покоилась на украденной с дивана подушке. Взгляд скользил по общей комнате, пока не наткнулся на Какаши. Тот был не один — Аоба буквально вжимал его в подлокотник дивана. Поначалу Обито не понял, отчего Какаши дрожит и прикрывает лицо книгой, а потом заметил чужую ладонь скользящую под поясом штанов. Пьяный мозг подкинул четкую уверенность, что Какаши не в порядке, без дальнейших рассуждений, отчего тот сам себя не защитит. Охваченный праведным гневом он вскочил, но сделать ничего не успел: Какаши с глухим стоном выгнулся, книга на несколько секунд соскользнула с лица, обнажив мутный взгляд, сведенные к переносице брови и жаркий румянец на щеках. Настолько это выражение не было похоже на тот скудный естественный для Какаши набор эмоций, что Обито не нашел ничего лучше, кроме сбежать раньше, чем его смятение будет кем-то замечено.       Увиденное поразило его не меньше, чем Минато-сенсей с чужим членом во рту. Только тогда было беспокойно и противно, а как теперь Обито не знал. Но образ такого беззащитного и в то же время совершенно бесстыдного Какаши с того дня плотно поселился в памяти.       На кухню Обито выходит почти спокойным. Хотя вернее будет сказать — взявшим в себя руки настолько, чтобы так выглядеть.       На столе его ждет осторожно свернутый омлет с нарисованной соусом волной и чашкой чая. А еще сам Какаши, развалившийся на стуле с книгой в руках.       — Есть вообще ситуации, в которые тебе несподручно читать порно? — спрашивает Обито просто чтобы не молчать.       — М? — Какаши поднимает на него флегматичный взгляд и как будто бы абсолютно серьезно уточняет. — Тебя это смущает?       Не успев подобрать остроумный ответ, Обито только фыркает и закатывает глаза.

***

      Поиск онсэна Какаши взял на себя, даже спросил рекомендацию у сенсея, пока договаривался об отгуле — отдыхать тот умел не хуже, чем работать. Потому и выбор его не подвел.       Немного до полудня они добираются до места: рекан расположился в низине посреди леса, дорога к нему узкая, но плотно утоптанная нередкими гостями. До ближайшей деревни рукой подать, но достаточно углубиться в лес на несколько сотен шагов, как возникает чувство уединения, какое и не во всякой глуши бывает. Впрочем, шиноби в отдалении от городов оказываются в основном по долгу службы, где обычно не до гармонии с природой и с самим собой.       Украдкой Какаши поглядывает на Обито. Тот словно скинул десяток лет: идет чуть пружинистой походкой, зацепившись пальцами за лямки рюкзака, смотрит в небо сквозь переплетенные над их головами ветви, едва заметно улыбается. Всякий раз, как видит его таким, Какаши чувствует почти трепетную нежность в груди. Живой, и это главное.       За забором из обожженного бамбука их ждет приземистый традиционный дом в два этажа с опрятным, но не чересчур вылизанным, как бывает в местах посолиднее, двором. Ровно то, что Какаши представлял, пока шел сюда.       Внутри обстановка не отличается. Их встречает невысокая плотно сбитая женщина в самом простом кимоно, низко кланяется.       — Приветствую! — улыбается она. — Чему могу быть вам полезна?       — Мы бы хотели снять комнату на одну ночь.       — Хорошо! У нас есть стандартные комнаты, также сейчас свободен номер с собственным онсеном.       Какаши и Обито переглядываются в попытке быстро и беззвучно обсудить решение. Хотя оно в общем-то очевидно: Обито не любит светить телом, делая исключение только для товарищей по оружию. Да и вырвались они сюда провести время вдвоем, потому приватность будет стоить потраченных денег.       Комната, в которую их проводят, залита теплым солнцем, проникающим сквозь раздвинутые перегородки во внутренний двор. За ними веранда со спуском в небольшой, но все равно достаточно просторный для двоих онсэн. Из убранства пара футонов и непокрытый тонкацу с низенькими креслами.       Пообещав подать обед через час, хозяйка снова кланяется и оставляет гостей отдыхать.       — Вот это жизнь, — небрежно уронив рюкзак, Обито чуть не падает лицом на футон.       Улыбнувшись, Какаши проходит мимо, на веранду. Вода прозрачная, видно выложенное гладкими камнями дно. Как хорошо здесь будет вечером, когда воздух остынет и они сытые, пьяные и счастливые войдут в подернутый паром онсэн. Фантазия рисует и продолжение, но Какаши спешно скидывает образ того, как раскрасневшийся Обито отводит взгляд и все же поддается ласкам.       