Ты – солнце утонувшее

На горизонте внезапно возникла мрачная, беспросветная туча, стремительно ползущая по небу с западного направления и явным намерением устроиться прямиком над кронами непокорного леса. Очень скоро раздался мощный и отталкивающий скрежет, словно бы не туча возвышалась над ними, а неведомый дикий зверь с ужасающими когтями и внушительными острыми клыками. Но, как ни напрягал глаза Кевин, кроме тучи ничего не мог разглядеть. Он слышал карканье воронов — проклятых вестников смерти. Видел их черные силуэты словно зловещие знамения в угрюмой синеве неба. Жестокие птицы. Между тем сумерки сгустились. На землю опустилась ночь. Вскоре в небе оглушительно загремел гром и засверкали молнии, рассеивая тьму неистовыми всполохами света. Воздух содрогнулся от жуткого рева; казалось, это вой демонов, растерзанных глубинами преисподней. Впрочем, на Кевина беспримерный разгул стихий более не производил никакого впечатления: сердце и без того было не на месте. Стоя на краю обрыва, он взирал на простиравшуюся внизу необъятную бездну. Его терзал лишь один вопрос: могло ли быть все иначе? Грудь Кевина терзало отчаяние, что звучало безысходной жуткой нотой. Картина нагромождения костей, усеявших землю, все еще была свежа в его памяти. Он больше не мог спать и ночи превратились для него в страшное мучение. Измотанный противоречивыми мыслями и бессонницей, он чахнул прямо на глазах. Новый порыв ветра с такой силой толкнул его в спину, что он оступился. Но это его совсем не испугало — страха больше не было. Его перемололо в муку из усталости и печали. Осталось лишь развеять его по ветру. В конце концов, кошмар был далек от завершения. Таких как Кевин называли странниками. Никто не знал наверняка, но люди окрестили их посланниками самих Богов, что даровали душам избранных долгую земную жизнь и наделили их тела способностью к ведовству, дабы бороться с нечистой силой и поддерживать хрупкое равновесие. Странники рождались в именитых кланах, обучались ремеслу в академиях, а после веками скитались по миру, уничтожая на своем пути нечестивых. — Ничто никогда не дается легко, — тихо пробормотал Кевин. Вместе со своим спутником Кевин брел по узкой, заросшей тропинке, и холодный ветер развевал складки широкого балахона. Дойдя до плакучей ивы, он остановился и прислушался. Затем осмотрелся по сторонам, тщательно изучая обстановку. Кевин вглядывался в черные тени, отбрасываемые деревьями, наблюдая, как гнутся и раскачиваются ветви от порывов ветра. Он втянул носом воздух, продолжая отыскивать признаки опасности. Кровавая муха больно впилась в шею его спутника и тот раздраженно прихлопнул ее и выругался. — Кевин, у меня кончается терпение, — прошипел Эндрю. — Сейчас же отыщи дорогу или я убью тебя и скормлю этим проклятым мухам. Ты понял меня? В ответ на недовольство друга Кевин лишь пренебрежительно закатил глаза. «Как будто мне больше всех это нужно», — проворчал Кевин про себя. Вся легкомысленность и безразличие Эндрю — лишь напускное. Кевин знал его не первый месяц, не первый год и даже не первое десятилетие. Он знал Эндрю так долго, что легко мог определять его настроения без всяких лишних слов — и данный момент не был исключением. Кевин знал: будь иной выход, Эндрю не скупился бы, отдав все, что имел, лишь бы остановиться прямо сейчас, развернуться и уйти, забыв путь к этой проклятой горе раз и навсегда. Величественная гора Маласс. Крутые утесы и лесные чащи по всем направлениям преграждали путь, а под ногами чуть ли не на каждом шагу зияли бездонные пропасти. Деревья росли прямо на скалах, поднимаясь из разломов, разрывая лиственную подстилку. Среди стволов клубился туман. Казалось, гора совершенно непроходима — неспроста Натаниэль предпочел именно ее в качестве обиталища. Натаниэль. В простонародье его нарекли множеством высокопарных имен: Ифрит, Чернокнижник, Морок, Лихо горы Маласс, Треклятый змий — и это лишь те прозвища, что были чаще на слуху. Порой же даже сквозь брошенное «Темный» вмиг вносило ясность, о ком конкретно велась речь. Само же