Две стороны Оливера Вуда

Оливер Вуд, безусловно, был непредсказуем. В одну секунду он мог сосредоточенно корпеть над заданием по рунам(естественно, не без Перси-строгого-надзирателя-Уизли), а в другую — уже парить в воздухе, гоняя по всему небу не одну только команду Гриффиндора по квиддичу, но и даже бедолагу Рона, что привык наблюдать за тренировками лучшего друга вблизи. Он мог сидеть с абсолютно опустошённым и уставшим видом, а уже в следующее мгновение — воодушевлённо рассказывать Перси о новой стратегии для игры. В один день он мог вернуться с тренировки поздно, за что обязательно получал нагоняй от старосты, в другой — рано, но сразу уснуть. А в третий день мог прийти рано и не спать потом всю ночь, мешая спать и бедному Перси, несмотря на все его попытки отругать Оливера. По правде говоря, даже профессору Трелоги было сложно предугадать, как Вуд поведёт себя сегодня: устроит ли он драку с кем-то из слизеринцев посреди коридора или будет мирно сидеть в Большом Зале рядышком с Перси. Конечно, его непредсказуемость заключалась не только в этом, но именно это было самым очевидным для всех, кто знает Вуда хотя бы заочно. Перси же видел Оливера не только, как ополоумевшего квиддичного придурка с проблемами в учёбе. Он был даже не то, чтобы "двинутым", просто горел своим любимым делом необычайно сильно, из-за чего иногда забывал о домашних заданиях. Часто это не было проблемой: Перси со всей своей строгостью и любовью к правилам никогда не отказывал своему парню в помощи. Поэтому Оливера, как своего парня, Перси видел с ещё двух разных сторон. Оливер Вуд мог быть очень нежным. Сладким практически до боли в зубах, аж челюсть нещадно сводило. Но сейчас челюсть у Перси сводит отнюдь не от этого. Точнее, не только от этого. Время давно перевалило за полночь, наступил отбой, и Перси как идеальный староста должен ходить по длинным коридорам Хогвартса и отлавливать нарушителей. Но вместо этого он, широко раскрыв рот, послушно сидит перед Оливером на коленях посреди пустой раздевалки и жадно вбирает в себя его член. Большая ладонь ласково перебирает его рыжие кудри, наконец-то свободные от лака, аккуратно направляет и практически невесомо давит на затылок. Оливер сверху тихо томно вздыхает, периодически выпуская из себя тихий скулёж, пытаясь не сорваться на стоны во весь голос, и шепчет различного рода похвалу. Перси чувствует, как от столь искренней похвалы у него пунцовеют щёки. Оливер никогда не был скуп на комплименты: ему только повод дай, и он залюбит Перси Уизли до краснеющих ушей и дрожи в коленках. Но в такие моменты — с ощущением тяжёлого члена на языке — они чувствовались совершенно иначе. Оливер слегка сжимает рыжие кудри на затылке и с придыханием повторяет в очередной раз: — О Мерлин, Персик, ты такое чудо, ты так хорошо справляешься... Перси благодарно мычит, не выпуская изо рта чужого члена и заставляя Оливера выгнуться, простонать громче и схватиться за волосы своего парня чуть крепче. Перси тихо шипит, и Оливер тут же ослабляет хватку. — Боже, Перс, извини, пожалуйста, — тяжело дыша, начинает поспешно извиняться Оливер, и Перси закатывает глаза. Он отстраняется с мокрым хлюпом, облизывается — о Мерлин, Оливер запомнит эту картину навсегда — и глядит в глаза парня сверху. — Олли, — охрипшим голосом говорит Перси, — всё в порядке. Ты можешь сжимать мои волосы и вообще делать, как тебе вздумается. Хоть за волосы меня тягай. Я хочу, чтобы тебе нравилось. Оливер, весь покрасневший от этой хрипотцы в голосе своего парня, хочет уже что-то сказать, но Перси не позволяет и слова внятного вымолвить. Его член снова оказввается глубоко в чужой глотке, и Перси уже не медлит, как делал по началу. Он сосёт, облизывает и причмокивает так звонко, что Оливер, кажется, глохнет на пару секунд, так ему хорошо. Худые бледные руки сжимают крепкие Оливеровы бёдра, а тот уже не сдерживает голос, но принципиально остаётся таким же нежным. Слова похвалы практически беспрерывно слетают с его губ вперемешку с мычанием и постанываниями, бёдра начинают неумолимо медленно толкаться в чужой рот, и Перси действительно ведёт с этого. Но ещё больше его ведёт с понимания, что это именно он доводит Оливера до такого состояния. Перси обводит языком головку, причмокивает и слегка отстраняется, оставляя между ней и собой тонкую ниточку слюны. Оливер лёгким и аккуратным движением стягивает с парня очки, откладывает их на скамейку и, всё так же не теряя аккуратности, слегка сжимает его волосы, оттягивая его сильнее. Перси мычит, жмурится