Какаши точно помнит момент, в который это начало беспокоить воображение. Виноват во всем был, разумеется, сенсей, который на просьбу стать первым посоветовал обратиться с этим предложением к сверстникам. И само по себе это не произвело бы никакого эффекта, если бы он не добавил:       — Почему бы тебе не поговорить с Обито?       Какаши тогда изошелся праведным гневом, и, только когда эмоции улеглись, спросил себя, отчего позволил им взять верх над разумом. Сенсей не обиделся, все понял или хотя бы сделал вид, что понял.       Этот же вопрос задал Какаши и Гай, не скрывая, впрочем, радости, что выбор пал именно на него. Ему удалось все объяснить уже спокойнее.       Всем последующим, спрашивающим уже из праздного любопытства, Какаши отвечал скомкано. А их оказалось немало, как будто всему миру было очевидно, что они с Обито должны быть по меньшей мере любовниками. Даже тот факт, что отношения между двумя мужчинами, выходящие за пределы дружбы и секса, не особо приветствуются среди шиноби, никого не смущал.       Положа руку на сердце, Какаши признает, что, если бы его самого это не волновало, он бы находил такие разговоры скорее забавными, чем досадными. Но его волнует. В отличие от Обито. Иначе он бы так легко не нарушал границы, не шутил на тему и где-то между строк обязательно дал бы понять, что тоже это чувствует.       В конце концов именно он взял то дурацкое обещание. И Какаши, как хороший друг, должен быть верен своему слову.       Подлетев со спины, Обито наваливается ему на плечи, прижимается щекой к виску, словно лишний раз напоминая, что никакого стеснения не чувствует.       — Ну и какие у нас планы?       Какаши старается не выдавать своего смущения.       — Можем погулять после обеда.       — Но мне лень! — тянет Обито плаксиво и только сильнее наваливается Какаши на спину.       Вместо ответа тот наклоняется вперед, принимая на себя весь его вес. В следующую секунду ноги Обито оказываются у Какаши на талии и не остается ничего, кроме как подхватить его под колени.       — Не, ну, если так гулять, то я согласен, — смеется Обито.       — А купаться? — Какаши неосторожно покачивается на пятках, словно примеряясь для прыжка в онсэн.       — Фу! — Обито, не переставая смеяться, дергает его за плечи. — Плохая собака! Иди в комнату!       Нарочито резко, будто начал терять равновесие, Какаши разворачивается и все же тащит Обито в комнату, а там роняет на футон. Тот не позволяет ему устоять на ногах, перехватывает, увлекая за собой. Разумеется, они оба поддаются друг другу, но от этого знания только теплее.       Они долго возятся на футоне в шутливой борьбе, перехватывая друг друга за руки и пытаясь занять позицию сверху. Проворно, как шиноби, по-детски бессмысленно.       — Все, сдаюсь, сдаюсь! — сквозь смех хрипит Обито, когда пальцы Какаши оказываются у него на ребрах. Едва ли он чувствует что-то справа, но ему, видимо, хватает и левой стороны.       Только просмеявшись и выдохнув, Какаши вдруг обнаруживает себя сидящим на Обито верхом. Обнаруживает ровно в тот момент, когда их взгляды встречаются, делая ситуацию еще более неловкой.       — Какаши… — произносит Обито почти шепотом, но уже через секунду растерянность соскальзывает с его лица, уступив место глупой улыбочке, — слезь, негодник, а то у меня встанет.       Сложно сказать, чего очередная скабрезная шутка приносит больше — разочарования или облегчения. Но Какаши не упускает момент, чтобы выйти из положения естественно.       — Держи себя в руках, — хмыкает он, хлопает Обито по щеке, прежде чем соскочить с него.       Эрекция — слишком громкое слово и все же в штанах жарче и теснее, чем должно быть. Оттого и садится Какаши на край футона к Обито спиной. Тянется, закидывает руки за голову, как будто все в порядке.       Они молчат слишком долго. Каждая секунда как будто приближает к точке невозврата, когда кажется, что нервы не выдержат и слова польются сами собой, минуя любые доводы и принципы.       — Покурю пойду, — тихо сообщает Обито и, подскочив, выходит на веранду.

