Энергия

      Прохладный свет скользит по полу. Зайчиками прыгает на кровать. Он проникает через зашоренное окошко, которое наскоро залатали обрывками газет и ткани. И луч разрезает комнату, строча полосу, обходя препятствия, оставаясь на кровати маленькой тонкой полосой.       На одноместной кровати с трудом могут поместиться двое. Но так ведь даже лучше. Когда холод можно прервать теплом чужого тела. Согреться в энергии, которой тела способны делиться друг с другом. И люди так и делают в порывах. Проникая друг к другу, делясь накопленными эмоциями, касаясь руками чужой энергии, что перетекает под кожей мышцами и бьющимся сердцем в груди.       Кукловод тихо прикрывает глаза, хмуря брови. Кому-то и вовсе неподвластна эта животворящая энергия. И вроде, он должен находиться выше. Смотреть с высока на людей, что ищут теплоты и горящей крови по жилам. Но сердца нет, оно отсутствует, как и любой другой орган. Вместо отлаженной системы сгусток энергии. Украденной энергии у тех, кому она больше не пригодится. И, хочешь не хочешь, а берёт зависть. Эта энергия не может его согреть. Не может запустить поток неосознанного желания.       Он рационален до отвращения. Жизнь это единственное, что поддерживает эта жёлтая материя внутри. Ведь больше и не надо. Не надо дышать, когда нет лёгких. Не надо есть, когда нет желудка. Не надо пить, когда не испытываешь жажды.       Он как чёртова батарейка, у которой есть только временный заряд и возможность пользоваться им до предупреждения об отключении.       Свет гаснет, когда веки закрываются в попытке подумать. Спать он тоже не мог. Но было что-то в состоянии транса, которое давали мысли. Они создавали безопасный кокон для сознания на время, давая иллюзию сна и снов. Постель рядом скрипнула и прогнулась в одном месте, словно кто-то сел. Кукольник протянул ладонь, касаясь простыни, что наверняка была тёплой.       Глаза приоткрылись, рассматривая немного ссутуленную спину. Свет проходил полосой по худой пояснице, чертил линию по лопатке и уходит в никуда, еле касаясь плеча.       Мужчина сидел неподвижно, лишь потирая глаза и снова опуская голову в пол.       На спине отрезками были видны старые следы, крошечные шрамы неизвестного происхождения. Они сверкали в этой полосе белёсым цветом, привлекая внимание. На лопатках красными и розоватыми полосами болезненно горели свежие чёрточки, кое-где перемежаясь с кровавыми крошечными точками. От сильного давления ногти способны легко прорезать кожу.       Кукловод смотрел и смотрел, опуская взгляд на руки, держащиеся за край матраца. Крепкие руки, переходящие в худые пальцы и точно такие же белые полосы на запястьях. И глубокие, жуткие шрамы, оставленные намерено.       Призрака всегда привлекали эти следы. Они были пропитаны болью и ненавистью, оставшимися на коже напоминанием. Как в его памяти оставалось всё остальное. И, наверное, если бы у самого Кукловода были такие, то он бы ещё больше ненавидел. Хотя, казалось, больше некуда. И высшей глупостью или благодетелью была возможность простить кого-то, кто стал причиной этих шрамов. Кукольник бы не смог. Он бы позорно грыз себя ненавистью, ища мести. Все, кто сделал ему больно должны были бы поплатиться. И оттого ещё более привлекательны были шрамы именно на этом теле. Ни прощение, ни месть. Ни честь, ни ненависть. Человек, созданный из противоречий. Шрамы, снящиеся в кошмарах и мягкая улыбка, изредка трогающая губы. Кто-то на перепутье или же тот, кто давно решил, чего хочет. Кукловод мог часами рассматривать его шрамы, рассуждая про себя о чужих решениях. О том, что сам бы поступил иначе. Но он не мог отрицать, что истинное решение его восхищало. Надо иметь большое сердце и чистую душу, чтобы продолжать жить со всеми преследующими скелетами из шкафа.       Хотя, кому как не Кукловоду знать, что смерть от этих скелетов тебя не спасает.       Что-то внутри сжимается, сдавливает и ноет. Как ныло бы человеческое сердце при болезненных тисках чувств. Ладонь тянется в чужому запястью. Между ними всего пара сантиметров, но ощущается это, как пропасть. Полтергейст хмурится. Он уверен, что тёплая кожа приятна по ощупь, что касаться рубцов приятнее, чем оставлять их. Но, когда пальцы касаются кожи и не чувствуют тепла, когда под холодными прикосновениями появляются мурашки на плечах, хочется схватить за руку и сделать хоть что-то, чтобы почувствовать эту грёбанную энергию.       Человек практически не реагирует на прикосновение. Даже ничего не говорит, лишь мягко перехватывая рукой холодные пальцы.       Их маленькая игра, которая всегда заканчивалась для Кукловода поражением. Единственным поражением, где он сам шёл навстречу чужой победе. Улыбка трогает серые губы и парень садится на кровати, как это сделал другой. Хочется прижаться к спине, коснуться кожи, погладить недавно оставленные следы ногтей. И призрак не отказывает себе в этом, замечая, как партнёр вздрагивает от холода. Могильного холода, что всегда сопровождает полтергейста. Длинные волосы путаются, когда голова укладывается на чужое плечо и на шее снова отмечается продолговатый широкий шрам, оставшийся на бледной коже розовым уродливым рубцом. — Так и знал, что ты не спишь. — Лью улыбается, обращая на полтергейста внимание. Наконец-то рука поднимается, касаясь мягких чёрных волос, рассыпавшихся по светлой коже Вудса и накопинающих тягучую нефть. И чёрт побери, Кукловод ощущает это тянущее чувство внутри, когда цепкие пальцы, помнящим движением сжимают волосы у корней и вновь гладят.       