имя Натаниэля нещадно коверкали: Баракиэль, Нафанаил, Йонатан, Найтан — как его только не обзывали, лишь бы не произносить настоящее имя вслух и не накликать беду. Все это, конечно же, было полнейшей чушью и глупейшими предрассудками. Каким бы великим злом Натаниэль не был, он ни в жизнь не смог бы сиюминутно предстать пред суеверным идиотом лишь по мановению умышленно выроненного имени вслух. Люди назначали виновным Натаниэля абсолютно в любом случившемся несчастье. Не взошло пшено или подкосило скот? Люди недостаточно умилостивили змия и, прогневавшись, в наказание Темный насылает голод в суровую зиму. Умерла соседская дочь от тяжелой болезни? Морок сморил, позавидовав жениху и возжелав забрать ее красоту лишь себе одному. Люди боялись Натаниэля, но здесь их не в чем винить. С рождения в жилах Натаниэля текла проклятая кровь, и, приняв ее, он ступил на худший из возможных путей, чем обрек себя на вечные муки и страдания. Ступая за руку с безумием, он отрекся от всего лучшего, что когда-то в нем было, и принес в этот бренный мир лишь горе и лишения. Но у всего есть своя цена. Сила, на которую польстился Натаниэль, не далась ему безвозмездно. Существо, что когда-то носило человеческий облик, сейчас же олицетворяло собой всю погань этого мира. Ничто не дается просто так и за все нужно платить — таков равноценный обмен. Чем больше Натаниэль требовал, погружаясь во тьму, тем больше он переставал походить на человека. От непрошеных мыслей и воспоминаний перед глазами все плыло и Кевин, крепко зажмурившись несколько раз, все же сумел привести свой разум в жалкое подобие собранности. Он встал рядом с камнем, опустил вниз указательный палец и стал совершать им круговые движения, тихо нашептывая давно не слетавшие с его уст, но не покидавшие память, слова. Массивный камень заскрежетал и тронулся с места, как бы пытаясь повернуться вслед за движением пальца. Затем камень дрогнул и раскололся, тонкие трещины покрыли всю его поверхность. Вся содрогающаяся громада камня сражалась с неведомой силой, структура смягчалась, плавилась и наконец стала достаточно жидкой, чтобы вращаться, повторяя движения пальца. В добела раскаленном, кружащемся, словно смерч, потоке появлялись и исчезали странные тени и фигуры. Яркость света продолжала нарастать. Казалось, еще секунда и морозный воздух осенней ночи вспыхнет обжигающим пламенем. Раздался оглушительный свист ветра; осенние запахи сменились зимней морозной прозрачностью; затем повеяло дыханием весны, вспаханной земли; донесся аромат летних цветов; и вновь вернулся запах прелой осенней листвы. Яркое сияние померкло, превратившись в слабое свечение. Перед ним возникла до боли знакомая призрачная фигура женщины. Ее черты были неопределенными, словно в воспоминаниях, но все же узнаваемыми. У Кевина часто забилось сердце. Он услышал голос матери — глухой и далекий: — Что тревожит тебя, Кевин? Зачем ты вызвал меня после стольких лет? Тень протянула к нему призрачные руки. Кевин потянулся навстречу, но не смог коснуться ее. — Натаниэль, — лишь это смог выдавить из себя Кевин в ответ на вопрос Кейли. — Ты желаешь спасти его душу? Кевин пораженно замер. Вопрос Кейли застиг его врасплох — словно одиноко стоявшее дерево в прекрасную и ясную погоду неожиданно поражает удар молнии. Не в силах понять, почему его мать столь беспечно задает подобные легкомысленные вопросы, он, с каменным выражением на лице, выдавил из себя, кажется, уже давно заученные слова: — Натаниэль думал лишь о себе и забыл о долге. Он отнимал жизни и принес в этот мир лишь горе — мне ему уже не помочь. Сейчас его душа от спасения далека как никогда. — Сейчас, — все, что ответила мать, повторив за ним лишь это слово, но Кевин не понимал к чему она клонит. — Я предлагал свою помощь, но он сам отверг ее! — не понимая собственного раздражения, вспылил Кевин. — Разве существовали когда-либо времена, когда люди не были бы слепы от глупости и жадности? Кевин вновь застыл, у него перехватило дыхание. Взгляд матери, казалось, пронизывал его. — Натаниэль не