в темноте

Сатору… восемь. И он заходит достаточно далеко в лес, чтобы не видеть, не видеть, не видеть абсолютно ни одну живую душу. Максимум белки. А лучше рыбы в небольшой речушке. Он опускается на корточки, осторожно зачерпывает холодную воду и наслаждается тишиной. Все шесть глаз наконец-то расслабляются. Когда поблизости никого нет… контролировать способности гораздо легче. Без нянек и пресловутого надзора, он наконец чувствует себя… свободным. Ткань края кимоно мокнет и пачкается в воде, а гэто высокие и неудобные утопают в трясине у кромки воды. Мелкие серебряные рыбки машут хвостом, когда… — Осторожней! — большие тёплые руки подхватывают Годжо почти у самого столкновения лицом с озером. Сердце заходится в испуге. /и как только шесть глаз не углядели? / Незнакомец крепко и бережно прижимает его к своей широкой груди, поглаживает по растрепавшимся волосам, нежно баюкая. — Поймал, — теплое дыхание щекочет кожу у виска. // У него дурацкая челка, дурацкое имя и тело… труп, порезанный по частям, в багажнике. Сатору болтает ногами, пока Гето Сугуру (если верить водительским правам в его нагрудном кармане), неспешно ведёт машину по ухабистой ночной дороге. Тачка у него старая, как сам мир. Натужно фырчит и скрипит, на разлапистых поворотах и ямах грозит заглохнуть окончательно. — Мясом пахнет. По всей машине. Как свежая говядина. Так пахнет кровь. Если достаточно долго гулять по рынку и мясным отделам, запах даже прекращает казаться таким отвратительно тошнотворным. Сугуру приподнимает бровь и сворачивает налево. — Как на скотобойне, — Сатору пинает ступней коврик, сбивается его в гармошку и смотрит куда-то сквозь Сугуру, мир и все происходящее. Он слегка замерз, использование глаз его истощает и он неосознанно трет кулачками лицо. — Везете свежее домой? Гето… убийца иронично приподнимает уголки губ вверх и глотает насмешку, острую, как бритва отца. — Купил молодого теленка на ферме. Семье в подарок. Хочу устроить барбекю, — из человечины? Хочется пошутить, язык у Сатору острый, но инстинкт самосохранения пока толком не притупившийся, просит молчать. Молочным теленком на ужин может стать и он сам. Годжо важно кивает, пока Гето-сан (наверное, к человеку, у которого в бардачке заныкан мясницкий нож, стоит обращаться немного почтительнее?) включает печку. Жаркий теплый воздух бьёт в лицо. — Тут налево, — он греет ладони и борется со сном. — И мой дом во-о-он там. На холме. Сугуру в очередной раз опускает ладонь на его макушку, тормоша волосы, чешет, будто щенка блохастого. (У него под ногтями засохший ободок крови…) Шесть глаз слишком пристально следят за опасным чуваком. // — Какой милый, — матушка сонные тяжелые веки и спутанные со сна волосы, распахнутое на груди хаори. Гето хмыкает, машет рукой на прощание. Его мысли — опасные и злые, Сатору обнимает материнские колени. Ее он не даст тронуть. С другой стороны, Сугуру не нравятся блондинки и рыжие. Он больше по шатенкам. И брюнеткам.Алая помада его тоже раздражает. Чужое Предпочтение в убийствах неприятно колет сознание. Шины шуршат по гравию, а странный человек удаляется в ночную тьму. Озноб все еще пробирает до костей. — Хорошо, что ты не пригласила его в дом. Слова тонут в лунном свете, мать звонко чмокает его в лоб, присаживаясь на колени. — Я знаю, милый, — она видела кровь, что тонкой струйкой стекала из багажника. Она видела. Быстро бьющееся сердце и тревога по венам. Страшно ли ей за себя или за Сатору? Годжо не уверен, что хочет знать ответы на некоторые вопросы. Но… Челка у убийцы и вправду идиотская. десять