мальчик-спаситель

«I'm watching myself drifting away,

A vision so darkened, I cannot stay.

I'm reaching out wide, trying to

catch myself before I fall,

Too little, too late,

Can you save me?»

            

«Я наблюдаю, как удаляюсь.

Такой мрачный вид, я не могу его вынести.

Я тянусь, чтобы не дать себе оступиться,

прежде чем упаду,

Слишком слабо, слишком поздно,

Сможешь ли ты спасти меня?»

      — Я узнал от одного человека... особенного человека... — после возвращения дышать было трудно: лёгкие сворачивались от токсичного, грязного Заунского воздуха. — Неважно, что произошло в прошлом – никогда не поздно построить что-то новое. Кто-то стоит того.       Её глаза горели розовым пламенем в темноте стен мастерской, отсвечивая хекстеком, просачивающимся сквозь щели бомбы-обезьянки. В них не было жизни: только боль утраты, сожалений и вины, которые давили складками на переносице.       Каждые воспоминания со временем становятся, как ядовитые стрелы, обладающие способностью пронзать душу. Когда они виделись в последний раз, радужки ещё были голубыми.       Джинкс молчала. Только ногтем нервно соскребала с игрушки не то краску, не то последствия своих поступков, изредка вертя оружие в ладонях. Между ними витала напряжённая тишина, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Они продолжали смотреть друг другу в глаза, не в силах что-либо сказать, оступиться, разорвать контакт, броситься вперёд и упасть, упасть, упасть... Вместе.       Времени мало. Экко понимал, что не может отпустить её – сердце сдавливало от фонариками мелькающих перед глазами картинок, когда Джинкс из раза в раз снимала чеку. Именно в те моменты в её взгляде прослеживалась жажда жизни, да такая, будто тигром скреблась по пустыне без возможности сделать и глотка воды.       Тягостная пустота заполняла пространство, смеясь над её борьбой. Только вот без понимания того, что своей смертью она не поможет никому. Даже самой себе.       Экко первый нарушил тихую-громкую вражду душ, продолжая монолог.       — Знаешь, я... В общем, случились обстоятельства, по которым я переместился в другую реальность... альтернативную. — он уселся на холодный бетонный пол, задевая длинные голубые локоны, один из которых прокрутил меж пальцев. Время оказалось замедленным, а каждое движение было наполнено тихой тревогой. На долю секунды Джинкс раскрыла взгляд, но продолжила слушать, также усаживаясь рядом с Экко. Обезьянка осталась лежать рядом. — Я не могу в подробностях рассказать обо всём, но, знаешь, там была ты. Другая ты... Паудер.       — Экко, перестань, я не... — “стану верить в это" – хотелось продолжить Джинкс, но стоило вновь встретиться взглядом, и, будто немота внезапно сдавила горло. Платиновый продолжил.       — Была вечеринка, и мы танцевали. Ты была такой красивой, — проговорился. Нервная усмешка сама слетела с губ. Парень надеялся, что это поможет, что спасёт, не даст ей уйти,— Кажется, в тот день я первый раз танцевал по-настоящему...       — Это всегда танец с тобой, да, Экко? — её голос почему-то показался таким хриплым и безжизненным в тот момент. В памяти темнокожего всплыл её звонкий детский смех во время игр в войнушки, совсем давно...       — Мы, в общем-то, вроде как, встречались. И в тот момент мне было так спокойно, так легко на душе, тепло... Нет, не только в тот момент: только находясь рядом с тобой меня начинала мучить жажда счастья и умиротворения, как никогда раньше. Почему-то тогда мне показалось, что всё так и должно быть. Что это правильно.       — Но это была не я, — возразила Джинкс, но её взгляд стал мягче, будто наполняясь энергией; лицо больше не выглядело мрачным. Она перетирала информацию, ела и выплёвывала, искала ответы и думала, думала, думала. Сведённые брови выдавали её целиком и полностью.       — Нет, Джинкс, это всё ещё ты. — Экко плюхнулся спиной на пол и повернул голову в сторону старой подруги, уже совсем не стесняясь пялиться. Зрительный контакт установлен. Остался душевный. — Мы целовались. — шорох, и Джинкс уже смотрела на него в ответ, бегая взглядом по его лицу.              «Целовались...»              — Это было действительно хорошо, Джинкс... — вздохнул Экко, — Это я к тому, что действительно можно построить что-то новое. Нам вместе. Вместе с тобой, Джинкс...

«Hold me in your beating heart,

I won't let go, forever is not enough.

Don't let me go,

Let me lay my head down

on the shadow by yourside.»

      

«Удержи меня в своём бьющемся сердце,

Я не дам тебе уйти, ведь вечности мало.

Не отпускай меня,

Дай мне уложить голову в тени

рядом с тобою.»

