Впервые в этой жизни

Блэйд уверен, что все в нем мертво, — кроме проклятой мары, которой принадлежит его тело, — и темноты. И ту, и другую он ненавидит, насколько хватает сил. И обе они его преследуют. Конечно, все начинается с тьмы: она затопила все вокруг, Блэйд моргает, лишь ощущая движение, но ничего не видя. Раз он двигается и осознает это, что-то снова закончилось. Одно из самых неприятных свойств темноты — она быстро кончается, и за ней следует обыкновенно нечто куда более гадкое. Кафка ли это включает тусклый свет, ослепительный до дрожи после мучительного бытия в расплавленной маре, или, скажем, Блэйд пробуждается после очередной смерти. Воскрешения особенно плохи: все болит, во рту пустыня, — бесконечное сухое плато простирается глубоко в Блэйде. Иссушенная пустота давно пустила в нем корни, начавшись, конечно же, с темноты. Все начинается с нее. Блэйд неподвижно и тихо лежит. Он не думает о том, что было до того, как он открыл глаза, и не думает о том, что ждет его впереди — это бессмысленно. Вдох-выдох. У него как будто два сердечных ритма, один его, другой — мары. Они в диссонансе. Блэйд ничего не ждет и никуда не торопится. Минуты текут, лишенные счета, разноразмерные и почти бесформенные. Блэйд пялится в темноту, и она не то чтобы редеет, но обретает фактуру. На мгновение он перестает дышать: оказывается, он не на базе. Ему не знакомы эти скошенные стены, и какие-то… перила? рядом, и непривычно то, насколько близко к полу его кровать или нечто, на чем он лежит. В воздухе слышно очень тихое механическое шуршание, какое издают навигационные системы или сложная техника. Блэйд осторожно вращает запястьями, пробует согнуть ноги в коленях. Боли нет. В суховатое искусственное шуршание вплетается дыхание. Блэйд поворачивает голову. Дань Хэн спит, лежа к нему лицом. Темнота — хоть глаз выколи, и Блэйд по сути его не видит. Но это Дань Хэн, он живой, и он дышит — единственная надежда Блэйда, гарант его будущего освобождения. И не только, но Блэйд научился не думать о том, о чем думать не хочет, и это удивительно легко. Дань Хэн. Самое время попытаться вспомнить, что было — нет, не вчера, но во время предыдущего цикла, закольцованного темнотой. Блэйд одновременно тянется к воспоминаниям — на это требуется усилие — и к Дань Хэну. Последнее удивительно просто. Он дотрагивается до горячего, чистого лба, и все остальное уходит на задний план и теряется. Очевидно, он на Экспрессе — почему-то и как-то. Понимание не вызывает внутреннего противоречия, и Блэйд перестает его удерживать. Брови, закрытые глаза, нос. — Я проснулся, — очень ясно говорит Дань Хэн, его ресницы щекочут Блэйду пальцы. — Поздравляю? — он понятия не имеет, что нужно сказать. — Взаимно, — очень серьезно отзывается Дань Хэн, и его слова неожиданно гладят что-то давно позабытое у Блэйда внутри. Он так часто умирал, что извращенное чудо воскрешения превратилось для него в обыденность, а сопровождение его — в обременительную и гнетущую обязанность для его спутников. Никому и в голову не пришло бы поздравлять Блэйда с пробуждением. — Спасибо. Дань Хэн удивленно приоткрывает рот, и Блэйд обводит его губы. В кромешной темноте откровение в виде Дань Хэна принадлежит ему одному. — Мара? Блэйд понимает, почему Дань Хэн его спрашивает об этом — или думает, что понимает — но все равно недоволен. — Спит, — буркает он. По его голосу все слышно. Дань Хэн улыбается. Ладонь Блэйда лежит у него на щеке, и он чувствует эту тонюсенькую улыбку большим пальцем, проводит по ней осторожно, как по лезвию меча. — Что дальше? — спрашивает Дань Хэн. — А что можно? — Невежливо отвечать вопросом на вопрос, — в голосе ни следа улыбки. — Я лежу с тобой бок о бок в одной кровати, — замечает Блэйд. — Бок о бок, но не впритык же — как раз место для вежливости и осталось. Блэйд пододвигается ближе. Весь мир залит черной краской. — Теперь нет. Дань Хэн излучает тепло и дыхание. — Что ты хочешь узнать? У Блэйда в голове выстраивается стройная лестница вопросов, в основном к себе самому: почему я здесь, сколько это продлится, что мне можно