Шрамы

У Арлекино много шрамов, и она знает их все. Безошибочно, словно карту местности – знает, какой ноет на погоду, какой чуть-чуть мешает вовремя выпрямить руку; знает те, которые выступают рубцами, и те, которые почти исчезли за долгие годы. Каждый шрам отмечает её ошибку – слишком доверилась союзникам, недооценила противника, была слишком быстрой, была недостаточно сильной. Арлекино не стыдится своих ошибок – они лишь часть полученного опыта – и не стыдится шрамов, которые отмечают её весьма непростой путь, от странной сироты в Доме Очага до Четвёртой Предвестницы. Арлекино прекрасно знает все свои шрамы. Но одно дело знать и другое – демонстрировать. У Фурины тонкие, аккуратные и очень нежные руки. Она едва касается кожи Арлекино пальцами, проводя одну линию за другой. Шрамы не сплетаются в сетки, шрамы не похожи на паутинку и звёздное небо; это идиотские сравнения из идиотских лёгких романов, и Арлекино совершенно не готова ими пользоваться. Она сидит, обнажённая по пояс, спиной к Фурине, которая заворожённо уставилась на её шрамы, и впервые нашла в себе смелость спросить. Арлекино испытывает странный комплекс эмоций: от давно забытой неловкости, почти юношеской, словно в первый раз позволила кому-то увидеть себя обнажённой; до лёгкого раздражения – во имя Крио Архонта, есть ещё множество интересных занятий, раз уж я сняла рубашку! - От ножей Пиро Агента, - говорит она, чуть наклоняясь влево, когда Фурина осторожно касается пальцами длинного, кривого шрама, идущего по правому боку ниже, к бедру. – Я оказалась слишком близко. Была неопытная. Арлекино не видит, но знает, как Фурина озадаченно склоняет свою белокурую головку; она ведь даже не успела ни о чём спросить, она бы наверняка и не решилась ни о чём спросить. Арлекино не стыдится своих ошибок, но рядом с Фуриной ей вдруг не хочется признавать свои слабости; наверное, думает она, мы просто хотим казаться лучше рядом с теми, кого любим. Выбирая между «казаться лучше» и «быть честной», Арлекино обычно выбирает последнее. - От Глаза Порчи, - она усмехается, когда Фурина проводит пальцами по плечу к лопатке. – Нет, не моего… Розалины. Это имя почти не саднит на губах, и такое простое чувство вдруг оказывается новым. Арлекино пробует ещё раз, беззвучно, просто для себя, чтобы не вызывать вопросов, и невольно улыбается. Может быть, гордая и неприступная женщина, обречённая вечно гореть, наконец обрела чуть больше покоя – в момент, когда Арлекино вдруг смогла её отпустить. В момент, когда она увидела её и простила её; в момент, который Арлекино упустила даже для самой себя. - Она меня обучала, когда я была в Снежной. Тренировки Фатуи чаще всего на выживание, - коротко добавляет Арлекино, радуясь, что её голос звучит ровно, и Фурина не услышит в нём этой задумчивой улыбки. – А ещё я была любопытным ребёнком. Фурина хихикает, утыкаясь ей в плечо, словно эта история и вправду может показаться ей смешной. Наверняка она представляет себе маленькую Арлекино, которую знает по редким рассказам и неохотным упоминаниям. Наверняка маленькая Арлекино – Перуэр – показалась бы ей невероятно милой. Эта невыносимая женщина вообще готова умиляться всему, что движется. Многочисленные мелкие шрамы, рассыпанные ворохом; крупные, рваные или тонкие, едва заметные – Фурина касается каждого. Её руки осторожно собирают разрозненные кусочки прошлого Арлекино в единое целое, в саму Арлекино, в женщину, которую почти никто и не знает по-настоящему. Возможно, это тоже сравнение для глупой книжки; для истории, которая навсегда останется только между ними, но раз так – Арлекино не против побыть немного глупой. По крайней мере, пока её касаются руки Фурины. - Это от Матери, - Арлекино впервые морщится, когда Фурина проводит ладонью по некрасивому, рваному шраму, рассыпавшемуся солнечными лучами и искрами по её левому боку ближе к спине. – Наше последнее сражение. Видите, какой потенциал есть у Гидро Глаза Бога? Она чувствует, как пальцы Фурины вздрагивают, и жалеет о неосторожной реплике. Фурина, конечно, не из тех, кто боится самого вида оружия, даже если этим оружием станет милость Архонтов. Фурина не маленькая девочка и знает, в чём состоит деятельность Арлекино, как знает и о её прошлом… Но, пожалуй, не стоило проводить столь явную параллель. Арлекино оборачивается, обрывая очередное прикосновение. Фурина смотрит на неё со странной смесью сожаления, печали и восхищения; тот самый набор чувств, которые Четвёртая Предвестница не хотела бы видеть в любых глазах напротив неё. Таких смельчаков обычно и не находилось; вот только сейчас она совершенно точно не Предвестница; она просто Арлекино, и рядом с Фуриной она всегда будет просто Арлекино. Руки у Фурины белые-белые, и кожа у неё такая же, будто фарфоровая – чистая, не тронутая ни шрамами, ни временем. Подумать только, столетия на троне Гидро Архонта не оставили на её теле ни одного следа; кроме, разве что, бесконечной глубины в глазах – в них смотришь, проваливаясь в океан, под толщу воды. Арлекино думает, что если её шрамы остались россыпью по всему телу, остались живым напоминанием о пройденном пути – то шрамы Фурины спрятаны где-то там, в этой чёрной пучине, обычно скрытой за искорками любопытства и веселья. Шрамы Фурины остались на её душе, не пробившись наружу, не получив ни видимости, ни именования. Когда Фурина обнимает её, так робко и невинно, что в этом почти нет ничего бесстыдного; когда Арлекино проводит ладонью по её плечам, по лопаткам и по спине, изучая тело совершенно другим образом; когда губы Фурины снова и снова покрывают шрамы Арлекино, будто она собралась запечатать их все… … именно в этот момент их шрамы, видимые и невидимые, хорошо подходят друг другу.