***

      К последней затяжке Обито берет себя в руки и даже находит силы провести этот день так, как должно друзьям.       После обеда их в самом деле размаривает лень. Не до конца задремав, Обито слышит, как шуршит страницами книги Какаши. И позволяет своим глазам закрыться на несколько секунд, а как открывает — видит, что тени в комнате переместились и стали длиннее.       — Я долго спал? — Обито переворачивается на другой бок, к Какаши лицом.       — Полчаса, — отвечает тот, не отрываясь от книги.       — Ну не так много… — зевает Обито. — Ты хотел погулять?       — Ага.       Лес и горы вокруг онсена мало отличимы от привычных пейзажей Страны Огня. И все же именно в этом их прелесть: Обито нравится все это знакомое, понятное, пропитанное ощущением близости дома. Он никогда не отказывается от дальних миссий, но, если те затягиваются, неизменно чувствует тоску. Именно по этим истершим взгляд лесам, беззвучным витым речушкам, ступенчатым склонам и воздуху, который даже пахнет иначе. Сложно Обито только с пещерами, даже светлыми и неглубокими. Поначалу он отказывался в них заходить и плохо переносил само знание, что это делают другие. Пока этого не потребовала миссия. Благо в тот раз они были вдвоем и никто больше не видел, как Обито трясется и задыхается от страха. Какаши сжимал его лицо в ладонях, смотрел в глаза и повторял «я рядом» столько раз, сколько это было нужно.       Они никогда не говорили о том, почему это важно. Обито четко знает, что в той-самой-пещере сохранил рассудок только на силе этого пресловутого желания быть рядом. Оттого оно, наверное, и не превратилось в обыденность. Иногда хочется кричать, хватать за руки, трясти за плечи и говорить взахлеб: мы живы, Какаши, представляешь, мы до сих пор живы. И когда это желание накрывает, даже простая прогулка по лесу кажется настоящим чудом.       — Ты чего? — Какаши вопросительно кивает, должно быть, рассмотрев что-то в лице Обито.       Тот вроде бы и хочет поделиться, но получается только скомканное:       — Да так… просто…       Какаши щурится в улыбке.       — Спасибо, что позвал.       Обито улыбается в ответ и невзначай заводит беседу обо всем и ни о чем конкретном.       В онсен они возвращаются как раз к ужину и, не сговариваясь, решают, что алкоголь их стол сегодня только украсит.       Разговор сам собой возвращается к тому месту, где прервался.       — Великие страны все больше заключают союзы. Полагаю, что у Кири нет другого выбора, кроме как понизить градус милитаризма, — поясняет Какаши свою прошлую мысль, попутно разливая теплое сакэ по пиалам.       — Ты же не думаешь, что Минато-сенсей верит им на слово?       — Публично — верит, иначе не предлагал бы им союз. А в подковерные игры меня после увольнения из АНБУ не посвящают.       Не прерываясь, они поднимают пиалы в беззвучном тосте, чокаются и выпивают. Жар приятной волной стекает по телу, подогревая аппетит.       — Я же спросил, что ты думаешь.       — Я? — переспрашивает Какаши почти даже удивленно. — Конечно же, Минато-сенсей им не верит. И явно не знает, как еще намекнуть Мей-сама, что женат.       Обито смеется, представив сцену в лицах.       — Не помнишь, у нее зубы тоже заточенные?       — Нет, обычные, — отзывается Какаши флегматично, хотя где-то в уголках его глаз легко читается ухмылка. — Зубы точат только кандидаты в Мечники.       — Вот оно как… — Обито на секунду задумывается, прежде чем снова рассмеяться. — Сложно им, наверное, в долгих походах.       Спустя секунду растерянности Какаши подхватывает за ним. Он, если подумать, редко смеется, всегда тихо и как будто бы даже украдкой. И чувство юмора у него такое же поганое, как у самого Обито.       Тот поднимает вновь наполненную пиалу.       — Выпьем за то, чтобы у нас такого никогда не было.       Поданного к столу алкоголя оказывается недостаточно. Какаши вызывается сходить к хозяйке за добавкой.       Обито, теплый, разморенный, полупьяный, идет в душ первым, смывает с кожи остатки пота и дорожной пыли. А вместе с ними и роль шиноби, под которой остается он сам, открытый и почти честный. Такой, каким ему нравится быть рядом с Какаши.       — Сакэ и закуски у онсена, — отчитывается тот, когда они пересекаются в комнате, и скрывается за дверью ванной.       Проводив его взглядом, Обито находит в кармане своего оставленного у стола жилета пачку сигарет. Выходит на веранду и, одернув полы слишком короткой на его вкус и рост юкаты, садится на край. Взгляд рассеянно скользит по чуть мутной от пара поверхности воды.       Обито думает о том, что не так и сложно держать себя в руках, избегая всех этих неоднозначных шуток и полунамеков. А еще, что банальное желание потрахаться не стоит ни одного такого дня, как этот. И пусть Обито все также признает правоту Кушины, с Какаши слишком хорошо, чтобы рисковать этой дружбой.       С чувством близким к просветлению Обито все-таки закуривает, но спокойствие его длится недолго. Он забывает не только, о чем думал минуту назад, но и вообще все, стоит Какаши появится рядом в одной только накинутой на плечи юкате.       Попытка скрыть эмоции, накатившие все и разом, могла бы оказаться удачной, не подавись Обито дымом.       Какаши, так нахально облокотившись локтями о перила рядом, смотрит на него с удивлением.       — Ты чего яйцами сверкаешь? — спрашивает Обито почти что возмущенно.       — А мы давно друг друга стесняемся? — Какаши говорит спокойно и, разумеется, не вкладывает в свои слова никаких намеков. Но Обито уверен — еще пара подобных фраз этим вкрадчивым голосом и никакие высокие рассуждения не помогут удержать себя в руках.       Не найдя, как отшутиться, он только пожимает плечами:       — Да сверкай на здоровье.       Уже как будто бы нет ничего удивительного в том, что Какаши идеален во всем. Это злит и вместе с тем завораживает — Обито честно старается не пялиться слишком уж откровенно, но не смотреть хотя бы украдкой не может. Член Какаши даже в расслабленном состоянии кажется крупным. Ровный, пропорциональный, красивый. Венки на стволе едва различимы, Головка аккуратно прикрыта крайней плотью — не слишком туго, но и без дряблых складок. Рот наполняется слюной от навязчивой фантазии, как язык скользит по мягкой шелковистой коже, как постепенно становится все более ощутимым рельеф вен, как под натиском губ раскаляется и твердеет плоть.       Ниже живота обдает жаром и скручивает почти до боли. У Обито всего один шанс выйти из этой ситуации незамеченным и он спешит им воспользоваться, пока не стало страшно: тушит сигарету и, встав к Какаши спиной, сбрасывает юкату, добирается до онсена в один прыжок. Теплая, почти горячая вода приятно окутывает тело, чуть щекотно задевает напряженный член. Хочется накрыть его ладонью, но, не имея такой возможности, Обито только удобнее устраивается на гладком камне, прежде чем обернуться.       Какаши поднимает его юкату, укоризненно качает головой, прежде чем отряхнуть и повесить на перила веранды.