человек. Тень матери приблизилась и эхо ее голоса зазвучало ласковее: — Он был им когда-то. — Теперь это уже ничего не меняет. Уже поздно. — Все определяется только твоим восприятием, Кевин. Твоей убежденностью. Мы с тобой знаем, что если странник уверен, что перед ним — зло, и сразит того, кого счел врагом — его поступок будет рассчитываться как праведный. Не важно, прав ли он на самом деле или нет — магия следует лишь помыслам. Она никогда не заставит тебя обидеть того, кто в твоих глазах ни в чем не повинен, но уничтожит любого, кого ты сочтешь врагом. Все определяется только восприятием. В мире не существует ни добра, ни зла в чистом виде. Даже у лучшего из людей могут возникнуть злые помыслы, и честнейшее существо способно совершить низкий поступок. Так и со злом: нет на свете злодея, лишенного толики добродетели. Кевин устало прикрыл глаза, голова его бессильно упала на грудь. — Натаниэль делал лишь то, что считал правильным, — продолжала Кейли. — Как и ты. И в этом смысле разницы между вами нет. Кевин шокировано раскрыл глаза и вскинул голову. — Нет разницы?! Как ты могла даже на мгновение подумать, будто у нас есть хоть что-то общее?! Натаниэль стремится к власти, ради нее он готов стереть с лица земли все живое! Мне же власть не нужна, я мечтаю лишь об одном: чтобы это наконец прекратилось! И ты говоришь, что мы похожи? По-твоему, выходит, Натаниэль вовсе не опасен?! — Если бы ты слушал меня внимательно, ты бы понял, что я имею в виду. Вы схожи в том, что ни один из вас не сомневается в собственной правоте. В твоих глазах Натаниэль — зло, но и ты в его глазах — тоже зло. Все дело в восприятии. Не тот злодей, кто творит зло, радея о собственном благе. Такому существу всегда сыщется оправдание. Ведь кошка, когда голодна, охотится на мышей. Значит ли это, что она плоха? Я так не думаю, и кошка так не думает, но, держу пари, мыши придерживаются на этот счет несколько иного мнения. Каждый убийца считает свои действия необходимыми и оправданными. Так бывает всегда: победитель не сомневается в своей правоте, а проигравший уверен, что с ним обошлись несправедливо. Магия — не что иное, как сила, которую один использует, чтобы победить другого, и только она решает какую цену за это назначить. Кевин с раздражением подумал о том, что все вокруг знают, как поступить лучше, но при этом не желают делиться прямым ответом, а скинули всю ответственность за окончательное решение только на него, единственного не понимающего, как к этому «лучше» прийти! «Если вы знаете, как будет правильно, то займите мое место! Займите, ну же!», — истошно кричал его внутренний голос. — Лучше бы ты была жива, — не сдержавшись, малодушно бросил Кевин. Тут же осознав сказанное, он пристыжено опустил голову и до боли сжал кулаки. Он не должен был это произносить. После слов Кевина сияние образа Кейли словно померкло. Она знала, что не сможет, но все же попыталась дотронуться до Кевина, положив ладонь на его щеку, но та лишь прошла сквозь нежную кожу лица, оставив лишь еще более неприятный осадок в душах матери и сына. — Только ты можешь это сделать, сынок. Только ты можешь найти выход, — голос Кейли прошелестел совсем близко, и на секунду Кевину показалось, что Кейли слабо улыбнулась. — Вспомни откуда ты, Кевин. Вспомни истинную силу своего клана. Вспомни, и ты сам все поймешь, когда встретишься с ним. А я укажу вам путь. Кевин вскинул голову в порыве извиниться за грубые слова, так необдуманно брошенные им покойной матери, но ее тень уже растворилась в ночи, оставив после себя лишь тонкие мерцающие белые нити, тянущиеся вглубь непроглядного леса. До крови прокусив губу, он вновь прошептал: — Ничто никогда не дается легко.