и тут же ощущает, как капли спермы растекаются по его лицу. Сверху слышится удовлетворённый стон, а Перси не может не провести языком по губам, слизывая белёсые капли. — Ты просто нечто, Перси. От нежности Оливера в сердце всегда разливалось тепло, а губы мгновенно расплывались в улыбке. Перси неописуемо сильно ценил такие моменты, сам лип с объятьями и целовал. Но в не меньшей степени ему нравились и моменты, когда Оливер показывал себя с совершенной другой стороны. С грубой, язвительной, нахальной стороны. Когда Оливер готов был сделать всё, чтобы довести Перси до исступления, заставить уже не то что стонать, а кричать его имя и рвать простыни. Когда-нибудь они обязательно извинятся перед эльфами-домовиками за все порванные в порыве страсти простыни, которые они забыли потом зашить при помощи заклинания. Но сейчас это волнует их меньше всего. Перси в данный момент мог думать только о чужих длинных пальцах, вдалбливающихся в него с особой силой, отставив всякую нежность, которая обычно переполняет Вуда. Сейчас Вуд был, мягко говоря, уставший: Перси утром случайно стащил его последнюю чистую рубашку, перепутав её со своей, и избегал его весь день. Избегал он его, конечно, не специально: то Пенелопа ждала в библиотеке, то Макгонагалл ловила его в перерывах между занятиями, то ещё какие-то занудные дела старост. Но объяснять Вуду что-либо — заведомо гиблое дело. В таком случае остаётся только надеяться, что он будет благосклонен и не станет сильно мучить. Но сейчас явно не тот случай. Перси гнёт спину и искренне старается не стонать. Получается плохо, честно говоря, просто отвратительно. Умение сдерживать голос никогда не было сильной стороной Перси, особенно когда дело касалось его парня. Длинные мозолистые пальцы в очередной раз проезжаются по простате, и Перси звонко стонет. Оливер ухмыляется, лыбится так гадко и нахально и притягивает Уизли к себе за галстук, намотав его на кулак. Вудовская рубашка всё ещё на нём. — Будешь меня ещё игнорировать, Персик? — такое ласковое прозвище сейчас звучит от Оливера до безумия непривычно и до заката глаз горячо. Перси скулит и упрямо стоит на своём: — Я-я, — с тихим вскриком выдавливает он из себя, когда пальцы внутри разводятся на манер ножниц, — н-не игнорировал тебя! Оливер неверяще хмыкает и натягивает галстук посильнее, заставляя парня опереться на локти. Пальцы покидают тёплое нутро, и Перси сдавленно хнычет, прикусывая губу. Большие ладони разводят его ноги шире, и Оливер помещается между них таким привычным образом, словно был рождён для этого. Он упирается в промежность Перси красной горячей головкой, тягуче медленно движет бёдрами вперёд, раскрывая его и вызывая звонкий стон, и резко движет ими назад. Перси жалобно скулит и смотрит на Оливера возбуждённо, со всем желанием в глазах. — О-олли... — успевает только прошептать он, как у Оливера безвозвратно сносит крышу. Он выпускает из хватки галстук, толкает парня в грудь, опрокидывая его на кровать полностью, и входит внутрь одним резким движением. Перси не успевает толком ничего осознать, как в него уже начинают вдалбливаться. Перси стонет, запрокидывая голову назад, и его руки находят себе место на крепкой спине Оливера. Короткие ногти скользят по коже, оставляя всё новые красные полосы с каждым толчком. Оливер не жалеет на Перси сил. Перси не жалеет своего голоса. Стонет под ним до саднящего горла, выгибается до хруста в спине и точно знает, что завтра вряд ли найдёт в себе силы встать с кровати. Одно хорошо — завтра суббота и занятий никаких нет. Плохо другое — Перси из постели не выпустят. Кончают они одновременно. Перси с громким скулежом, Оливер — с протяжным мычанием, вдавливая Перси в кровать сильнее, чтобы не пытался сбежать и не дёргался. Но честно, у Перси даже нет сил и желания и дёргаться. Он лежит под Оливером и дышит тяжело, и это единственное, на что у него хватает энергии. Оливер валится на него сверху, не удосуживаясь даже вытащить член, и крепко стискивает в объятиях. Он тут же начинает напоминать большого, жадного до ласки кота, и Перси, даже усталый, не может не улыбнуться такому. Он вяло поднимает руку и взъерошивает чужие волосы. Оливер по-кошачьи ластится к ладони и смотрит на Перси с великой нежностью во взгляде. — Люблю тебя, мой занудный староста, — усмехается он, и Перси закатывает глаза. Не в силах хотя бы рот открыть он слегка поворачивает голову и чмокает Оливера в уголок губ. И всё-таки Оливер Вуд может быть разным. Но каким бы он ни был, для Перси он самый любимый.