сделать. — Почему ты голый? — спрашивает он. Они лежат плечом к плечу, и Блэйд ощущает, что Дань Хэн обнажен. Собственная нагота не вызывает у него вопросов. Он чувствует, как тот поворачивает голову. Блэйд может унюхать это движение — от Дань Хэна пахнет морской солью, высохшей на камнях, и немножко — живой чистой кожей. — Я не буду отвечать на этот вопрос. Блэйд в своей голове очень ярко вспоминает прямой и ясный взгляд изящно вырезанных глаз. Отказ настолько же однозначен, и у Блэйда внезапно почти перехватывает дыхание. — … Но ты можешь попытаться найти на него ответ, я не буду мешать. Дань Хэн раскидывает руки, почти попадая Блэйду по голове. — Темно, — говорит он смущенно. Блэйду плевать: он трогает подбородок, дергающийся кадык — Дань Хэн часто сглатывает, — и ключицы. Плечи, грудь — сердце частит, когда Блэйд с еле слышным шуршанием ведет по поверхности кожи, прижимая к ней руки. У него все в порядке с пространственным воображением, и он, пользуясь методом слепых, воссоздает у себя в голове Дань Хэна, движение его мышц в этот момент, когда он явно пытается сдержать учащенное дыхание. На ладонях кожа достаточно плотная — из-за копья, но остальное тело Дань Хэна кажется уязвимым из-за гладкости кожи, пусть под ней и ясно проступают экономные, суховатые мышцы. Он ладно слеплен, но этого не понять, пока не прикоснешься. Блэйд нюхает основание его шеи, не стесняясь делать это шумно. Кровь тоже пахнет солью. В сонной артерии бьется жизнь. … Изнанка бедер нежнее нежного, горячая, слегка влажная. Блэйд медленно ведет прикосновение от коленей вверх, к паху. Дань Хэн вздрагивает. — Мы трахались? — спрашивает Блэйд. В определенном смысле он готов к тому, что Дань Хэн сейчас в темноте достанет откуда-то кинжал и устроит ему очередную смерть. — Хм, — отзывается Дань Хэн. Блэйд трется щекой о его щеку — та обжигающе-горячая. В его голове, в черноте, которая в ней царит, образ Дань Хэна полностью сложился: кожа, такая светлая, что будто бы светится, чистое и правильное, но маловыразительное на первый взгляд лицо, он целиком. — Я трахнул тебя?.. — Не в этой жизни, — Дань Хэн наконец-то говорит что-то определенное. Блэйд до странности доволен. Ему нравится еле слышный шорох, какой издает кожа, соприкасаясь с кожей, звуки, которые он извлекает из Дань Хэна — ритмический рисунок пауз и вздохов. Если прислушаться, в них почти что можно услышать возможность стонов. Блэйду кажется, ему достаточно будет одних прикосновений. Он случайно задевает член Дань Хэна, тот вздрагивает и спазматически стонет. Желание коренится и цветет в молодых, здоровых телах. Инстинкт размножения сопутствует жизни. Возраст и хронические болезни убивают похоть — организм тратит силы на другие нужды. Все желания Блэйда слопала мара. Разбухание и размножение — ее прерогатива. Блэйд был уверен, что никогда ничего не захочет. Дань Хэн неловко гладит его по плечам, нерешительно дотрагивается до сосков, словно проверяя их наличие. — Я такой же, — предупреждает Блэйд, забывая, как хотел закончить предложение. Он понятия не имеет, какое выражение на лице у Дань Хэна, ему не до того: с ним происходит мучительное — он воскресает. Во рту сухо, но как-то иначе. — Что, с тебя довольно? — в голосе Дань Хэна нет осуждения или нетерпения, просто вопрос, на который у Блэйда внезапно есть ответ. Он перемещается, ощупывая каждый сантиметр по дороге — уж слишком темно, а голова у него пустая и гудит — садится Дань Хэну на бедра, щупает его член, убеждаясь, что возбуждение не спало. — Давай остановимся, — предлагает Дань Хэн очень ровно, и в его тоне Блэйду слышится напряжение. Дела надо доводить до конца — Блэйд решает, что это будет его жизненным кредо и целью. Все его шрамы именно про это. Он трогает один из них — продолговатый и грубый, многажды повторенный у него над сердцем, а потом наклоняется и берет у Дань Хэна в рот. У того напрягаются бедра. — Блэйд, не надо, — говорит он просительно, но все портит затрудненное дыхание. Блэйд ухмыляется с его членом во рту, прекрасно зная, что в темноте ничего не видно. Для того, чтобы