Подышать бы

Духота бьет по вискам и кажется голова взорвется. Совсем не тот результат, которого хочешь получить на вечеринке. А может голова просто не перестает болеть как пересел с порошка на фарму. Или голову разрывало всегда? Уже не вспомнить. Да и не важно. Снаружи сыро и холод кусает пальцы. На крыше ветра больше и он треплет волосы. Шумно. На крыше железная ограда врезается в бетонные основания — огромные пролеты, но достаточно крепкое, чтобы не проронить ни звука, когда Хазин облокачивается и заглядывает вниз. С дороги внизу гудит до самой крыши. Тускло. Режет по глазам, режет по ушам. Теперь не ярко, теперь не хорошо. Теперь устало и дрожат руки. Теперь страшно и ничего не имеет смысла. Выжил, сбежал, но не спасло. Вокруг всё то же, всё также. Всё также погоны. Всё также уроды. Пиздят, смеются и на всё закрывают глаза. Хочется принять до скрежета зубов. Вскрыть зип и в нос. Хотя бы на немного, хотя бы ненадолго. Будет смысл. будет цель. Будет жизнь. Будет легче дышать. Просто будет легче. Просто будет мало. Просто будет недостаточно. Просто не остановиться. Шмыгает носом. Просто в туалете бы. Просто за баром бы. Просто не притворяться что он один такой здесь. Просто втянуть. Порошок не отпускает мыслей. Каждый день тянет от отвращения до трясучей злобы. На всех, на себя. Проветриться чтобы стало проще. С собой оставаться только хуже. Все равно пытаться. Все равно продолжать. Будто в этом есть смысл. Тяжёлая дверь гремит за спиной, нараспашку бьёт по кирпичным конструкциям и железным трубам, а за грохотом неуклюжий громкий шаг, топчет по поверхности в попытке устоять на ногах. Следующий шаг — почти танцующий, кружит на длинных ногах, резво сменяясь, останавливается опасно перед Петром, перед заграждением. Игорь падает в перила, перекатывает плечи, тянется в улыбке, протягивает стакан, но вместо стекла о стекло пустая рука. — Девчуль, почему такая красивая и одна скучает?, — басит разморенно и блестит в зрачках. Нашел, что так долго искал. — Гром, охуел? — от Грома как рефлекс тянет уголки губ в стороны и щурит глаза. Сейчас то, что нужно. Даже если больше нервируют друг друга. Гром не худшая компания. От Грома улыбка заразительная и слишком быстро сменяет оскал на приятное. У Грома лицо красное, горит по щекам и до кончиков ушей, загорая глаза из пасмурных туч в синее небо. Хазин к нему всему корпусом разворачивается и облокачивается одним локтем на стальную перекладину. — Хотя, ты тоже ниче так, — кивает и заглядывает в глаза, зубами цепляя по губе. Гром смеется, трет пальцами по глазам и отводит лицо, как мальчишка. Стакан где-то на бетонном выступе. Слова за словами ровным разговором, улыбками и никто не собачится. Не хочется. Давно не хочется. Сошлись, что обоим бы подальше от толпы. Игорю проветриться. Сошлись, что обоим надоели пустые разговоры, опущенные рукава и как всех всё устраивает. Обоим дышать. Вспомнили и Цветкова, который всем свою теорию транслирует. В которую под Хазина пришлось внести изменения. Упирались локтями, сами не замечая. Игорю бы на город смотреть, на родное, на красивое — там, напротив, в зданиях, в огнях, в фонарях, но может только на Петре взглядом застревать. Он только тянет, будто не замечая. От Грома тепло даже через одежду. Сейчас не хочется огрызаться. Само уходит как-то. Сигареты не хватает в пальцах, в легких, в крови, но Игорь не курит, а своя пачка кончилась еще на входе. Рядом спокойнее. Рядом не хочется огрызаться, не хочется защищаться. Затянуться совсем немного. Делить воздух на двоих. Холод пробирает и гонит алкоголь из головы. Черные глаза смотрят вдумчиво, устало; никакого нервного, никакого бешенного. Иначе. Плечами друг в друга и так надо. — Гром, скажи честно, я ж не нравлюсь тебе? — разрезает долгую паузу и чисто смотрит глаза в глаза, серьезно и не отвертеться, не сойти на шутку. — Хазин, ты чего? — Гром