Шрамы у Лью даже на лице. Мерзкие старания и ненависть. Всё, что так старался передать обидчик в этих следах. Но призраку они вновь иррационально симпатичны. Их хочется гладить пальцами, касаясь щёк, по ним хочется проходиться губами, ласкать. В них есть обворожительная сила, которая, признаться честно, заставляет подрагивать что-то внутри. — Ты знаешь, что я не сплю. — шёпот звучит глухо, но кажется таким важным не прерывать этот момент. Энергия Лью заставляет на него смотреть. Кукловод почти уверен, что стоит лишь вглядеться, как можно увидеть в зелёных глазах искры. Или это черты жгут костры. Он ещё не разобрался до конца. В любом случае, двойственно. — Знаю. Но ты так сосредоточился. Было жаль отрывать. — ухмылка покрасневшими губами сильно выделяется на лице парня. И призрак признаётся себе, что ему нравится прикладывать руку к таким маленьким контрастам в чужой внешности.       Возможно, если это значит быть стилистом, то из Кукловода вышел бы законодатель моды. Он бы точно ввёл в популярность зацелованые губы. Ведь Лью они так идут. И шрамы. Ведь на Лью они смотрятся завораживающе. И собственные руки. Ведь на Лью они выглядят так потрясно.       Серые пальцы осторожно двигаются по спине, охлаждая новые раны, которые, наверняка щипет. На лице человека проходит крошечная эмоция недовольства. Конечно, это больно. Но полтергейст улыбается на это, потираясь щекой о чужое плечо.       Безрассудно оставлять следы на теле в порывах эмоций это их общая проблема. Была когда-то. Когда им обоим нужно было подстраиваться, держа в узде внутренних бесов, способных разорвать людей на куски. И ещё вопрос, чей кошмар, спрятанный за человеческой внешностью страшнее.       Кукловода, чья ненависть даёт ему силы, кипит бесконечным водопадом, затягивает собственных холодный расчётливый рассудок. Давит чувства и эмоции.       Или Лью, чья боль давно материально ощутима. Живёт и дышит, ходит по земле, движет сознанием и нашёптывает на ухо страшные вещи. Но поддаётся дрессировке. — Кошмары? — Кукольник размашисто гладит расслабленные плечи, надавливая на мышцы, отчего Вудс мычит, прикрывая глаза. Сдержанный кивок — ответ на вопрос. Вечной проблемой для призрака было понять — почему Лью испытывает за это стыд.       Конечно, прельщало то, что кто-то хочет казаться сильным в золотых глазах потустороннего существа. Но их обоих связывала слабость. Слабость перед друг другом в первую очередь. Кукловод в здравом уме и осознаёт, что привязанность к человеку, рано или поздно, станет причиной его кончины. Но не готов отказаться от взгляда в зелёные глаза и такой непривычной нежности в ответ на показанные клыки. — А ты? Снова слишком много думаешь? — Лью смеётся над ним и не без повода. Невозможно отказать себе в том, чтобы запустить пальцы в спутанные каштановые волосы и коснуться и без того зацелованных губ. Кто будет против? Уж точно не Лью.       Призрак усмехается, не стремясь углублять поцелуй. И пусть он не чувствует горячего тепла губ Льюиса, но прикосновения всё ещё обжигают, остаются в мышечной памяти. Стоит парню проявить хоть немного власти над призраком.       Доминирование это скорее про Кукловода. Но так одуряюще бодрит, когда ладонь ложится на челюсть, сжимает податливую кожу. Как Лью кусает его за губу почти не ощутимо. — Хорошая память. Стоит один раз рассказать о том, что меня тревожит, как ты теперь стал лучше понимать меня. — усмешка кривит такое симметричное и ровное лицо, когда Лью вновь гладит по волосам своей ласковой ладонью.       Ладонью, что иногда усмеряет лучше любого удара.       Не обязательно чувствовать тепло, когда оно зарождается где-то внутри тебя самого. Нежные прикосновения так и останутся нежными. Ласка не потеряет своей силы, если в ней нет жара, пропитывающего мысли. Привычным явлением считается, что любовь — это что-то про чувства. Запал, порох и огонь. Это всё прекрасно, когда ты горишь, когда изнутри разъедает ревностью, страстью, желанием.       Но это не любовь. Это влюблённость, которая не поддаётся логическому обоснованию. Это химия и физика тел, которые передают друг другу энергию, насыщаются и делятся.       Влюблённость не рациональна и оттого разрушительна.       Она съедает всего тебя.       Любовь это нечто, подвластное логике. Осознанно принятое решение, поддерживаемое разумом и сознанием. Это чувства, воздвигнутые в плоскость рацио. Это влюблённость, обдуманная и оставшаяся внутри даже после страстного сближения.       Кукловод думает, что Лью нравится ему чуть больше, чем человек может нравится призраку. Кукловод думает, что он мог бы попробовать поддаться этим чувствам.