лет спустя. Рыбки в реке, мелкие речные карпы, блестящая чешуя. Тишина, что наступила в голове иллюзорная. Помимо него на этом озере чересчур много призраков. Ситуация, кажется, до смешного знакомой. Годжо вскидывает лицо и чуть прикрывает глаза, смотрит на расплывчатые силуэты сквозь растопыренные пальцы. Свет фар ослепляет. Но на этот раз… он услышал Гето Сугуру еще до того, как в поле зрения (физического) появилась его машина. Сатору восемнадцать. На дворе новые порядки, новый век, новый мир. А человек перед ним, машина и его — этого человека — увлечения, все те же. Увлечения — насмешка отдает привкусом крови на языке. В багажнике тело. Годжо не присматривается. Видит только то, что это женщина. Снова брюнетка. Сугуру Гето не изменяет своим привычкам. Жаль что тело выкинуть в озеро не выйдет, правда? Дверь старой тачки оглушительно громко хлопает. — Парень, эй… ты в порядке? Высокие деревянные гэта утопают в иле, ноги совсем промокли, а подол хаори ужасно холодный и тяжелый. — Кажется, я подвернул ногу… — жалобные интонации избалованного мальчика. — Не поможете выбраться? // Руки он научился отмывать быстрее. Теперь нет и следа от полукружий багрянца. В старой вольво все так же воняет свежим мясом. Годжо шмыгает носом и прижимается виском к холодному стеклу. До поместья в этот раз, гораздо дольше ехать. — Надо же, все то же место, — Сугуру Гето окидывает его оценивающим взглядом. Сатору смотрит во все шесть глаз в ответ. — А ты любишь ходить по местам былой славы. — Как и вы, — нога и вправду болит. Он неудачно подвернул ее когда спускался к кромке воды. — И челка у вас все такая же дурацкая. За десять лет не научились нормально стричься? — Тебе не говорили, что грубить взрослым, которые вытаскивают твою задницу из затруднительного положения — плохо? — едко интересуется убийца. Годжо хмыкает своим мыслям. — Я говорю то, что думаю, — чужая голова взрывается новым потоком мыслей, а неприличный, откровенный образ мерцает всего на мгновение среди потока общих фраз у Сугуру. Хах. Рука, как бы невзначай откидывает подол хаори демонстрируя стройные ноги и округлые колени. Тебе и такое нравится, а, убийца? — Это опасно. — Потому что вы можете везти не молодую телятину в багажнике, а расчлененный труп? — машина сворачивает в другую сторону. — Кстати, мы съехали с дороги. Улыбка не касается его глаз, но Гето улыбается ему. Успокаивающе и мягко. Как, наверное, улыбается каждой своей жертве. Он зовет их на свидание, кормит вкусным ужином, иногда трахает. На заднем сидении машины. — Так короче, детка, — «детка» расчлененный труп в багажнике. «Детка» очередная жертва с сайта знакомств. Новый виток пошлых образов вспыхивает в его голове, когда взгляд фиалковых очей облизывает колени. Что ж. Может, у него есть возможность выскочить из этой передряги живым. С ачивкой в игре в виде: потрахался с серийным убийцей. Сатору лениво наблюдает за тем, как машина увозит его все дальше и дальше от верной дороги домой. Вольво налетает на ямы, ухабы и собирает абсолютно все кочки. Сатору ерзает в стареньком кресле, продолжая плавать на поверхности чужих мыслей. // Сатору лениво вглядывается в непроглядную чащу. Дорога его убаюкивает и он лишь держится пальцами за разум Гето. Сугуру не думает его… убить. Это приятно. Но какофония образов в его голове слишком четко дает представление какой расклад он хочет получить. Слезы, сопли, запугивания, расставленные ноги и жар тела. «Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, я буду молчать…» Годжо плотнее кутается в хаори, печку на