***

Пробираясь по нитям сквозь беспросветную тьму, из чащи леса, в сосредоточении которого виднелось почтенное и древнее строение похожее на замок, они выбрались лишь под утро — так казалось Кевину. По крайней мере, прошло не мало времени, чтобы ночь закончилась, но солнце, казалось, отказывалось от попыток прорваться сквозь железный занавес облаков, за которыми оно решило отдохнуть. Пока они нервно шли к битве всей их жизни, старинный замок вырисовывался впереди так, словно кто-то, кто едва прощался. Камни, некогда составлявшие мощные стены, теперь покрыты мхом и трещинами, а башни, некогда гордо возвышавшиеся над окрестностями, зияют пустыми глазницами окон. Лишь нечастые проблески черепицы выглядели старухой, бледнеющей по мере того, как становились старше и древнее. Трава и дикие растения захватили некогда ухоженные дворы, создавая впечатление, что природа пытается вернуть себе то, что у нее было отнято. Забытые сады, когда-то наполненные благоухающими цветами, вовсе превратились в непроходимые заросли. Когда Кевин осторожно ступал по разбитым, скользким от влаги и мха, камням разрушенной лестницы, его окутал густой туман холодного, затхлого воздуха, шевеливший волосы и вызывавший дрожь по спине. Заброшенный замок был пугающе окутан гробовой тишиной, которую не нарушали даже звуки шагов. Внутри замка царил полумрак, а узкие и извилистые коридоры создавали ощущение лабиринта. Осыпающиеся своды и потолки, некогда украшенные фресками, теперь были скрыты под слоем пыли и паутины. Осматривая залы и комнаты, Кевин и Эндрю находили остатки былой роскоши: обломки мебели, фрагменты гобеленов, потрескавшиеся зеркала, по сей день хранившие память о былом величии своего хозяина. Самого же хозяина долго искать не пришлось. Бросив затею обыскивать все помещения подряд, Эндрю и Кевин, не сворачивая, шли лишь прямо, смутно подозревая, где именно любит проводить свое время спесивый Натаниэль. И не прогадали. Натаниэль, как они и полагали, действительно скучающе ожидал их в главном зале своего «дворца». Не было нужды разглядывать Натаниэля, чтобы понять, насколько его дела плохи. Существо, что предстало сейчас перед странниками — лишь далекий, почти изживший свое, отголосок прежней человечности и бескрайней власти Натаниэля. Зрелище и вправду было не из приятных: долговязая тварь, чья черная, покрытая шрамами кожа, словно шкура подгнившего вепря, обтягивала острые, местами раздробленные кости. Пальцы рук венчали загнутые черные когти; грудь вспороли ребра, а на спине мелькал ряд заостренных позвонков, больше похожих на плавники. Голова была лишена когда-то огненных волос — лишь кожа, черная, как смоль, обтянула череп с выпирающими и пульсирующими венами. Когда-то сияющие лазурной голубизной глаза, а теперь мертвенно-черные, словно пуговицы, ввалились внутрь. Вместо носа — две дыры, а полных, в прошлом вечно изогнутых в игривой, жизнерадостной ухмылке, губ и вовсе не было — ничто не скрывало ряд кривых, но острых зубов. Большинство, кто взглянет на Лихо горы Маласс, в лучшем случае сойдут с ума, а в худшем умрут на месте от первобытного страха, который внушала эта тварь одним своим видом. Кевин помнил его другим. Он помнил его верным другом. Никогда не забудет образ смелого, энергичного юноши, способного на сострадание и умеющего прощать. Он так же сохранил в своей памяти образ Натаниэля уже будучи с ним заклятыми врагами. Тот образ, который Кевин тоже никогда не сможет позабыть — не раз он приходил ему в кошмарах. Ненавидящий все живое, мстительный, деспотичный. Безжалостный. Того, кто сейчас предстал пред ним, Кевин не узнавал. В груде из костей и кожи не осталось ни радости, ни злобы — лишь расплата. Пучина горести без грани и без дна. Он восседал на троне, но от былого величия не осталось и следа. Голова Натаниэля покоилась на тощем, костлявом отростке, что когда-то именовалось кистью изящной руки, и вид у него был довольно скучающим, но это лишь дешевое представление. Кевин видел, с каким трудом Натаниэлю дается каждый лишний вдох. — Во что ты себя превратил, Натаниэль, — с искренней болью в голосе, надрывно произнес Кевин. — Мне жаль видеть тебя таким. Кевину казалось, что Натаниэль не сводил с него своих мертвенно-черных глаз, но разобрать куда действительно был направлен взгляд из впалых дыр он не мог. — Мне жаль, что ты вторгся в мой дом, Кевин, — прохрипел Натаниэль. — Как я погляжу, ты и