***

      Решение выйти голым было почти спонтанным и в который раз подтвердило вывод, что Какаши лучше не делать ничего, предварительно не спланировав. Он не хрупкая дева из книги, которой достаточно продемонстрировать декольте и точеные голени. Он взрослый мужчина и такое поведение ему не под стать.       Но о сделанном Какаши жалеет не поэтому, а потому что там, на веранде, на какую-то долю секунды взгляд Обито показался жадным. И стоило бы уцепиться за это, сделать еще шаг навстречу, но Какаши чувствует себя окончательно сбитым с толку.       С трудом, но он признает, что пошел на эту провокацию лишь затем, чтобы в очередной раз напомнить себе — эта дверь закрыта и незачем в нее ломиться.       — Нальешь нам еще выпить? — спрашивает Обито, когда Какаши забирается в онсен.       Тот кивает и, наполнив пиалы, опускает плавучий поднос на поверхность воды, легонько подталкивает.       Обито, уже румяный от теплой воды и алкоголя, тем не менее, не сильно пьян. Себя Какаши тоже оценил бы, как трезвого. Что не помешало ему выйти на веранду почти голым.       По совести бы завязывать с этими шалостями и, раз уж взялся рассуждать, что под стать взрослому мужчине, поговорить с Обито прямо и честно. Разве что выпить еще немного для храбрости.       О чем думал, Какаши забывает, когда Обито соскальзывает чуть глубже в воду и касается своей стопой его щиколотки. Поначалу кажется, что это бегло, всего на секунду. Но вот она проходит и ничего не меняется.       Какаши откидывается спиной на бортик, глубоко вдыхает жаркий от пара воздух, прежде чем признать: никаких честных разговоров у них сегодня не будет.       Он решается повертеть мысль о том, как жадно Обито на него смотрел, еще раз. Неловко, излишне осторожно предположить — а что если их обоих сдерживает только обещание? При всем желании отнестись к этому серьезно не выходит, только как к игре с самим собой.       И все же, причиной тому алкоголь или неясно откуда взявшаяся храбрость, Какаши широко раскидывает руки, трется щиколоткой о стопу Обито и спрашивает самым будничным тоном:       — Обито, а кто был у тебя первым?       — А? — тот удивленно моргает. — Я не рассказывал?       — Мне — нет.       — Ну… — тянет Обито, прикрыв глаза. — Мне сначала как-то так, знаешь, неловко было, страшно, что ли. Так что в первый раз я был пьяный в сопли и это был какой-то незнакомый парень. Чунин вроде. Я, если честно, не запомнил ни его, ни то, что у нас там вообще произошло, — он смеется, скорее от смущения, но смотрит внимательнее.       — Не жалеешь?       — Да не, не особо. В смысле, главное же, что я перестал бояться, — улыбается Обито и продолжает тише, вкрадчивее. — Ну а ты? Про первый раз я уже знаю, так что расскажи, было ли что-нибудь особенное.       «Самым особенным был бы ты» — отвечает Какаши про себя, прежде чем задуматься. В его жизни был хороший секс, был плохой, был такой, который не оставлял ничего, но отчего-то ни одно воспоминание сейчас не удается привязать к лицу.       — Даже не знаю… — тянет он и Обито нисколько не теряется.       — Скучный ты. Как обычно, — он снова смеется и вдруг подсаживается поближе, неожиданно воодушевленный. — Я задам вопрос попроще. Мужчины или женщины?       — Хм, — Какаши улыбается, осознав, что и здесь не даст однозначного ответа. — С женщинами больше возможностей. Но с мужчинами как-то проще, понятнее, что ли.       — Что-то вроде «соси так, как хочешь, чтобы отсосали тебе»?       — Вроде, — заразившись смехом Обито, Какаши кивает.       Незаметно они разливают и выпивают и еще более незаметно оказываются совсем близко. Теперь это не едва заметное прикосновение стопы, ноги Обито вполне однозначно перекинуты через колени Какаши, а ладонь в перерывах между жестикуляцией все чаще касается плеча. Вот только это совсем не кажется странным, напротив, чем-то естественным. И без того зыбкие границы смазываются и, опустив руку под воду, Какаши накрывает острое колено ладонью.       