unnamed

      Это было похоже на бесконечный кошмар, замкнутую петлю с бесчисленными вариантами событий.         Насечки на ладони ручкой, по моим подсчетам, характеризовали дни, что я провел тут, бесцельно петляя по коридорам.          Я очнулся — кинул быстрый взгляд на ровный заборчик линий ручкой — уже почти две недели назад, и ни голода, ни жажды не испытал ни разу. Возможно, мне стоило возблагодарить судьбу за столько «щедрый» подарок, но кроме как «иди нахуй» не мог вспомнить ничего.               Я осмотрел себя, поражаясь — в памяти не всплыло даже то, как я сюда попал, просто однажды открыл глаза, наткнулся на белый в трещинах потолок и высокого мрачного мужика в балахоне. Я не мог разглядеть его лица, будто бы чем сильнее вглядывался, тем сильнее погружался в черноту, и все слова застревали в горле; глотал воздух и трепыхался, словно рыбеха несчастная на берегу, но тот протянул мне длинную узкую ладонь и выдохнул невнятные слова, но я смог уловить суть — учить язык, иначе помру тут бесславно и грустно, хорошо, что я, видимо, хавал все на лету, иначе и представить не мог, что бестелесая рыжая голова, найденная внезапно, окажет неоценимую помощь лишь только потому, что я понял, что она хотела от меня.         Выговаривая без умолку гортанные незнакомые звуки вперемешку с тем, что я уже выучил, мы шли и шли, долго и муторно, и голова все просила убрать ей волосы; он глазом косил влево, я понял, что имеет в виду свои длинные прядки, и когда я отвел рыжину назад, тот благодарно закатил глаза, и так я узнал еще парочку слов, непрерывно повторяя их про себя с теми, что уже запомнил — особо сложные я записывал на предплечье, даже вывел транскрипции, это было важно, а я не хотел по собственной лени потерять то единственное, что у меня еще было — жизнь.         Голова сильнее задергалась, когда я подошел к серой двери. Краска облупилась, даже кое где виднелась старая древесина, наверное, может, внутри были термиты, хотя кто знает, я даже не понимал в каком измерении нахожусь, просто надеялся, что тут термиты или их аналоги были в привычном мне размере, а не с меня ростом.         Голова, «мистер Чоппед», как мне было сказано, когда я показал пальцем на него, видимо, некоторые понимания устройства мира у нас были схожими, но когда я хотел назваться в ответ, то не смог вспомнить своего имени:         — Меня зовут… Меня… Зовут… — Упрямо кусал губы, но в мозгу блаженная тишина лишь улюлюкивала на мои тщетные попытки.          Меня ведь точно звали как-то, я не мог быть и существовать безымянным.         Мистер Чоппед, казалось, смотрел на меня сочувственно, булькнул что-то, наверное, что означало «несчастный», и я резко выдохнул, постучал в дверь, у которой проторчал пару минут, но даже не успел обернуться, когда голова в моей руке завизжала, приветственно, судя по всему, потому что существо позади меня помахало нам рукой, когда я глянул мельком через плечо.         Я сглотнул вязкую слюну и старался не пялится — высокое, худощавое, оно возвышалась надо мной словно исполинский великан, и мистер Чоппед захихикал неприятно, будто бы теперь мои руки казались ему жесткими и неудобными, и долговязое нечто в рваном балахоне протянуло свои бледные кисти, перехватывая голову удобнее, а затем распахнуло двери, пропуская меня вперед.         Я не чувствовал агрессии от него, но мне было страшно, муторно и неприятно, и я застыл у кресла, куда с какой-то затаенной нежностью это существо уложило голову, поправляя волосы, раскидывая их по грязной ткани словно огненный цветок, увенчанной потрескавшейся короной.         — Ты, — оно указало на меня пальцем, — человек.          Кашлянул, делая шаг назад, спиной натыкаясь на холодную стену.          Голос у того был словно поломанное радио с помехами, эхом отдавалось в ушах звенящей волной; замер, будто бы ожидая ответа, и я спохватился:         — Человек. Я.         — Мистер Сильвер.         Уже хотел были сказать, что меня звали точно не так, но вовремя осекся — это его имя, не мое. Я прокатал его на языке, запоминая, откладывая в голове еще новое слово, и кивнул медленно.         Существо сложило ладони вместе и поклонилось, крякнув, — так я понял — «спасибо».          «Спасибо» звучало красиво, как распевка, оно катилось от стен к полу, и я даже смог расслабится, по-крайней мере есть заживо меня не собирались, только если эти существа не любили мясо с горчинкой страха.         Так они были седьмыми по счету монстрами, которых я встретил, и третьими, что не пытались тут же убить.   ***       Я надеялся, что смогу приспособиться к жизни здесь, пока искал попытки выбраться.         Куда-то выбраться мне нужно было, я помнил яркий свет, помнил голубую свежую даль и лица, теперь пятнами расплывающимися у меня в разуме.         Я перебирал их в голове, чтобы не забывать, и я старался думать о них, потому что уже забывал.         Они отпустили меня с миром, я сказал «спасибо» на их языке, и мистер Сильвер улыбнулся, обнажая широкий черный рот с зияющим провалом, я не видел зубов, но ощущал, что они были, и были острыми и многочисленными.         Шагнул в светлый проем коридора, вновь и вновь выбирал пути, убегал и прятался, пока однажды шум, клацанье чего-то по бетону, шуршание одежды не завели меня в узкую маленькую комнатку.         Сердце билось как сумасшедшее, я рыскал взглядом, наткнулся на лом, схватил его и прижал к груди, и отчаянно молился, перебирая губами и выискивая хоть что-то смутное, что сможет помочь, пока не увидел темный силуэт.         Я выдохнул длинно и упрямо сжал губы в линию, готовясь к обороне — лом в руках придавал мне сил — и когда едва нечто темное всколыхнуло воздух, я замахнулся сильнее; с глухим стуком кончик лома обо что-то ударился, послышался рваный вдох, наверное, было чертовски больно, потому что я живо представил, как тупая рана покрывается алой кровью, заливая все. Гулко сглотнул, чуть выныривая из своего укрытия, крепче стискивая перемотанную чем-то рукоятку, и едва не поперхнулся так некстати только что вдохнутым прелым воздухом с тонкой ноткой соли и металла.         — Кто ты? — То, что я изначально принял за ворох старого черного тряпья, оказалось такой же пародией на человека, как и те существа; я отсюда заметил его нереальный рост, и пусть этот монстр скрючился, зажимая голову руками, будто бы выражая страх от встречи со мной, я понимал, что столь искусная маска должна ввести кого угодно в заблуждение, но точно не меня.         Все еще не расставаясь со своим единственным оружием, я подошел ближе, руку протянул, но существо даже не вздрогнуло, только дыша чуть загнанно, возможно, мне стало даже чуточку стыдно, особенно если оно такое же безопасное относительно всех остальных, вроде тех же мистера Чоппеда и мистера Сильвера, может, оно тоже потерянное и его следует отвести к ним? Я уже представил себя нянькой, подбирая всех болезных.         Фыркнул чуть истерично, на корточки сел рядом с ним, и коснулся макушки с копной черных длинных волос — мягкие на удивление, прохладные, как шелк, я даже сам не понял, как завернулся всей пятерней словно в одеяло, и тут же резко убрал руку, нервно поджав губы:   — Ты… — я знал только это слово, но обширно качнул головой, когда существо подняло на меня свой взгляд, если глаза у него вообще были, потому что все оказалось занавешано волосами, открывая вид только на нос и длинный узкий рот с таким же провалом, и меня снова не отпускало ощущение, что за этим провалом острые клыки, вырывающие куски плоти. Вздрогнул, поднялся с колен и вновь протянул руку, желая помочь встать, но оно лишь боднуло щекой мою ладонь и улыбнулось, растягивая рот до неприличных размеров.         