этот раз никто не включает. А согреться хочется. Мотор глохнет на четвертом повороте. Чересчур далеко от родного поместья. — Ну и что же мне с тобой делать, маленький всезнайка? — убийца игриво смотрит на него, дурацкая челка падает на бледный лик, а глаза, фиалковые слишком яркие смотрят в душу. — Я не болтливый, если что, — интересно, если он разложит кресло сейчас… Сугуру это удивит? — Правда? — наигранное удивление и нож у горла. Лезвие не давит, лишь слегка царапает. Сатору брезгливо морщится от вида запекшейся крови. — Но мне было бы неплохо перестраховаться. Годжо фыркает от смеха, подступающему к груди и небрежно откидывается назад на сидении, расслабляется, показушно распутывая пояс хаори. Ноги чуть шире, грудь, плоскую, мальчишескую, напоказ. Сугуру нравится его… худоба. Субтильность. Бледность кожи и россыпь родинок, что он хочет будто шоколадную крошку слизать языком, широким мазком. Эмоции у него такие яркие, что пальчики поджимаются. — Я сейчас должен расплакаться и просить о пощаде? А вы великодушно предложите мне выбор, — загибая пальцы и разглядывая кожаный салон. С прошлого раза тут не особо что-то поменялось. — Либо быть выебанным, либо убитым? И можно не тыкать в меня ножом, испачканным чужой кровью. Сугуру — нечитаемое выражение лица и скрытый восторг. Его мысли взрываются по новой, стоит всем шести глазам обратиться к нему. — Можешь испугаться хотя бы ради приличия? — его смешок бархатное урчание кошки, что трется о твои ноги, прежде, чем вцепиться когтями в кожу. Он нависает сверху и темные пряди щекочут оголенные ключицы. — Страшно? — Ну если вы меня собираетесь трахать без растяжки и вот этим, — кивая на нож, резюмирует Сатору. — то да. Но вы горячий. Мне нравится. Может хоть слюной? Или теми презиками, которые в бардачке валяются? Сугуру качает головой и трется носом о висок Годжо. Большие горячие ладони распахивают легкую летнюю ткань кимоно окончательно, полы рассыпаются по откиноту креслу; руки оглаживают грудную клетку, щекочут ребра, пока Годжо позволяет себе расслабиться. — Ты телепат, — констатация факта, вместе с поцелуем в уголок губ. — Маленький мальчик, полный сюрпризов. — У вас тоже целый багажник скелетов. Гето прикусывает его у основание шеи. Очаровательно. Годжо оплетает пальцами темную непокорную голову. Зарывается в длинные нефтяные локоны и растекается стоном от ласк. Острые клыки, дрожь по телу и бесстыдное: раздвинь ноги шире, малыш, — Сатору впору бы возмутиться. Малыш — не будет спать с убийцей на переднем сидении чужой тачки. Умелые руки тянуться к белью. За выбор трусов даже не стыдно. Парадные, с цветными динозавриками в полутьме тачки наверняка и не видно. Сатору нервно дергает ногой — стоит мозолистым пальцам сжать чувствительную головку члена, даже сквозь ткань боксеров. — Чщщщ, — насмешка, теплая улыбка. В сознании Сугуру вязкие образы и мокрые синие глаза напротив. Надо бы сказать, что он так не выглядит и плакать не будет, но… собственная сверхчувствительность говорит сама за себя. — Какой звонкий. — Могу громче, — Годжо не теряется, выгибается, расставляет колени шире. — Конечно, можешь, — Гето втягивает ртом кожу на его ключице, чуть задевает зубами, вакуум губ и мокрый след на шее, наливающаяся краснота будущего засоса. — И будешь. Фантазия трансформируется в нечто разнузданное, горячее, странное. Сатору едва ли узнает себя в чужой голове. Смех-смехом, но он буквально чувствует фантомную тяжесть, когда Сугуру навалиться на него сверху, отрезав все пути к отступлению и шепнет на ухо игривое: — Поймал, — как