пса с собой привел. Казалось, Натаниэль перевел взгляд на Эндрю, пристально всмотревшись в его лицо, но очевидным это стало лишь по гадкому оскалу, полному злой язвительности. — К чему такие вольности, Кевин? Теперь замок несколько дней придется проветривать. Запах псины — та еще едкая дрянь, знаешь ли. Как всегда, Эндрю и не подумал отвечать на очередную провокацию, чем не удивил ни Кевина, ни самого Натаниэля. Утекло уже несколько десятков лет с тех пор, как Натаниэль в последний раз слышал его голос. «Ты сделал свой выбор, поганая тварь», — последнее, что услышал Натаниэль из уст Эндрю, после чего тот навсегда замолчал для него. Эндрю упорно игнорировал любое подстрекательство Натаниэля к разговору — он словно молчаливый палач, задавшийся целью любой ценой выполнить свою работу и снести болтливую голову Натаниэля с плеч, так и не удосужив свою жертву ни единым словечком. В глазах Эндрю была лишь ненависть. Лютая, непримиримая, жгучая. Непоколебимая. Ненависть, не омраченная примитивным сочувствием, отвращением или неприязнью. Такая, какой Натаниэль запомнил ее еще со времен академии. — Ты прожил долгую жизнь, Натаниэль, — произнес Кевин, уместно заменив «достойную» на «долгую». «Боготворимый?», — подумал про себя Натаниэль, — «Безнадежно глупы те, кто продолжает слепо почитать придворного шута. Гаер из кожи вон лезет, подражая соловью, но скрывает лишь ворона под маской» — Ты прав. Долгую. Слишком долгую. Натаниэль произнес слова нарочито игриво, с причмокивающими нотками, и тянуще, словно мед, хоть речь его уже давно перестала ласкать человеческий слух. Дико оскалившись, он добавил: — Для поганой твари. Эндрю и бровью не повел. Он лишь неотрывно смотрел на навеки замершее тело Мариссы. Натаниэль пренебрежительно взмахнул костлявой кистью в сторону мертвой Мариссы и вновь обратился к Эндрю: — Ее последняя воля. Стоит отдать должное, она всегда стойко переносила все невзгоды, до самого конца так и не преклонила ни перед кем голову. За исключением меня, конечно же. Посчитала, что пасть от руки любовника разумнее, нежели от клыков верного поводыря — гордая женщина, нам ли ее судить? На слове «любовник» Кевин невольно скривился. Ему было неприятно думать о том, что Натаниэль в подобном обличии занимается «любовью». Эндрю, конечно же, слышал каждое слово Натаниэля, но ответом на очередную шпильку была лишь очередная стойкая, нерушимая тишина. Марисса была той, кто погубила или вовсе отняла бесконечное число жизней. Той, кто была причастна к большинству злодеяний Натаниэля, и являлась именно той, кто лишила жизни брата Эндрю. — Возможно, сейчас ты считаешь, что для этой суки — это конец тихий, что ее смерть слишком упрощена. Но я открою тебе одну простую истину: страдания ничем не уравновесить! Теряя всю прежнюю показательную невозмутимость, Натаниэль стукнул кулаком о локотник трона и повысил голос, перейдя практически на рык: — Вендетта дурманит наш мозг, обволакивает его со всех сторон, словно мать, защищающая свое дитя. Баюкает сладкими речами, напускает морок на глаза, стирая то, что мы так любим называть разумом. Выпучив черные глаза, налитые по краям кровью, Натаниэль немигающе смотрел лишь на упертого болвана, что продолжал десятки лет его игнорировать, вкладывая в свои слова всю накопившуюся злость за уязвленную гордость. — Ты жаждешь муки? Так посмотри же на меня и на бездыханное тело безголовой дряни! Что же тогда такое эта агония? Эта ежедневная, непрекращающаяся телесная пытка? Что же такое муки этого невознаградимого дня, который идет так медленно и так скоро? Что же такое эта лестница пыток, кончающаяся эшафотом? Разве это не значит страдать? Разве это не те же содрогания, когда кровь утекает капля по капле, или когда ум гаснет мысль за мыслью? Натаниэль распылялся все больше, бессильно злясь на нерушимое молчание своего собеседника. Эндрю лишь неотрывно смотрел в глаза Натаниэля, и только это выдавало то, что он все-таки слушает то, что пытается донести до него «поганая тварь». — Или же и этого недостаточно? Быть может, ты