Меня захлестнуло волной жгучего стыда — ударил того, кто, не смотря на свой вполне внушительный вид, даже пальцем меня не коснулся.         Монстр захихикал, заметив мое смятение и яркий наверняка румянец, но я лишь упрямо отвернулся, сильнее коря себя и одновременно оправдывая, ведь не я такой, а жизнь.         Я планировал идти по своим делам, резонно посудив, что существо вполне себе живо и здорово и помирать явно не собирается, но когда я сделал пару шагов, то оно двинулось за мной, как-то даже мягко тронув за край дождевика. Обернулся, зацепившись глазами за широкий рот с приподнятыми уголками, и пытался понять, что от меня могли хотеть. Жаль, что я не понял его, но вдруг монстр еще раз тронул меня за уже за коленку:         — Мистер Кроулинг.         Ох, так вот как его зовут.               Тихий, мелко дребезжащий звук его голоса внутри отдался волной принятия, я помотал головой, отгоняя от себя непрошенные мысли — его голос станет маяком, я был уверен.         Мистера Кроулинга даже язык не повернется назвать монстром, так что я даже опешил, когда он ткнул пальцем сначала на себя, а потом на меня, и еще раз сказал непонятное мне слово, наверное, оно переводилось как “помощь” или “вместе”, все равно равнозначно, на что я лишь кивнул неуверенно, потому что не чувствовал, что он предлагал мне закопать меня же в ближайшей кучке или перерезать горло в подворотне, и мистер Кроулинг вновь захихикал, а я повернулся, продолжая путь.         Позади меня слышалось лишь шуршание одежды о холодный бетонный пол.         Интересно, простужаются ли монст… мистеры Кроулинги?     ***         Насечки перевалились за сорок штук, и скоро мне перестанет хватать собственной руки, да и ручка могла кончится в любой момент, со мной точно будет лишь мой лом и мистер Кроулинг, уютно свернувшийся клубочком рядом. Я бросил на него долгий взгляд. Почему он тут? Пару дней назад мистер Сильвер что-то спрашивал у него, а тот молча булькал и качал головой, а потом ответил кое что такое, на что даже бурчащий свои бесконечные истории мистер Чоппед, которые я понимал от силы половину, вскинул брови, глянув на меня остро, и так я понял, что разговор у тех двух велся явно обо мне.       Я, если честно, и сам не понимал, но удивительно ярко помнил лишь его длинные, неожиданно теплые пальцы, убирающие влажные от крови волосы мне на лоб — я ударился, когда очередной монстр с красным зонтиком ломился за мной, а я не вписался в поворот, но мистер Кроулинг появился внезапно, огородил меня, и я понял четко, что он сказал: “не трогать” и “мой”, наверное, я потерял много крови, потому что смотрел и смотрел на него, пока он уверенно перевязывал мне голову тряпкой, убирая кровь куском другой, и так нежно, что мое сердце грозило вырваться из груди, будто я хрусталь, достающийся только чтобы любоваться, а затем вновь прячущийся до лучших времен — я был уверен, что дай ему волю, он запрет меня в комнате с кроватью и не выпустит, чтобы я не убился об очередную лестницу.       Голова не болела, кровь остановилась быстро, я чувствовал себя вполне приемлемо, но фантомное ощущение чужих пальцев так и не исчезло, и даже сейчас, когда мы сделали маленький привал, я помнил, какими могут быть руки, способные убивать — ласковыми и сильными.       Чуть двинулся, а мистер Кроулинг уже пошевелился, подобрался, повернулся ко мне, вновь улыбаясь, а я про себя заметил, что мне нравится смотреть на эту улыбку, будто бы легкую, спокойную, и такую безопасную.       — Все хорошо?       — Да, — кивнул, и протянул руку, а он подался с готовностью ближе, не задумываясь даже, повинуясь, и захихикал тихо, когда я прошелся ладонью по волосам, касаясь уха, лишь наклонил голову, зажимая мою ладонь между плечом и щекой; моя вторая ладонь закопалась у затылка, ероша, я будто проверял его грани, но натыкался лишь на щенячью преданность в каждом движении.       