попал давно и Дима с Юлей только вздыхают сочувствующе и бьют по плечу. Хазин не слепой, он ловит, видит, понимает, — Ты ж не пил, тебе что в голову ударило? Хазина с капельниц душит. Хазина с переезда сжирает. Каждый день и со всеми держаться самым сильным, самым красивым, самым успешным — а внутри перемолотое и выплюнутое. Он не дурак, он прекрасно видит. Ему Гром сейчас как соломинка, маячит прямо перед носом последней надеждой. Только услышать, только уцепиться и не дать себя потоку снести. Необходимость любимым быть до потери пульса. Игорь не вспомнит, не поймет. Можно позволить себе немного честности. В ночной тишине только этого и хочется. — Хочу… верить, что со мной не всё кончено, — говорить тихо, говорить тяжело, язык развязал еще минут тридцать назад и остается только дать себе волю, — ты-то хороший, ты вот, не мент — герой; детей спасаешь, тёток в обиду не даешь, бабушек через дорогу переводишь. Тот шкет твой теперь же реально в полицию пойдет. Я б такого встретил, может тоже ментом бы стать захотел. Может, и сейчас бы тошно от себя не было. Тебя любят. Все. Все говорят какой ты охуенный, — паузы разбивают речь и в голове картинки утерянной жизни, но тоска сменяется облегченным выдохом и кривой полуубкой, — Да, гандон местами, но охуенный мужик. Если такой как ты во мне что-то увидеть может, то, может, и из меня выйдет что-то. Игорь смотрит круглыми глазами и изогнутыми бровями. Слышит больше чем Петя говорит. Понимает. В грудине щемит. Тянет не мышцы. Тянет знакомым, царапает глубоко. — Хазин, ты… — сглатывает и подбирает слова, то уставившись на разоткровенчивавшегося, то пряча взгляд, — загнул. Какой я герой, так просто работу делаю, — опускает кепку, чтобы тень глаза закрыла, но свет предательски контурами снизу расходится, по подбородку, по губам и кончику носа, — Тебя увидел, думал очередной мажор московский, сука конченная. Думал, будут делать ставки как морду набьем друг другу и будут правы. Я таких терпеть не могу… А ты другой оказался, — говорит тихо, голосом обнимает и гладит мягко, почти ощутимо кожей, улыбка тянет губы и собирается в морщинках у глаз — это ты думаешь, что плохой. Тебе это в голову вбили, не знаю отец этот твой или еще кто. Забей на них. Ты не такой — тебе до других дело есть. Ты, конечно, мудак и козел, но ты не плохой. Ты нормальный, хороший, классный парень, ну, тебе просто время надо. Тишина и оба слабо улыбаются, переходя в тихий смех, отклоняя лица, опуская глаза. Хазин зарывается рукой в волосы и выдыхает. Смотрит в глаза, на губы момент и снова в глаза. Игорь знает мало, но сейчас хватит. Игорь верит искренне. Этого достаточного. Этого много. Этого в самый раз. И можно хвататься, можно держаться. Можно веру делить как воздух на двоих. — Значит, дашь мне шанс? Теперь не хочется, чтобы забылось. — Да я… Кожа плавит по щекам даже сейчас. Хочется сказать больше, сказать так, чтобы громче, чтобы честнее, чтобы откровенно, чтобы прямо в сердце, чтобы точка и всё тут. Выходит молчать и перебирать в голове. Сильно близко лицами друг к другу. Ночная тень скрывает черты, но у Хазина в черноте городские огни сияют и так тяжело отвернуться. Не хочется. Самое красивое напротив в себя затягивает. — Хочешь поцеловать меня? Хазин вырывает из мыслей прочь. Бесстыдно совершенно. И бояться нечего — ночью на крыше, совершенно одни, над городом и под паршивым небом, где ни звезды, но с разговором о чувствах и в опасной близости. Поцеловать? Как прыгнуть в пропасть, стоя на краю. — Очень. Приближаются ощущая вкус друг друга на языке и непонятно кто первее. Губа к губе, долго, резко. Шершавые пальцы прижимаются к щекам, ложатся по шее. Длинные пальцы прижимают сильнее, ближе. Щетина царапает, но поцелуи только глубже. Толкают языками, цепляют, кусают. У Игоря кожа еще горит. Сердце колотится бешено у обоих. Еще бы затянуться. Совсем немного...