жаждешь муки без конца?! Ведь это так приятно: нажраться мщением до тошноты! Если бы я мог тебе это дать, то дал бы! Но правда в том, что я не боюсь ни потери блаженства в раю, ни воздаяния в аду… Натаниэль резко замолчал и замер. Казалось, что он и вовсе более не с ними и не дышит. Кевин на миг даже решил, что вот он — конец. Что Натаниэль так переусердствовал в своей злобе, что ею же и захлебнулся на смертном одре. Но все надежды Кевина были напрасны. Натаниэль внезапно отмер и бесцветным голосом продолжил: — …а ты никогда даже близко не приблизишься к тому, что так жадно жаждет твое сердце. Произнеся эти слова, Натаниэль изменился в лице. Взгляд из-под впалых глазниц аккурат нашел Кевина, и странник в ужасе прочел в этих глазах угрозу более свирепую, чем та, что была направлена на его спутника минутой ранее. «Он безумен не менее, чем жесток», — вновь ужаснулся этой простой истине Кевин, оцепенев и боясь пошевелиться. — Весь ваш поганый орден облачен в белое одеяние, — продолжил тираду Натаниэль. — Символизируете собой воплощение светлой энергии, олицетворяя моральную и духовную безупречность, безгрешность, честность и порядочность. Другими словами: наглядно показываете то, насколько возвышаетесь над теми, кому не свезло быть среди вас — чванливые идиоты! Выражение угрозы сошло с лица Натаниэля и сменилось обычным болезненным раздражением. Он вновь перевел взгляд на Эндрю и Кевин позволил себе перевести дыхание. — Но не ты. Пренебрегая этикетом, ты облачен лишь в траур — такой ты и есть. Недостойный. Неполноценный. «Бесценный», — всплыло на задворках сознания Натаниэля, но он отмахнулся от этой мысли, как от надоедливой кровавой мухи. — Ты окрестил меня поганой тварью, но не будь меня, не понес бы это клеймо ты? Для нас обоих не существует ни рамок, ни условий. Чтобы почувствовать себя живыми, мы ищем ощущений, любых, лишь бы заглушить черную скорбь внутри. Лишь на миг она оставляет нас, но после возвращается с удвоенной силой, принося с собой гниющее чувство томительного ожидания, раздирающее грудь изнутри. И нужно больше, каждый раз чуть больше — и вот нам уже никогда недостаточно! Из раза в раз мы терпим унизительное поражение с собственным, ставшим уже омерзительным, я. Совсем не гордым и не счастливым, безнадежным и трусливым — я. Заведомо проигрышные потуги тварей, что никогда не облачатся в белое. Высказавшись, Натаниэль, не питая и жалких крох надежд на ответ, в миг, словно потеряв весь интерес к самому существованию Эндрю, перевел все свое внимание на Кевина, лишь напоследок безразлично взмахнул уродливой кистью руки в сторону обезглавленного тела Мариссы и бросил: — Про голову не забудь. Она вон там, в тот угол укатилась. Кевину вовсе не льстила мысль о том, что все внимание отныне приковано лишь к его скромной персоне. Натаниэль пронизывал взглядом, задумчиво постукивая костлявым пальцем по локотнику трона, заставляя все дальше погружаться в пучину неприятной тревоги, пробравшей до самых костей. — Признаюсь, обходительный хозяин из меня неважный, — скучающе протянул Натаниэль. — Да и вы мало походите на вкрадчивых гостей. Натаниэль знал, что скоро умрет, и нередко говорил об этом просто, без страха, но и без наигранной бравады, которою многие рисуются столь лживо. — Ну же, Кевин, положи конец этой и без того затянувшейся истории — отправь в небытие очередную тварь. Закономерный и общепризнанный конец: добро побеждает зло. Хоть это зло успело иссохнуть и издохнуть уже почти самостоятельно. Но кто ж свидетель? Этот? Натаниэль заунывно вздохнул, слегка махнув кистью руки в сторону Эндрю. — Он молчаливей рыбы в период нереста — нет смысла бздеть! Знаю, твоей мужественности и самоотверженности и без того посвящено не мало вульгарных песен и поэм, но, уверяю тебя, с моей головой в твоих руках — их количество перевалит за чертову дюжину раз! Неплохая сделка, не так ли? Мне — покой и забвение, тебе — восхищение и подтверждение собственной уникальности в глазах других на долгие века! Кевин, все это время пребывая в собственных мыслях, пропуская