Ладная

      — Ла‌дная.       В деревне Иву звали разными именами, но это радовало сердце пуще всего. Чтобы услышать его вновь, приходилось бежать босиком по опушкам с россыпью шишек — те больно впивались в стопы, и Ива чертыхалась так, что сельские старосты наверняка с ума бы посходили. Стыд цеплялся за ее щеки, подобно паутине меж пятнистых берез, но она сбрасывала его небрежно. Больше необязательно думать о подобных глупостях.       — Ладная, ты слышишь? Мне пора идти.       Вот уже и подступ к речке. До мели далеко, проще идти вброд, припомнила Ива чужие слова и, подобрав полы юбки, соскользнула по глинистому берегу в воду. Та холодила истерзанные бегом по лесу стопы. Остаться тут, изучить каждый камень в бесчисленном многообразии подводных красот, поймать в ладони водомерок хотелось без сомнений, но время поджимало, солнце обжигало верхушки елей и мокрые ноги вскоре грозили стать не приятной деталью путешествия, а поводом для простуды. Когда лес накроют сумерки, будет к тому же сложнее вспоминать дорогу. Ива плеснула себе в лицо ладошку воды, вытерла подолом и устремилась к противоположному берегу, шагая размашисто, но все же остерегаясь потерять равновесие в торопливом речном потоке.       Прошлепав по траве с десяток саженей, она нырнула в ряды засеянных злаков, в которых в полдень высок риск наткнуться на нечистых. Будучи маленькой, Ива однажды удрала сюда от бабушкиного взора в самый солнцепек. Жара стояла такая, что казалось, глаза начнут стекать на щеки расплавленным воском, но она терялась в воображении, слоняясь туда-сюда среди колосьев, что были тогда выше головы. По возвращению бабушку чуть не хватил удар. Сначала Ива получила непонятную ей тогда оплеуху, а после бубенчики вместо обыкновенных пуговиц рубахи. Так она не только отгоняла злых духов тонким звоном при каждом шаге, но и потеряла возможность убегать далеко от дома.       Вечером бояться было нечего. Разве что ведьм, но те, насколько Ива знала, в их селении не водились. Да и в лесу подстерегало гораздо больше опасностей, отчего залитое рыжим светом поле представлялось уютным домом природы, в который любезно был пущен человек.       В сегодняшнем хороводе заливистому смеху девок не было конца. Ива то краснела, то бледнела, когда те перешептывались, а она краем уха ловила обрывки разговоров.       — Пустилась в танец посреди сосен… Совсем одна, надо же подумать!       — Да-да, будто зачарованная…       — А вдруг за ней и вправду дух какой недобрый увязался?!       — Брось! Это она с замужеством никак не смирится, вот и беснуется, пока может.       И вновь поляну огласил многоликий хохот. «Что-то девки уж слишком чудят», — смутилась Ива, поправляя украшенный вышивкой подол. Случилось раз, что она действительно бродила одна от дерева к дереву, пританцовывая и подпевая, а сельские девушки увидели это издалека да пустили слушок. «Но это же неделю назад было, чего они прицепились?»       — Проснись.       Голова, которую она, казалось бы, только-только остудила, вдруг вспыхнула жаром, а мир, темный, как глаза нечистых, начал размываться. В испуге Ива принялась ощупывать пространство вокруг себя — руки так и бежали по собственному телу, укрытому чем-то, похожим на шкуру; по стенам, находившимся так близко, что на секунду ее посетила догадка: она в том деревянном ящике, из которого нет пути назад. Но сердце рухнуло, когда ее взмокшая ладонь встретила на своем пути чужую, неестественно ледяную и тонкую.       — Дура, тебе лежать надо, а ты все вертишься и бранишься, — отозвался из курганной тишины мрачный женский голос. У Ивы же внутри все выло и рыдало, как на тризне, в противовес. Загублена ее жизнь, если не весь род, ни папиньке, ни маминьке в глаза теперь не посмотреть, света белого не увидеть. Неужто она, незамужняя, действительно достойна таких мук?       — Я все приму. Не травите маминьке душу, не лишайте дочери, хоть и не знает та уважения к предкам! Я-я поставлю свою девичью свободу в залог…       — Сдалась мне твоя свобода. Выкинь из головы все, что только что выдумала, — холодная ладонь оставила в груди Ивы зияющую дыру, когда толкнула ее обратно на настил. Сколько бы та ни моргала, привыкнуть к мраку комнаты не удавалось — чернота в ней была непреодолимой, взгляд не находил ни одной зацепки, ни одной щели между досками, ни одного крохотного окошка. Сердце беспокойно трепыхалось в груди и грозило выскочить через горло, если она сейчас же не взглянет на сущность перед собой.       — Тогда чего вы требуете от меня?       Дерево жалобно скрипнуло в ответ, послышался шорох ткани.       — Выпей это до дна.       Рук Ивы едва ощутимо коснулись неровные стенки глиняного горшочка. Она аккуратно обернула его скользкими пальцами и поднесла к лицу.       — Что это такое?       — Отвар. Поможет снять жар.       В тот же миг утонувшая во мраке комната ни с того ни с сего засияла закатным солнцем. Онемевшие ноги пустились вприпрыжку по мягкой проваливающейся почве, стянутая лентами коса распускалась в темп шага, а ленты уносили прочь могучие потоки ветра. Ива вновь неслась по полю, улыбаясь во все зубы, и становилась одним целым с каждым стеблем, зерном и солнечным лучом.       Она куда-то торопилась в том бредовом сне. Мчалась навстречу тому, без кого тосковала и изнывала, даже будучи частью большого и задорного хоровода, даже занимаясь пряжей с матушкой в родном доме, даже поглядывая за играми младших. Память подводила, и Ива лихорадочно искала ответ в своих мыслях, вытягивая нить из спутанного мотка и не замечая, как в него тем временем вплетаются новые. Отвар в руках терял тепло, забытый точно так же, как тот человек.       — О чем я толковала во сне?