Обито будто ничего и не замечает, говорит с упоением, много и громко. Не всегда даже важно что, достаточно слышать звук его голоса и видеть, как движутся губы. Нижняя справа рассечена шрамом и это то место, которое хочется поцеловать особенно сильно.       Еще и все эти разговоры на грани…       Какаши моргает, осознав, что упустил начало предложения.       — …не подумай, что мне нравится делать людям больно или еще что-то такое, просто вот этот нежный медленный секс… это же скукотища страшная.       — Да, мне тоже не нравится, — выпаливает Какаши совершенно, по его мнению, невпопад, и признает, что куда пьянее, чем думал.       — Да? — Обито оживляется и его рука снова касается плеча, соскальзывает, возможно, случайно по мокрой коже на грудь, прежде чем отстраниться. — А выглядишь как один из этих.       «Сегодня я его трахну» — думает Какаши и уже даже не пугается этой мысли. Хочет провести ладонью от колена вверх, но все же не решается и выбирает другое направление — по жилистой голени к щиколотке.       — Ты тоже, — говорит он спокойно ради поддержания диалога и чтобы не привлекать слишком много внимания к тому, что делают его руки. На деле он прекрасно осознает, что образ трепетного романтика подходил только тому мальчишке, который собирал фотографии любимой девочки на доске у своего письменного стола. И здесь его изменили не пережитые трагедии, а самое обычное взросление, раскрывшее несчетное количество новых граней.       Маневр Какаши, тем временем, не остается незамеченным. Обито притихает, напряженно, отчего неминуемо хочется сделать шаг назад. Его уязвимость — это не новая грань, это то, что было в нем всегда, просто Какаши не сразу разглядел и не сразу понял, как сильно хочет оберегать.       Руку он все же не убирает, оставляет лежать без движения. И Обито вдруг оживает, словно и не повисало в их разговоре никакой паузы.       — Сколько новых удивительных открытий! Даже обидно получается, что мы с тобой ни того самого, — смеется он с каким-то надрывным весельем.       — Обито…       Тот хватает с бортика бутылку и, миновав пиалу, наклоняет ее над открытым ртом. Но удача не на его стороне — с горлышка срывается лишь пара давно остывших капель.       Этого жеста достаточно, чтобы магия исчезла, Какаши проглотил невысказанное и на вопросительный взгляд только пожал плечами.       — Давай уже вылезать.       Лежать на соседних футонах друг к другу спиной после всех сегодняшних разговоров, взглядов, прикосновений странно. Обстановка, вплоть до сдавившей комнату тишины, кажется неправильной, скомканной, неуместной. Все закончилось слишком резко, без финальной точки.       Какаши переворачивается на спину, устраивается на отчего-то неудобном футоне и упирается взглядом в потолок. Еще не поздно, наверное, что-то сказать, попробовать снова, а не безучастно смотреть, как надежда переступить запретную черту утекает сквозь пальцы. Но в хмельной голове путаются слова, мысли, чувства.       — Какаши… — зовет Обито шепотом.       — Хм?       — Ты не смейся только… давно хотел сказать. А здорово, что мы живы, а?       В груди пережимает горячим, трепетным, да так резко, что в горле отдает солью. Перекатившись ближе, Какаши обнимает через одеяло.       — Здорово.       И робко, все также без уверенности в своем праве, жмется к спине. Высокий, широкоплечий, Обито сейчас кажется несоразмерно хрупким.       Какаши опускает ладонь посреди груди, чувствует, как колотится под ней сердце. Недолго наслаждается этим ощущением прежде чем переместить руку ниже, на живот. Волосы на затылке все еще влажные, Какаши зарывается в них носом и решает, что, если не встретит сопротивления, то обязательно поцелует то место, где спина становится шеей.       Очень медленно он пробирается по животу вниз. Обито задерживает дыхание, его сердце колотится безумно сильно и хочется верить, что это от предвкушения.       Пальцы почти добираются до лобка, прежде чем он вскакивает в один рывок.       — Мне нужно в туалет, — бормочет Обито скороговоркой и тут же сбегает.