когда-то давно. Как когда-то, когда еще маленький Сатору смотрел на вытекающую из багажника вольво кровь. // Он всхлипывает и высоко вскидывает тощие бедра. Бабочка на ладони, дыхание сбитое к чертям и руки-руки-руки, слишком много рук. Годжо ерзает в хватке убийцы, неловко пытаясь то ли отстраниться, то ли насадиться дыркой на пальцы. Успокаивающая колыбельная слов не помогает. Патока лжи, какофония мыслей. Все это ужасно давит, особенно в момент, когда Сугуру накрывает его рот своим. Тискает округлые ягодицы и растягивает узкие стеночки, небрежно, почти только смазывает. — И никогда не? Не пробовал выдавить на руки нянькины крема и немного поиграть с собой? — Гето не обладая никакими экстрасенсорными способностями будто и сам может увидеть, что творится в голове у Сатору. Белье болтается на лодыжке, остатки хаори держатся на руках и плечах, пока мокрые пятнышки от смазки из серебряных квадратиков презервативов остаются неровными разводами под задницей. — Кому ты врешь, всезнайка, м? — укус за хрящик уха. — Расскажи. Понравилось играться с собой? Он едва ли в тот раз смог дотянуться до простаты. Гето — грудной смех и хитрый прищур глаз. Он сам не раздет, преступно застегнутый на все пуговицы, рубашка, широкие штаны, сквозь которые отчетливо видно возбуждение. Самое время хихикнуть, как героиня второсортного хентая и выдать: в меня такое не влезет. Но Сугуру вряд ли остановят такие формальности. Он погладит по коленке, грамотно нассыт в уши, успокоит и скажет, что девственником в восемнадцать быть не страшно. /страшно, когда первый раз с убийцей, но Годжо сам выбрал себе уровень игры хард/ Никогда не… трижды «ха». Было узко и странно. А еще он тогда жутко взмок, что челка липла ко лбу, а колени дрожали, грозясь разъехаться. В конечном счете, Сатору даже решил, что секс это не его. — Для такого болтуна, ты становишься неожиданно тихим в момент, когда в тебе уже три пальца. — Но все еще не ваш член, — пятка бьет по рулю и на миг тишину чащи пронзает громкий гудок. Мелкая лесная дичь разбегается в страхе. Сатору открывает рот, собираясь выдать что-то еще, жутко язвительное и недовольное, но… поглаживающее прикосновения, давка подушечек пальцев на маленький комочек нервов, работает лучше любого кляпа. Слова проглатывается осколками и вдребезги падают на дно пищевода. Звезды скачут под веками, а яйца приятно гудят. // Во рту стоит металлический привкус, а жалкая попытка выползти из-под крепкого тела, что навалилось на него сверху, проваливается, как тонкий лед под любителем зимней рыбалки. Ресницы слипаются, а зрение мутнеет. Рыдание — абсолютно глупый звук, что мешается с убаюкивающей чушью. — Дыши, давай вот… Так, — серебряный квадратик выпадает изо рта Сугуру, а вязкие чуть прохладные капли смазки падают на живот, дрожащие бедра, пока чужие руки подносят остатки безвкусного лубриканта к растянутым мышцам ануса. В него едва ли протолкнули головку, а чувство заполненности уже неплохо бьет по мозгам. Грудь ходит ходуном, а внизу живота тревожно трепещет что-то волнующее. — Не передумал? — успокаивающее поглаживание по щеке и внимательный почти искренне обеспокоенный взгляд. Будто Сугуру остановится. Запекшаяся капелька крови отчетливо видна на рукаве. И это единственное пятно, которое вообще на нем есть. Годжо мотает головой, крепче цепляется пальцами за широкие плечи и подается бедрами вперед. Мелкими толчками, буквально насаживаясь на чужой член самостоятельно. /ущемленная юношеская гордость в духе: а у него больше! — тонет в саду удовольствия/ — Господин