что-то потерять — надо сначала это что-то получить. В темноте его озаряет: как он может умереть, если он не живет? Дань Хэн еле слышно стонет, и в груди у Блэйда клокочет. Он ничего не умеет, он просто облизывает и сосет, стараясь увлажнить член, насколько возможно. И трогать, и растягивать себя неприятно, но уровень неудобства смешон по сравнению с тем, через что он прошел. Ему кажется, Дань Хэн тоже происходящее преимущественно терпит. Он подозревает, что, дай ему волю, и дальше они не зайдут. Дань Хэн слепо гладит его по лицу, промахиваясь и трогая нос вместо щеки, почти заискивающе предлагает: — Повернись? Я тоже хочу… — он делает паузу и заканчивает ужасно топорно: — сделать тебе приятно. Блэйд хохочет. Почему-то это так мило. Он приподнимается, слыша облегченный вздох — и, пока Дань Хэн не очухался, прижимает его локтем за горло к кровати и насаживается на его член. Дань Хэн вцепляется в его бедра, пытается вывернуться. Блэйд старается давить не слишком сильно — только перевоплощенного Дань Хэна в этой кровати ему и не хватает. Как только дело сделано, отпускает Дань Хэна. — Слезай, — в голосе столько льда, что Блэйда почти пробирает дрожь. Он достаточно тяжел, чтобы Дань Хэну не так-то просто было его сбросить. Да и тот медлит — кажется, боится сделать больно. Блэйду… странно. Растянутость, давление. Он прислушивается к себе. Он думал, будет гораздо, гораздо хуже. В низу живота тянет. Он наклоняется и прислоняется лбом ко лбу Дань Хэна. — Мне так давно ничего не хотелось, — шепчет он интимно Дань Хэну в самое ухо. Тот весь потный и мелко подрагивает, как от гнева. Но руки на боках у Блэйда так мягко его держат, что у него на мгновение перехватывает дыхание. — Да ты даже толком не помнишь, наверное, как здесь со мной оказался, — горько говорит Дань Хэн. — Помню. Вспоминать — не хочу. С каждым мгновением он словно бы становится чувствительней, член в нем будто бы пульсирует. Вдохи отдаются в затылке. — Можно я тебя поцелую? В этой жизни, — он гладит Дань Хэна по лицу, ресницы у того влажные, губы трясутся. Он внезапно кусает Блэйда за палец. — Я буду осторожен, — обещает он то, о чем Блэйд его не просил. Он ведет по бокам Блэйда, очерчивает ребра, Блэйд с трудом терпит эти излишества. Дань Хэн кладет руки ему на талию и принимается мягко раскачиваться — иначе это не описать. — Трахай нормально, — в приступе странной тревоги требует Блэйд. Дань Хэн не отвечает, медленно приподнимая и опуская бедра. Темно, он горячий. Блэйд чувствует тугое движение члена в себе — при этом вкрадчивое и словно бы поглаживающее. В какой-то момент напряжение расплетается в нем неожиданно яркой, обжигающей лентой. В этой жизни — никогда. Позабывшись, он стонет, вздрагивая от того, как странно это звучит в его исполнении, его хриплым, наполненным голосом. Дань Хэн вторит ему. — Блэйд, — зовет он, и он тоже охрип. Дань Хэн трогает его член, перебирает пальцами. Блэйд чувствует это прикосновение и другое — внутри. Глаза жжет, и он понимает, что так густо вспотел впервые за целую вечность. Кажется, он облажался. Остановиться невозможно. — Сейчас кончу, — каким-то не своим, деревянным голосом предупреждает Дань Хэн. В голове Блэйда само собой появляется его лицо: покрасневшие щеки, распухшие губы, потная прядь прилипла ко лбу. И именно это становится последней каплей. В пояснице у Блэйда тянет, он смыкает веки, и вечная темнота под ними с воем сгорает, обращаясь безжалостной белизной. … Он открывает глаза. Вокруг опять темнота, но то, что было до нее — в этой его жизни впервые. Он лежит, пересобранный заново, молчаливый. Дань Хэн жестко говорит ему: — Никогда больше так не делай. Между ними пространство, достаточное для вежливости. Блэйд устало трет лицо и говорит невпопад: — Спасибо. Ни на что больше нет сил. Кажется, он в начале нового, очень долгого цикла. Цикла надежды. Как обычно, все начинается с темноты. С темноты и тяжелого, давящего молчания. Блэйд закрывает глаза. Дань Хэн — теплый, остро пахнущий легким свежим потом и солью, наклоняется к нему и целует в губы — тоже впервые в этой жизни.