      Кажется, её совсем не волновало то, что больно ударилась о бетон, когда падала в голубые локоны рядом. В нос наконец ударил запах керосина. Он стал метлой, очищающей их от старых обид и промахов, равнодушия и горечи. Так близко, что грудь сдавило, будто плитами, ломало рёбра, осколками впиваелось в плоть, вороша и выворачивая старые раны вместе с душой на холодный воздух.       — Я сделала... сделала слишком много плохого, Экко, — голос Джинкс дрогнул на последнем слове, — Как я могу... построить что-то новое? — подбородок задрожал, а брови домиком сложились. Каждый её слёзный вздох рвал тишину, и мир вокруг них словно замирал. Голубоволосая зарыдала, совсем не стесняясь, и Экко лишь провожал взглядом дорожки слёз, которые терялись в волосах у виска. Стало... больно?       И вдруг в её горле проскользнула надежда, едва уловимое свечение, как светлая звезда, пробивающаяся сквозь мрак. «Возможно...возможно, всё-таки можно вытащить из этой ямы хоть что-то хорошее» — мелькнуло в её сердце. Понимание, что даже самое утраченное счастье можно восстановить, задерживалось в воздухе между ними, как сладкий, но тревожный запах грозы.       И парень, не сдерживаясь, отклонился к ней в макушку, прижимаясь настолько сильно, насколько позволял разум, словно каждый уголок его сердца требовал этой теплоты. Пятернёй он нежно гладил её голову, пробираясь сквозь её уже-не-длинные, всё ещё мягкие волосы, которые знали каждое его прикосновение.       Экко с трудом сдерживался, чтобы самому в голос не разрыдаться – застывшие в горле слёзы давили на дыхание.       — Прости, Джинкс, — тихо извинился он, вдыхая приевшийся запах её волос. Запах, который всегда будет напоминать ему о вашем времени вместе, о смехе и беззаботных днях, словно июльское утро. — Мы построим это "что-то новое". Ты и я. Мы вместе. Без тебя Пилтоверу, да и Зауну, нашему дому, конец. Ты можешь помочь всем им, пока ещё не стало поздно.       Экко это напоминало о детстве, когда маленькая Пау-Пау так же, прижимаясь, дрожала и навзрыд рыдала, потому что снова поссорилась с Вай или, может, её кто-то обидел. Временами воспоминания об этом были сладки, будто сахар на губах, горизонты детской наивности всегда казались бесконечными. Тогда же парень и поклялся:       «Что бы ни произошло, сколько бы лет или миль нас не разделяло, я никогда не отпущу тебя. Твоя душа – моя, а моя душа – твоя».       — Мальчик-спаситель, — выдохнула Джинкс, её голос дрожал, словно мелодия, которая вот-вот должна была разбиться о камни реальности. Она была всего в паре сантиметров от его губ, и Экко чувствовал, как мир вокруг них растворяется, оставляя только их двоих. Её мокрое лицо, словно отражение слёз счастья и горя, было настолько родным и тёплым, что он не мог поверить в то, что расскажи кто-то парню о том, во что превратится их счастье всего за каких-то семь лет, он бы не просто не поверил – умер бы, но не поверил.       Но вера в Джинкс теплилась под рёбрами, словно густой, мерцающий свет, заполняя пространство между ними. Эта теплая энергия расплывалась на его лице в нежной улыбке, а вибрация невидимого контакта постукивала на кончиках пальцев, которыми он удерживал её запястье, словно обещая, что не отпустит её, как никогда не отпустит свои надежды. Эта связь была сильнее любого бремени, чем больше времени проходило, тем глубже и крепче она становилась.       — Мы сможем изменить всё, — произнёс Экко, заглядывая ей в глаза, которые светились непередаваемым блеском. — Мы были вместе против всего мира. Далеко, друг от друга, но вместе...Ты — мой драйв, моя вдохновляющая сила. Без тебя всё теряет смысл, как будто краски исчезают с холста, превращая его в пустой лист.       Джинкс медленно кивнула, как будто эти слова были тем, что лежало на поверхности все эти годы. Её сердце билось в унисон с его, и каждая нотка этой симфонии звучала как обещание.       Она надеялась, нет, она знала, что всё получится.       — Ты будто бы всегда знал, как заставить меня сделать что-то, — улыбнулась она, её голос стал чуть более уверенным.       — Мы должны бороться за то, во что верим, и за то, что нам дорого; кто нам дорог.       Джинкс почувствовала, как от этих слов в её душе зажглось пламя. Она искала хоть каплю уверенности в реальности, где всё казалось таким резким, буйным и хаотичным, и здесь, с ним, нашла.       Экко уловил, как его сердце наполнилось надеждой, новой искоркой, которая рождается на фоне тьмы, словно маленькое солнце, освещающее придающий силу путь.       Узлы душ снова переплелись, как корни двух деревьев, которые росли вместе, сильные и неразрывные; и на мгновение их мир стал тем сотворением идеала, как в детских мечтах, где ничего и никто не мог отнять то счастье.       В этом мире, где время и пространство не имели значения, они были просто Экко и Джинкс – двумя незаменимыми частями одного целого.

«Don't let me go.»

      

«Не отпускай меня.»