все насмешки мимо ушей, наконец, понял, что пыталась донести до него мать и решительно взглянул на Натаниэля. Заинтересовавшись, Натаниэль так же внимательно, без тени усмешки, посмотрел ему в глаза. Трудно было понять, что у него на уме. Он молча ждал. Настала очередь Кевина и он не имел права на отступление. Теперь, когда страшные слова были произнесены, они как будто обрели новую жизнь, и пути назад не оставалось. — Сожалеешь ли ты о содеянном, Натаниэль? Натаниэль завис лишь на мгновение, очевидно, от неожиданности, а после, растеряв всю серьезность, скрипуче расхохотался, принимая вопрос Кевина за очередной повод для издевок. — Маленький шут — самый наивный на свете! Врут те, кто говорит, что смех полезен. Тяжкое, все же, призвание — дурак! Кевин уже был не рад, что спросил. Он бросил взгляд на Эндрю, но тот стоял рядом с непроницаемым лицом, совсем ему не помогая. Устав веселиться в одиночестве, Натаниэль, тяжело вздохнув, откинулся на спинку и, вальяжно устроившись на собственном троне, вновь начал постукивать уродливым когтем по локотнику, обдумывая вопрос Кевина. — Знаешь, да. Думаю, я сожалею, — все же ответил Натаниэль. — Но все мои сожаления не о содеянном, а об упущенном. Подобие рта расплылось в диком оскале. — Представься мне шанс прожить жизнь заново, и я бы незамедлительно придушил вас обоих еще в колыбели. Да так, чтобы и пискнуть не успели. Кевин легко вздрогнул, но, нужно отдать должное, не отступил. Реакция Эндрю и вовсе была практически нулевой — за исключением брови, что на короткий миг дернулась, но для Натаниэля это не осталось незамеченным. — Слышал о твоем знаменитом остроумии, пес. Быть может, ты все же соизволишь развлечь меня им на прощание? — откровенно издевался Натаниэль. — Нет? Ну, что ж, выходит, не судьба — вновь обойдемся лишь моим! Кевину стало страшно. Вдруг он не сможет справиться с задачей, и тогда Натаниэль сделает что-то ужасное? Что-то невыносимо ужасное — хоть тот уже давным-давно перешел все мыслимые и немыслимые границы. «Возможно, стоит отступить и сделать лишь то, что велит долг?», — мысленно пытал себя Кевин. Но он уже видел, как годы напролет будет терзать себя долгими ночами муками совести и тщетными попытками перелопатить события этого дня без жалости к себе и снисхождения к ошибкам. Кевин опустил взгляд на меч. Серебряные ножны, украшенные волнообразным орнаментом, блестели в приглушенном свете. Края стальной гарды агрессивно выгибались вперед. Эфес тонким кружевом оплетала серебряная филигрань. На рукояти по обе стороны выгравирована надпись: Истина. — Обнажи его, — потребовал Натаниэль. — Хватит вести себя так, словно мы все себя связали узами пожизненного братства! Влекомый неведомой силой Кевин взялся за рукоять, потянул и легко высвободил меч из ножен. Клинок издал необыкновенно чистый, протяжный металлический звон. Он сжимал рукоять, ощущая все ее выпуклости, извивы и неровности, и чувствовал, как гравировка четко отпечатывается на его стиснутых пальцах и на ладони. Золотая проволока все глубже вдавливалась в кожу, и это причиняло ему боль. Но он знал, неведомо откуда, что все именно так, как должно быть. Меч лежал в его руке словно влитой. Кевина охватило странное чувство — будто какая-то доселе незавершенная часть его личности обрела в этот миг свои черты. В самой глубине души зашевелилась уверенность в собственных душевных порывах, стирая напрочь сомнения — казалось, он никогда не был в более трезвом уме, нежели сейчас. Стоило подойти Кевину ближе, как Натаниэль грубо обхватил уродливой кистью его шею, приближая к себе его лицо, и тихо, чтобы его слова слышал лишь Кевин, прохрипел ему на ухо: — Каждую чертову секунду своего существования я сожалею, Кевин. Бесконечной пыткой меня гонит лишь это омерзительное мне чувство — и нет конца этой агонии. В его голосе безошибочно слышалась искренняя боль. — Ты понимаешь, какого это, Кевин? «Да», — хотел было ответить Кевин, но язык не повернулся. Он не смел обманывать ни себя, ни Натаниэля. — Нет. — Пусть так и остается. Натаниэль