Вихрь

Лестат был вихрем безумия. У него никогда не было тормозов, а если он и сдерживался в чем-то, то только для того, чтобы позже получить ещё больше. Лестата мало что волновало в этой жизни. Кровь — да, ещё как. Он принимал свою природу не как проклятие, в нем не было ни толики сожаления. Он упивался убийствами. Лестат любил развлечения. На самом деле, все, что могло хоть как-то развеять его скуку. Алкоголь. Карточные игры. Званые ужины. Светские выходы. Жаркие дискуссии. Женщин. Мужчин. И, конечно, искусство. Театр, опера, концерты, выставки, изысканные одежды. Но музыка была превыше всего. Это была стихия Лестата. Он знал ценность музыкальных произведений, на слух отличал талантливых исполнителей от бездарностей, мог сыграть даже ту мелодию, что слышал лишь единожды и мельком. Он и сам писал. И это, наверное, было самое мучительное в его бытности. Лестат, создающий очередной музыкальный шедевр, мучился, как мучаются все творческие натуры, окрылённые музой и неспособные ухватить в мгновение именно то решение, которое необходимо для создания шедевра. Но поскольку Лестат кроме прочего был вампиром, к тому же совершенно неудержимой бестией, это превращалось в карнавал безумия. Луи сидел в гостиной в мягком уютном кресле и читал. В соседней комнате патефон играл какой-то романс. Лестат сегодня не удосужился даже привести себя в порядок с заката, когда спустился вниз в одном шелковом халате, босой, включил патефон, налил бокал красного вина и принялся танцевать, подпевая исполнительнице то тихим сбивчивым шепотом, то разражаясь настоящим вокалом на припевах. Луи видел, как Лестат танцует для публики. Чинно, великолепно, безошибочно, с почетом к искусству танца. Демонстрация себя, часть инстинкта охоты, требующего соблазнить жертву. Но также Луи видел, как Лестат танцует дома. Небрежно кружит вокруг себя, взмахивая полами халата, сталкивается с мебелью, застывает у какой-то картины, рассматривая пейзажи, и резко кружится снова, виляя узкими бедрами, машет руками — не синхронно, неловко, как сломанная кукла, попеременно прикладывается то к вину, то к перу, чтобы попробовать записать очередную музыкальную идею. Рвет листок, отбрасывает — и снова бросается в дикий пляс, расплескивает вино, которое наливает в бокал на ходу, споткнувшись, падает на тумбочку и сбивает вазу со свежими цветами. Осколки усеивают пол, вино смачивает ковер, а Лестат танцует по ним, смешивая босыми ногами лепестки и ядовитую вампирью кровь. Увлекшись, он останавливается на стене, пропитывая деревянную отделку следом кровавых ступней, и смотрит под ноги — на лицо нежнейшей Мадонны, которая украшает их комнату для приема гостей. Наклоняется, глядя в ее перевернутое лицо, словно не он только что в бешеном припадке запрыгнул на стену, словно Мадонна шепотом рассказывает ему веселую сплетню. А потом, ухмыльнувшись и смочив палец в крови, рисует поверх стекла, защищающего картину, вампирские клыки у губ Мадонны. И с хохотом прыгает, приземляясь обратно на битое стекло, и снова пускается в безумный пляс, выкрикивая что-то о несуществующей вечной любви, о смерти — это ответ голосу из патефона и припев в одночасье, хватает бутылку, дёргается в бок, разбивает ее о дверной косяк, отбрасывает остатки прочь и, разбрызгивая вино, по-вампирски ускоряется, влетая в комнату для приема гостей, где он ещё не успел навести беспорядок. Луи не слушает. Почти не смотрит. Он уже привык. Это происходит едва ли не каждый раз перед тем, как Лестат породит ещё один музыкальный шедевр, который, несомненно, пролетит сквозь века. К трем часам пополуночи он успокоится, и, может быть, до рассвета будет мучать фортепиано. А после упадет в гроб и захлопнет крышку, уединившись с музой. Лестат вдруг оказывается прямо перед Луи. Пояс халата где-то потерялся, на нем некогда белые, а теперь испачканные вином панталоны, на ступнях кровь, а в бокале вино — он успел открыть новую бутылку вместо разбитой. — Ты так прекрасен, Луи, — восхищённо шепчет Лестат, его серебристые глаза широко раскрыты, грудь вздымается от быстрого дыхания, сердце колотиться, и он облизывает влажные губы. Не дожидаясь ответа, упирается коленом в кресло между ног Луи, а свободной рукой — в спинку кресла. Наклоняется, втискиваясь между книгой и лицом Луи, чтобы добраться до его губ. Он совершенно не следит за бокалом в руках, и тот наклоняется, увлажняя колено Луи. — Ты сейчас зальешь мою книгу, — Луи перехватывает его руку, выравнивая, и прекращает поцелуй, на который уже начал отвечать. — Я куплю тебе новую, — шепчет Лестат на расстоянии нескольких сантиметров. И снова льнет, целует, небрежно отбрасывает бокал в сторону — слышно звон стекла. Освободившейся рукой тянется к рубашке Луи, поспешно расстегивая, если не срывая. Луи чуть улыбается, немного смеётся этой сумасшедшей бестии в теле Лестата, которая хочет всё взять и всё отдать, замереть и бежать, любить и ненавидеть. Лестат всегда был для него полуночным солнцем — яркий, безумный, кровавый. Лестат проскальзывает рукой под рубашку и стискивает сосок, быстрыми поцелуями следуя от губ Луи к его шее. Луи роняет книгу куда-то на пол и шире расставляет ноги. Лестат и сам — искусство.