убийца, — насмешка. — Слишком. Медленный. Укус за нижнюю губу ощущается почти, как сюрприз. // Момент, когда его будто куклу какую подхватывают на руки, все еще нанизанного на чужой член, что влажно и громко долбится в розовые растянутые мышцы, выпадает куском керамической плитки, из сознания. Сатору раскидывает руки-крылья, слепо смотря в молочные брызги созвездий на темном небе. Фары слепят, он разбит до основания, а смотреть вниз, чтобы увидеть, как очертание толстого мясистого ствола движется под кожей внизу живота, почти страшно. Брызги спермы рядом с пупком. Сатору спустил первый раз, когда его все еще растягивали, пока умелые руки ласкали, доводили, дразнили, а глубокая патока голоса убийцы разжигала воображение. — В следующий раз, — смешок прямо в губы. — Это и правда будет рукоятка ножа, малыш. Оставлю тебя жадного и истекающего семенем на общее обозрение. Будешь послушно стоять этими острыми коленками на капоте и стараться не выронить нож. Как тебе мысль? В голове Сугуру всплывает другое имя и интонации другого человека, который мог такое сказать. Тоджи. Сатору улавливает отголоски и тут же отмахивается. Нет. Потом. Он сейчас… не готов думать о ком-то другом. Второй подступающий за вечер оргазм, грозит снести его разум до основания. Стереть все намеки на человеческое и… шесть глаз выкручивают чувствительность на максимум. Сугуру нагло тянет ладонь вниз, устраивая руку Годжо на его собственном животе. Толчок… Крупная головка оттягивая тонкую прослойку между кожей и стенками кишки. Слабый разнузданный стон окрашивает все происходящее яркими алыми мазками. Шторм и тропический ливень удовольствия, будто тумблер в голове отключают. Последнее что помнит и ощущает Годжо, как поясница проезжается по нагретому металлу, а пятки соскальзывают с края капота. Упасть ему никто не дает. Разве, что в марианскую впадину жадного удовольствия. // — Руки, — Годжо сворачивается на заднем сидении. Все шесть глаз недовольно и сонно моргают, запах сырого мяса не такой яркий, а от чужой куртки, которой его накрыли, чуть попахивает бензином и костром. — Кости лучше в крематории жечь. — Раз такой умный, — перелив интонации на опасную сталь. — Может подскажешь, где посреди леса ближайший? Сатору издает забавный кошачий звук, приподнимается на локтях и бестолково смотрит на курящего Сугуру на переднем сидении. Волосы — сплошной беспорядок, смоль и щупальца по белой рубашке, интересно, как так выходит, что он всегда не испачкан в крови? Сон и ленивая нега, сползающие с плеча одежды, хаори запахнули наспех, внизу… трудно сжаться, чувство полной раскрытости почти пугает. Годжо думает, что если опустит руку между ног и пощупает розовое колечко мышц оно будет воспаленным, чувствительным с вывернутыми краями и остатки смазки оттуда будут все еще подтекать. — В двух киллометрах отсюда крематорий для домашних животных. В следующий раз, сжигай тела там, — тело неприятно тяжелое, а мозг позорно сбивается в кучку. — Отвези меня домой. Гето нравится его наглость. Это знание приятно гладит огромное эго, Годжо пробует эмоции в чужой голове на вкус. — У меня Ван Пис в семь вечера начинается, не хочу пропустить арку Маринфорда, — он шмыгает носом и подминает куртку под себя. — Ты едешь? Долгий оценивающий взгляд, застывшая маска без эмоций. Сугуру задает себе кучу вопросов, прежде, чем повернуть ключ зажигания. Ясный посыл: не будь ты таким наглым, ты бы не выжил, — плавает в синем море его сознания на поверхности, яркими неоновыми буквами. О. Сатору вкурсе. И у него теперь есть классная жизненная ачивка.