Это пугало и подкупало.       — Пора идти, — нехотя цыкнул.       Можно было позволить себе еще немного понежится в чужих руках, но мне было страшно, что когда я найду выход, а я точно его найду, я не смогу уйти, потому что то, что качает кровь в моей груди, не захочет оставлять того, к кому успело так сильно привязаться.       Я посмотрел на мистера Кроулинга, уже с готовностью собирающегося следовать всюду, куда бы я не пошел, и понял, что сделал верный выбор — в моем мире у нас не будет шанса, а я не готов остаться в его навечно.       Я не выживу тут.   ***         Зря я согласился играть в дурацкие побегушки с мистером Ститчем.       Этот мудила заманил меня в ловушку, закрыл мне рот, я дышал с трудом вонючий воздух, старался думать усиленно, но внутри лишь разливалась мерзкая тошнота, потому что я не знал как выбраться, и пугало даже не это, а то, что с мистером Кроулингом мы расстались не лучшим образом. Я порезал ладонь, мне было особенно больно и плохо, потому что после сотой насечки я уже перестал их рисовать, выкинул ручку и бессильно злился на самого себя, а он взял осторожно мою израненную руку в свою и принялся вытирать алые капли, так бережно, так трепетно, и моя рука дрогнула, прежде чем я с силой вырвал ее, клянусь, я не хотел, но я велел ему уйти, свалить нахуй уже наконец и оставить меня одного; я закрылся в себе, вытер ладонь о штанину, зашипел от острой боли и собирался выйти, но чужие длинные пальцы — я словил фиксацию на его длинных бледных пальцах быстрее, чем понял это и успел пресечь на корню, — схватились за край лома, а я замахнулся, я не планировал бить его, я не хотел даже напугать, я сделал это рефлекторно, мне бы сесть рядом с ним, взять его за щеки, погладить сероватую кожу большими пальцами и убрать уже эти волосы с лица, обнять так крепко, что у самого бы не хватило воздуха, я мог бы… Но я просто вырвал лом и выбежал, не смотрел вслед, не оборачивался, пока убегал, а рана на ладони ныла и ныла, я путался в собственных ногах, пока не врезался в ебанного мистера Ститча.       Он предложил поиграть, а я согласился, хотел забыться.       Идиот.       Я настоящий идиот, потому что сидя в плену у этого монстра я думал лишь о том, что так по-мудацки обидел мистера Кроулинга, а не о том, что скорее всего сдохну тут, погребенный кучей отвратительно воняющего тряпья.       — Не найдет, — довольно оскалилась перештопанная морда, — или найдет. Хорошо.       Что именно “хорошо” я понял сразу, судя по всему, у них двоих были свои какие-то счеты, либо просто мистер Ститч завистливая тварь, потому что я выбрал главного красавчика школы, а не зачуханного ботана.       Засмеялся. От абсурдности даже голова кружиться перестала, а я отчаянно пытался понять как мне выбраться — лома-то нет, а мистера Кроулинга я самолично прогнал своим отношением, и вот так вот две незыблемые константы неочевидно выбились из графика жизни, оставляя меня одного за все мои грехи.       Внезапный шум заставил нас обоих дернутся, мистер Ститч приложил указательный палец к моим губам, а сам выдвинулся из ванной, перешагивая высокий бортик.       Пару секунд стояла оглушительная тишина, прервавшаяся вскриком, и я уже заранее приготовился умереть, я даже не планировал, что сегодня буду спасен, наверное, я заслужил это, надеялся лишь, что убьют быстро, я не заметил за монстрами тяги смотреть за мучениями, кроме, пожалуй, мистера Сильвера, у того наблюдения за корчащимися от боли существ возведены в абсолют, но тот явно не стал бы меня выручать, только лишь…       — Это ты, — кашлянул длинно, когда смог наконец освободить руки и стянуть с лица отвратительную тряпку.        — Я, — серьезно кивнул мистер Кроулинг, и я скорее ощутил, чем видел, как он осматривал меня на предмет повреждений, и лишь когда ничего не заметил, сорванно выдохнул, протягивая руки, а я вполз в эти объятия как младенец, ищущий защиты, и наконец сцепил руки у него за шеей, подбородком касаясь плеча, жадно дышал тяжелым пыльным запахом и застывшего в тепле воска, и мне казалось, что я не чувствовал ничего лучше, чем это — пальцы мистера Кроулинга вцепились в шуршащую ткань дождевика за спиной, я слышал, как шумно он дышал, как мерно вздымалась грудная клетка, и мне так хотелось сказать что-то, но я боялся, что он оттолкнет мои порывы, потому что я правда крупно облажался, но я должен был хотя бы ради себя самого:       — Прости, — и я замолк пристыженно, закрывая глаза, лбом перетекая в теплую ключицу — там гудело мерно, стук ритмично раздавался в ушах, и так спокойно было, мне бы чуток подремать, весь накопившийся стресс последних часов навалился разом, а вкупе с ощущением безопасности, родного тепла сонливость набатом била по вискам, но я с усилием разлепил глаза, — мне…       — Знаю. Хорошо. Не грустить. Ты боятся. Я боятся с тобой. Я не хотеть терять. Ты важен.       И моторчик завис наглухо, выпуская бурю. Я оторвал свинцом налившуюся голову и остановился в паре дюймов от его лица — бледно-серого, с красной кожей у переносицы, у тонкого носа с прямой перегородкой, у широко провала рта, и мне отчаянно хотелось его поцеловать.       Я был важен и нужен ему. Он пошел за мной, когда я велел ему убираться, он искал меня, нашел меня и убил ради меня, а мои сомнения едва не завели меня же самого в глубокую вырытую яму. Комок в горле завис, я крякнул, и тугой узел в груди словно перерубили, освобождая меня. — Касаться, — я облизнул собственные губы, ведя большим пальцем по его губам, и смотрел прямо, мне нужно было, нужно.       — Да.       Мистер Кроулинг сказал это так просто, и наклонился ко мне, а я подхватил, обеими ладонями крепко стискивая щеки, трогал и изучал так, как никогда прежде, и теперь будто бы мне доверили самое драгоценное — острый клинок, столь же мощный, столько и хрупкий, и от ощущения шершавых губ на моих повело так, как никогда. Я захлебывался им, забегая ладонями по шее и плечам, сжимал их, царапал и целовал так, будто больше никогда не смогу это сделать. Он отвечал с пылом, но так неумело, и от чувства, что я, возможно, первый, накрыло лавой, острой волной горячего возбуждения. Толкнул его на пол и уселся сверху, спешно стягивая дождевик, обнажая не только себя, но и свою душу, и мистер Кроулинг сложил обе ладони на мои бедра, выжидающе дышал, волосы красивой волной разметались вокруг нас, я даже не обращал внимания на то, что осталось от того урода, все мое внимание было приковано к другому, к тому, кто был подо мной, надо мной. Я откинул дождевик в сторону и вновь наклонился, поцеловал, развязывая завязки на его кимоно.       Бледная красота, от которой кружилась голова.   ***         Телефон зазвонил именно тогда, когда я не рассчитывал.       Мы с мистером Кроулингом обошли каждый поворот в этом месте, и обнаружили лестничный проем с тремя выходами.        Я беспомощно посмотрел на него, будто бы мог почуять нужный, но он лишь коснулся моей ладони, и мне стало чуточку легче.       — Идти?       — Да, — я поморщился, — только знать бы куда.       И когда я уже собирался выбрать наугад, зазвонил тот чертов стационарный телефон:       — Лево, лево, середина, лево.       Не то, чтобы я планировал следовать непонятно кем выданной инструкции, но особого выбора не было. Мистер Кроулинг тоже смотрел с сомнением, но он первый двинулся налево, и мне лишь оставалось идти следом, чтобы не потерять его из виду.       Это был лифт.       Совершенно новый и чистый лифт, что посреди запустения и практически разрухи смотрелось… забавно?, но меня переполнило такой странной надеждой, что я едва удержал себя на месте.       