***

      Привалившись спиной к двери, Обито накрывает лицо и сдерживает желание заорать от злости на самого себя.       Признавать это вслух обидно, но паясничать и храбриться не перед кем — только такой идиот, как он, мог дать заднюю в самый ответственный момент. Без какой-либо внятной причины, просто потому что испугался и не совладал с эмоциями. Слишком много, слишком откровенно.       Обито умудряется найти пространство, чтобы пройтись туда-сюда в тесной ванной комнате, прежде чем упасть на крышку унитаза.       Нужно успокоиться, выдохнуть и сделать все правильно.       Сейчас он найдет способ унять дрожь в теле, вернется в комнату и отдерет Какаши так, как никто никогда до этого. Влажно, жарко и совсем не скучно.       Невольно Обито накрывает член ладонью — тот по ощущениям просто горит от возбуждения, что совершенно точно идет в разрез с планом успокоиться и взять себя в руки.       Протяжно выдохнув, Обито думает о том, как по возвращению в комнату, поставив Какаши на четвереньки, задерет полы его юкаты, будто юбку. А может быть уложит на спину и, закинув его щиколотку себе на плечо, накроет горло ладонью. Обито хочет увидеть, как его вечно идеальный, вечно собранный и спокойный Какаши стонет и извивается от удовольствия.       Но пока Обито разводит полы только собственной юкаты, чтобы беспрепятственно обхватить член пальцами. И от одного этого уже так хорошо, что в глазах темнеет.       Там, в комнате, его ждет Какаши, с которым Обито хочется делать совсем не дружеские вещи. Выходящие за границы приятного времяпровождения на пьяную голову. Вещи, после которых ничего уже не будет, как раньше.       Он представляет то самое беспомощно исступленное выражение на лице Какаши, что видел лишь единожды. Совсем немного, то, что не было прикрыто обложкой книги. В этот раз оно все будет для него, чтобы насмотреться вдоволь. Влажные губы будут шептать его имя и просить еще и еще.       Тело пробивает судорога на границе приятного и болезненного. Обито успевает закусить кулак — благо, его правая сторона все вытерпит.       В голове рвутся фейерверки, пережатое горло никак не может закончить вдох.       А затем он валится на унитаз, обессиленный и опустошенный. Хватает несколько раз воздух ртом, сглатывает подступающие слезы.       Когда звон в ушах стихает, Обито утирает лицо все той же правой рукой. Левую, перепачканную спермой и отчего-то вдруг ставшую отвратительной, нужно помыть. Но в противовес этому сил нет даже пошевелиться.

***

      Очередная попытка проснуться не приносит ничего, кроме головной боли и помойной сухости во рту. Хуже похмелья. С усилием, будто ворочает валуны без всякой чакры, Какаши перекладывает себя на другой бок и все же открывает правый глаз.       Знакомый вид больничной палаты вызывает досаду. Хоть это и глупо — где ему еще быть и как себя чувствовать после того, как вернулся с миссии бессознательным телом на чужой спине.       Правый глаз открывать он не решается — тот будет мстить ему за расточительность болью еще долго. Или по крайней мере до тех пор, пока чакра не восстановиться до приемлемого уровня.       Так и не добравшись до стакана воды на прикроватной тумбочке, Какаши вновь проваливается в забытье. Толком не спит, но бодрствованием его состояние назвать можно только с натяжкой. Счет времени тоже теряется, оттого и не сказать точно, как скоро дверь его палаты распахивается.       Стоило бы притвориться спящим, но Какаши снова открывает левый глаз, чтобы увидеть перекошенное лицо Обито.       Удивительно, но тот не начинает орать прямо с порога, сначала внимательно осматривает свернувшегося в какую-то убогую позу Какаши. Осматривает пристально, сквозь шаринган, должно быть, чтобы убедиться, что состояние стабильное и поорать все-таки можно.       — Я же просил тебя! Сто раз просил!       Какаши не отвечает, только тщетно пытается распрямиться и если не сесть, то хотя бы лечь, привалившись спиной к изголовью койки. Не может же он сказать, что ушел молча, просто потому что не был готов смотреть Обито в глаза после произошедшего в онсене.       — Но ты, конечно, как всегда самый умный! Еще и в разведку один поперся!       — Откуда ты?.. — пытается спросить Какаши, но говорить ему пока что тоже тяжело.       — Потому что меня вам в подкрепление отправили! Кто тебя, по-твоему, подобрал и вытащил? — Обито меряет палату шагами. Руки скрещены на груди, весь он — один сплошной комок нервов.       — А остальные?..       — Живы, — раздраженно отмахивается он и, подскочив к койке, тычет Какаши пальцем в левую скулу под самым глазом. — Я тебе это подарил, чтобы ты выжил, а не для того, чтобы ты себя угробил! И что в итоге? Какой раз ты тут уже валяешься из-за того, что просадил на шаринган всю чакру?!       — Без него я бы не выжил, — возражает Какаши, дернув головой, и даже злится, насколько хватает сил.       — А может, если бы ты не был таким самоуверенным придурком, ты бы не попадал в такие ситуации, где это единственный выход?! — Обито снова описывает круг по палате. — И, кстати, выжил ты, потому что я пришел вовремя!       