рассеянно усмехнулся, после чего схватился за лезвие меча и приставил к своей груди. — Сделай это, Кевин. Сердце создано для того, чтобы его разбить. Кевину не пришлось прикладывать много сил: и без того тонкая, иссушенная кожа была с легкостью проткнута тщательно наточенным лезвием; сломанные кости расступились, словно в приглашении, а сопротивления ему и вовсе не оказали. Натаниэль в пылу сражений не раз был ранен, но ни одна из этих ран не была для него смертельной. Вся его неуязвимая, чудовищная сущность не позволяла умереть своему хозяину, как бы серьезно он не был ранен. Ведь в этом мире существовало лишь одно оружие, способное навеки умертвить сердце этой твари. «Ржавый, бессмысленный кусок железа, который даже поднять нельзя, созданный для убийств драконов и чудовищ, о которых слагают легенды, а в глаза видать не видали», — смеялся торговец антиквариатом, когда Кевин просил его озвучить стоимость, после чего с самым загребущим видом выхватил из рук монеты и навек отрекся от «безделушки», что набивала оскомину долгие годы. Узнай недалекий торгаш о том, что в его посудной лавке все это время хранился единственный уцелевший меч, что способен лишить жизни самого Морока, а он охотно избавился от него всего за три золотых — вмиг поседел бы от собственной глупости. Лезвие этого меча, когда-то блистающее в пылу сражений, а после на долгие века обделенное вниманием, потускнело и покрылось ржавчиной. Но стоило Кевину приложить немного усилий и лезвие «ожило», преобразившись в почти прозрачное, необычайно тонкое смертельное оружие, белый свет которого лишь слегка отдавал сияющей синевой. И вот сегодня, наконец, спустя долгие века ожидания, меч исполнил свое предназначение и лезвие вновь окрасилось драконьей кровью — кровью последнего из них. — Не упусти этот шанс, Натаниэль, — так же тихо прошептал Кевин, но уже никто не мог его услышать. Голова Натаниэля умиротворенно склонилась в принятии. Израненной душе не понадобилось много времени, чтобы покинуть свою истерзанную оболочку — она только этого и желала. Кевин вынул окровавленный меч из груди Натаниэля и на негнущихся ногах отошел в сторону, чтобы закончить то, что задумал. Эндрю же ни о чем не подозревал. И Кевина радовал этот факт. Если бы Эндрю мог прочесть его мысли и узнать намерения, то в ту же секунду лишил бы Кевина головы. Подойдя к бездыханному Натаниэлю, Эндрю коснулся изуродованного подбородка и приподнял его голову. Приблизившись, всмотрелся в черные, давно лишенные жизни, глаза, и тихо прошептал, нарушив свой обед молчания: — Ты — солнце утонувшее… То единственное, что он успел сказать Натаниэлю, прежде чем главный зал замка полностью заполнил ослепляющий свет. Кевин глубоко вздохнул и закрыл глаза, полностью отдавшись во власть света. Руки его сами собой поднялись, простираясь в стороны, голова откинулась назад. Это было потрясающе. Его переполняла радость. Он ощутил жизнеутверждающую, неразрывную связь со всем, что есть в мире. Он был одновременно деревьями, травой, птицами, всеми живыми существами, водой и даже воздухом. Он чувствовал себя не отдельной личностью, а частью единого целого. По-новому проявились взаимосвязи вещей. Он был и бессилен, и могуществен одновременно. Смотрел на мир глазами всех существ, окружавших его. Кевин позволил своему «я» развеяться по ветру. Он стал никем и всеми сразу, почувствовал их нужды, вдохнул их тревоги, попробовал их радость, осознал их желания, а после дал всему раствориться, обратиться в ничто, и оказался в пустоте. Один во всей вселенной. Единственный, существующий в мире. Вот он — вожделенный душевный покой. Свобода. Он — свободен. Но в одно мгновение мерцание исчезло, возбужденное сознание померкло, а струившийся отовсюду свет сокрылся в Кевине, будто его никогда и не было. Наступила тишина. Кевин очнулся. Он снова стоял в главном зале, но уже совсем заброшенного, незнакомого ему, замка, и смотрел широко раскрытыми глазами на такого же ничего не понимающего Эндрю. — Где мы? — произнес Эндрю вслух интересующий их обоих вопрос.