И стало ясно, что пора выбирать.       Но я ведь говорил себе, что никакого выбора, да? Мне нужно к себе, там мой мир, который ждет меня, мое голубое небо, мое желтое солнце, мой чистый загаженный выхлопными газами воздух, мой мир, в котором мое место.       Мистер Кроулинг смотрел на пол. Его плечи опустились, и я сел рядом с ним на корточки, приподнял за подбородок и прикусил губу — что сказать?       — Ты уходить. Ты спасаться. Ты счастье.       В груди заныло. Он говорил уверенно, но я слышал дрожащие нотки. Мистер Кроулинг наконец поднял голову, и его губы вновь растянулись в широкой улыбке.       Эта улыбка могла обмануть кого угодно, но не меня. Я помнил, что его действительно счастливая улыбка не оставляла скорбные складки, они словно разбегались, словно уродливые нити, стягивали, и я обхватил его за плечи, словно желая спрятаться, чтобы не делать выбор. Всего на секунду, но я почувствовал, как меня обняли в ответ, а потом он отстранился, отползая дальше от меня, и глухой голос повторил:       — Уходить.       — Прости.       Я поднялся с колен и отвернулся.       Лом с громким лязгом ударился о пол, я вздрогнул, в пронзительной тишине он показался отчаянно гулким. Я нажал на кнопку, и ожидание превратилось в пытку — поскорее бы приехал, поскорее бы он увез меня прочь от этой дикой щемящей боли в грудной клетке, от ощущения, что я делаю нечто непоправимо неправильное, что упускаю что-то из виду, возможно, что так оно и есть, но ведь мне же тут не место, не место же, да?       Я пообещал себе, что взгляну на него быстро, напоследок отложу в памяти кусочек моего личного счастья, еще совсем немного, и когда я обернулся, не смог заставить себя шагнуть в сторону призывно звякнувшего лифта; его створки приветственно распахнулись, оттуда повеяло жаренной курочкой, картошкой, теплом и озоновым запахом, но ноги несли меня к мистеру Кроулингу, сидящему на коленях и с дрожащими плечами. Я опустился рядом с ним и схватился за его кимоно как за спасательный жилет, спрятался в его плече как и хотел, и комок в горле сразу же испарился, потому что все встало на свои места — я тут, где должен быть, мое место рядом с ним, это и мой мир тоже, ведь за все, что я сделал там, у себя, нужно платить, мое личное счастье стоит всей мнимой свободы, которая там у меня будет.       Мистер Кроулинг вертелся, толкая меня к лифту, но я упрямо вцепился в него, не желая отпускать, будто может исчезнуть, и он шипел, но я все упускал мимо.       — Уходить, — повторил с нажимом, и я покачал отрицательно головой, носом вжимаясь в шею, запах пыли и воска наполнили мои легкие, я дышал и не мог надышаться, и такое облегчение накатило, что хотелось плакать от этого.       Я все верно сделал.       Лифт еще раз звякнул, намекающе, и когда я даже не пошевелился, с тихим хлопком закрыл свои дверки, исчезая во мгле.       Стало тихо.        Мистер Кроулинг замер в моих крепких объятиях, а я не хотел даже на дюйм разжимать собственные пальцы, это было сродни немыслимой пытке:       — Не уходить никуда. Без тебя никуда.       — Глупый. Глупый человек.       — Пусть.       Я шептал в его губы, я не понял даже кто первый не выдержал, но уже через мгновение я вцепился в его волосы на затылке и оттягивал, целовал жадно и мокро, а его теплые ладони скользили по мне, так невесомо, будто бы он поверить не мог, что я остался тут.       Что я выбрал его.       Добровольное заточение, откуда каждый, наверняка, мечтал выбраться. Может, я и правда глупый, но я здесь, и я никуда не уйду, пока, возможно, не найду способ вытащить нас обоих.       Оторвался от его губ, услышал тихое хихиканье, и счастье переполнило меня до краев. Прикусил острый язык:       — Хотеть тебя.       — Хотеть тебя, — согласно мурлыкнул мистер Кроулинг, утягивая в новый поцелуй.