От громкости его голоса, от собственных попыток говорить, от раздражения голову снова крутит. Вцепившись в кровать, чтобы напомнить телу, где пол, а где потолок, Какаши хочет промолчать. Но вместо этого говорит:       — Мы шиноби, Обито. Я могу умереть на любой миссии.       Тот замирает, словно эта истина не была для него очевидной, смотрит почти безумным взглядом, какой бывает у собак перед броском.       — Иди к черту, Какаши! — выпаливает он и покидает палату также резко, как и ворвался в нее.       Обито больше не приходит его навестить, отчего дни наполняются тяжким ожиданием и недосказанностью. Между ними что-то происходит, что-то, чего между ними быть не должно. И пусть Какаши видит свою неправоту, истерики Обито он все равно не понимает. Впрочем, знает, что готов при следующей встрече сделать вид, что ничего не было. Как и не было ничего в онсене, когда он пьяный и дурной позволил себе лишнего.       Их дружба это выдержит. Шероховатости сгладятся, просто нужно дать им время.       С рекомендацией много спать и сытно есть Какаши отпускают домой. И он идет без спешки — ноги все еще тяжелые, а движения неслаженные. Идет сквозь суету субботнего утра, такую уютную в своей обыденности. Думает и даже обнаруживает, что кроме недосказанности испытывает самую прозаичную обиду.       Оттого чувства, когда он поднимается на этаж и видит под дверью своей квартиры Обито, смешанные. Тот сидит на полу, сложив ноги, чуть не в обнимку с пакетом и, судя по выражению лица, чувствует себя не менее замысловато, чем сам Какаши.       — Что ты здесь делаешь?       — Тебя жду, — фыркает Обито.       — Ты знал, что меня выпишут? — спрашивает Какаши, выловив ключи из кармана.       Обито встает, чтобы не блокировать проход, подхватывает пакет.       — У меня свои источники.       — Ясно, — Какаши открывает дверь и в знак шаткого перемирия пропускает его в квартиру первым. Но все же спрашивает, — зачем пришел?       — Приготовить тебе еды.       — Я бы сам справился.       — Какаши… — Обито вздыхает и опускает взгляд, но вместо слов извинений, хмыкает, — хватит вести себя, как обиженная сука.       — Грубо, — флегматично замечает Какаши и тяжело опирается плечом на стену, чтобы снять обувь и не потерять при этом равновесие.       К его удивлению Обито тут же опускается на колени и, игнорируя вялые попытки к сопротивлению, помогает разуться. Закончив, он смотрит снизу вверх и просит неожиданно мягко:       — Иди ляг, я сделаю тебе чай.       И Какаши отчетливо понимает, что совсем не в силах спорить.

***

      Копошась на чужой кухне, Обито пытается, уже в который раз, придумать слова извинений. Будь Какаши хоть тысячу раз перед ним виноват, не стоило врываться в палату и срывать на нем злость, особенно в тот момент, когда он и ответить толком не мог.       Две чашки чая Обито ставит на подоконник за неимением прикроватной тумбы. И замирает в растерянности, не совсем уверенный, куда деть себя.       Какаши сидит перед ним, привалившись спиной к стене, одну ногу подобрав к груди, а другую свесив с постели. И, разумеется, читает со всей той невозмутимостью, на которую только способен.       В первую секунду его отчужденность представляется непробиваемой стеной, о которую только лбом биться. Но вот она проходит и Обито вспоминает, что они все еще друзья и никакая случайность этого не изменит. А потому просто садится рядом, вплотную, и роняет голову Какаши на плечо.       Тот никак не реагирует внешне, но все же что-то меняется. Что-то, что ясно дает понять — голова Обито именно на том месте, где должна быть сейчас.       — Прости, что наорал на тебя в больнице, — слова выходят легко, словно сами собой.       — Я злюсь не поэтому.       — А почему?       — Потому что ты не приходил после этого.       — А… — выдыхает Обито растерянно и осознает, насколько это было на самом деле плохо. — Прости, что не приходил.       — Прости, что редко предупреждаю о миссиях.       После этого они замолкают, умиротворенно и как-то по-особенному хорошо. Обито пристраивается удобнее, опускает взгляд в книгу, почти невольно вчитываясь в содержимое. Неплохо написанный, но все-таки романтический бред. Какие-то невысказанные чувства, драма, призывные взгляды и как будто случайные прикосновения. Обито сам не замечает, как проживает вместе с Какаши несколько страниц. И вовлекается настолько, что в конечном итоге, невольно подскочив, выпаливает:       — Да почему они не переспят?       Какаши оборачивается так, что их лица оказываются в совсем не дружеской близости.       — Не знаю, — отвечает он на полтона тише.       Их руки сталкиваются в единовременной попытке спустить с его лица маску. И там, где должен быть поцелуй, они утыкаются лоб в лоб, чтобы отсмеяться. А потом смотрят друг другу в глаза, почти в упор, и пробуют еще раз.       Губы у Какаши сухие, с обветренной коркой — еще не полностью восстановился после миссии. Но это сейчас такие мелочи. Главное, что Обито наконец целует его. И, пораженный этой мыслью, он даже не сразу догадывается, что может еще и обнять.       Все становится вдруг таким простым, до смешного очевидным.       Они прерываются всего на несколько секунд, сами не понимают зачем, потому тут же тянутся снова.       В дверях Какаши казался слабее, а, может быть, дело в том, что Обито поддается, но ему достаточно надавить на плечи, чтобы уложить спиной на кровать. Их ноги переплетаются, руки жадно лезут под одежду. Какаши твердый, упругий, только кожа гладкая, будто и не шиноби вовсе.       Он первым снимает с Обито жилет и водолазку, чтобы добраться губами до шеи, а оттуда спуститься ниже к единственному уцелевшему соску и сделать что-то, отчего тело теряет всякую послушность.       В себя он приходит, когда Какаши, распрямившись, стаскивает водолазку. Красивый, поджарый, сколько бы раз Обито не видел его без одежды — не устает любоваться. Только теперь все это великолепие можно еще и трогать.       Опершись правой рукой о кровать, он приподнимается, чтобы дотянуться до живота, огладить рельефы пальцами. Какаши дает немного времени на эти ласки, прежде чем уцепиться за пояс его штанов.       — Подсоби, — просит он и Обито послушно поднимает бедра.       С промедлением, только оказавшись перед Какаши абсолютно голым, он догадывается, что все пошло совсем не по плану.       — Эм… слушай, — зовет Обито, впервые после поцелуя ощутив смущение.       — А? — Какаши, было склонившийся над ним, смотрит немного растерянно.       — Вообще-то, я представлял тебя снизу.       — Да? — тот как будто даже не удивляется и совершенно невозмутимо удобнее устраивается между колен Обито. — В следующий раз решим этот вопрос боем, — отвечает он абсолютно серьезно и плотно обхватывает член Обито ладонью.       — Ах, ладно…       — Только, — продолжает Какаши пробежавшись пальцами по стволу, прежде чем добраться до головки, — это будет бой на тайдзюцу. Никакого шарингана и мокутона.       — Что? — Обито пытается подскочить, но тело все такое же непослушное. — Так нечестно!..       Его слова обрываются стоном, когда Какаши обхватывает член губами, ставшими горячее и мягче от долгих поцелуев. Хочется не то вцепиться ему в волосы, не то нетерпеливо толкаться бедрами навстречу, но Обито выбирает не делать ничего. Там все хорошо и без его вмешательства. А руки, что некуда девать, можно пристроить Какаши на плечи, можно погладить по виску или отодвинуть прядь волос, что лезет в глаза.       Но потом собранности не остается и на это, только на то, чтобы сжимать покрывало пальцами, стонать и выгибаться.       — Какаши, я сейчас… — пытается предупредить он, но тот не отстраняется. Напротив, перехватывает за бедра и прижимает к кровати. — Какаши… — Обито зажимает рот руками, зажмуривает глаза и растворяется в ощущениях, таких плотных и ярких, что на несколько мгновений в мире не остается ничего, кроме них.       Впервые вдохнув после, он открывает глаза. И видит Какаши, что, глядя в ответ, утирает нижнюю губу большим пальцем.       — Тебе нужно меньше курить, — хмыкает он.       Осознает сам Какаши или нет, насколько пошло выглядит в этот момент, сказать трудно, но Обито снова бросает в жар. Тело оказывается не таким уж и вымотанным. И, перехватив за руку, он тянет на себя, укладывает рядом.       Какаши и тут проявляет досадную самостоятельность — стаскивает с себя штаны и закидывает руки за голову в показательной покорности. Обито в подтверждение своей мнимой власти только и остается, что перехватить его за запястья.       На самом деле ему, разумеется, ничуть не обидно — все это часть игры и ничто не может перебить того факта, что они наконец оказались в одной постели. Были и будут ли здесь другие, что там в следующий раз решится боем, согласится ли Какаши жить вместе — прямо сейчас неважно. Прямо сейчас от его близости любые мысли теряют форму.       Пока Обито ласкает его, то следит за лицом и оно удивительно легко становится тем самым, что он так мечтал увидеть снова. Поплывший взгляд, закушенная губа, цветущий на щеках румянец. Какаши и верно в этот момент кажется таким безоружным и беззащитным, что Обито не находит своим чувствам другого выхода, кроме как поцеловать в лоб.       Какаши смеется беззвучно, тяжело дышит и притирается членом к ладони. Возбужденный, раскрасневшийся от прилившей крови, тот еще лучше.       Обито хотел бы подразнить, потянуть время, но ему самому не хватает терпения.       В момент оргазма Какаши вытягивается, протяжно стонет — Обито и подумать не мог, что его голос вообще способен издавать подобные звуки. Губы безвольно распахиваются и нет никаких причин не поцеловать их снова.       После душа Обито в одних штанах курит на кухне и никак не может перестать улыбаться. Какаши подходит со спины и, обняв за плечи, зарывается носом в макушку.       — И… что у нас теперь? — спрашивает он неуверенно после долгой паузы.       — А что ты хочешь?       — Не знаю. Тебя.       — Ну вот и решили, — Обито смеется, прежде чем поймать ладонь Какаши и крепко сжать.