Сегодня

Цзян Чэн находит Вэй Усяня на дальнем причале. Там стоит беседка сестры. Там они постоянно собирались, чтобы скрыться от мира, там было место, где они были счастливы и никто не умирал. Когда-то. Сейчас беседка, вроде, только отстроена — по старым чертежам, по воспоминаниям, по этому странному «а ты помнишь…?», но… беседка чем-то неуловимо другая, чужая, и Вэй Усянь такой же — отстроенный, но чужой, другой, непонятный и почти незнакомый. Да и сам Цзян Чэн такой. И все они. Потому в беседке они больше не сидят, и потому сейчас Вэй Усянь почти касается холодной зимней воды босыми ступнями, одновременно держа на вытянутой руке чашу с вином, словно совсем не желая пить, но не имея возможности сделать хоть что-то другое. — Ты спать идешь? — спрашивает Цзян Чэн громче и злей, чем собирался. Вэй Усянь не оборачивается на него, только выше чашу поднимает, болтает вино так, что то почти выплескивается, скользит влагой по золоченой кайме, не отвечает даже, мерзавец этакий!.. Цзян Чэн может подлететь к нему — отобрать вино, выплеснуть в воду, самого Вэй Усяня в воду швырнуть, чтобы протрезвел, выловить, отправить отогреваться и отсыпаться, но ступить на причал сложно, словно стоит сделать ему один шаг, и всё сломается… и все сломаются. — Ты завтра ведешь основы у малышни, помнишь?! — продолжает Цзян Чэн. Он должен говорить мягче, быть сдержанней, потому что всем им больно, всем им странно вернуться сюда и снова начать жить после этих лет войны, мести, злости, ужаса и гнева. Но он не может. Он кричит и кричит, и даже сестра уже не может успокоить и отвлечь, и кажется, что вот-вот он сорвется не на крик, а на бесконечный вой-плач обо всех, кто погиб, кто не добрался до этого мига, но больше — по себе, по юности и беспечности, по временам, когда мир был бессмертен и никто не мог умереть, а если и умирал, то это было трагедией, а не «снова», не «еще один», не «не забыть про табличку». И иногда кажется, что на той самой поминальной табличке впору выбить собственное имя, потому что он, тот он, что был юн и верил в лучшее, давным-давно мертв, сгорел с Пристанью Лотоса, золотым ядром, погребен с родителями и тысячами тех, кто не должен был умирать? И заказать такую же сестре и Вэй Усяню, а?.. А что? Все они сейчас живые мертвецы, которые пытаются поверить, что они всё-таки живы, и сестра не будет бродить от дома к дому, гладя свежую древесину и почти плача, а Вэй Усянь в очередной раз не скажет… — Я не приду. Цзян Чэн даже сначала не понимает, что это не его мысли, что это реальность — глупая и странная, где Вэй Усянь сидит на досках причала и пытается голыми пятками не коснуться воды, пока в его подрагивающей чаше так и плещется вино. — Я не приду, — повторяет Вэй Усянь. — И ты уже это знаешь. И даже нашел учителя на замену. Цзян Чэн хочет поспорить. Цзян Чэн должен поспорить. Но он нашел учителя на замену, потому что дети не должны страдать из-за того, что лучший из его учителей опять напился невероятно и не может глаз продрать, чтобы рассказать им самые основы. Детей привели, потому что их орден показал себя сильным и надежным, привели учиться, привели познавать мир, спасать простой люд, привели, потому что в них поверили снова, и это доверие никак нельзя потерять из-за пьяного Вэй Усяня, которому даже уровень его самосовершенствования в истинном пути и весь темный путь не помогают бороться с объемами выпитого. Так что Цзян Чэн нашел учителя на замену. — Нашел!.. — крик вырывается сам, разносится над водной гладью, но совершенно не тревожит Вэй Усяня. — Потому что ты опять напьешься и будешь спать!.. Или просто будешь спать, потому что припрешься в свои покои под утро!.. — Да, — даже не спорит Вэй Усянь. — Ты должен найти мне замену. Это будет правильно, а-Чэн. Это будет правильно. Голос у него совершенно спокойный, полный понимания, признания, смирения. Вэй Усянь не сомневается и миг в том, что он уже не… не нужен, неудобен, не такой, каким он стал в эту войну, не переломанный, странный, жуткий, постоянно пьющий, не спящий ночами и кричащий во сне так, что поднимаются захоронения. Он и на один удар сердца не допускает то, что он — такой — нужен им. У Цзян Чэна почти подкашиваются ноги. Ему кажется, что его ударили — одновременно в спину и в грудь, ему кажется, что воздуха нет совсем, кажется, что мир со всех сторон давит на него, но ему нужно устоять сейчас на ногах, потому что иначе он упадет и не сможет подняться, потому что упадет и будет выть и оплакивать даже не тех, кого не вернуть, а их, их двоих, юных и глупых, которые валялись на этом самом причале с похмельем, думая, что тут-то матушка их не найдет, хотя она знала, всегда знала, где они, потому что она знала их и позволяла им это всё — как и любым глупым детям… которых больше нет. Их ведь больше нет. Детей тех больше нет. Всех из их поколения. Цзян Чэн и Вэй Усянь вроде и выжили, а вроде… — Не стоит, — говорит Вэй Усянь почти мягко. — Сядь со мной. Выпей вина. У него такой спокойно-обреченный голос, словно… словно уже ничего не сделаешь, не исправишь, не воскресишь и не спасешь больше, потому что больше нечего и некого спасать. Всех, кто мог выжить, поставили на ноги, а тех, кому нужно упокоиться, пора отпустить… и жить дальше, помня о них, но не пытаясь вернуть. И Цзян Чэн не знает, о ком он сейчас: о настоящих мертвецах или о них с Вэй Усянем. — Зачем? — вместо этого удается не выкрикнуть, а просипеть почти. — Зачем мне с тобой пить? — Ну, — наконец-то оборачивается на него Вэй Усянь, и взгляд у него — как у мертвецов, такой же пустой и перешагнувший грань, — сейчас ведь завтра еще не наступило?.. Пока — сегодня. И сегодня мы можем пить и не думать о том, что будет завтра. Даже если завтра ты найдешь своему нерадивому слуге нормальную замену, да?.. Завтра еще не наступило. Завтра будут дела и заботы, завтра придется решать много-много проблем. Но оно еще не пришло. Сядь со мной, а-Чэн. И выпей со мной вина. Сегодня. Он говорит не пьяно, но путанно, словно сам в своих мыслях потерялся и не совсем уверен, что уже сказал, а что еще предстоит, но говорит так быстро и торопливо, словно время вот-вот закончится и он не успеет сказать всё — что должен, что хочет, что может — сегодня. Сегодня. Пока еще не наступило завтра. Пока оба они еще не разругались вдрызг. Пока Цзян Чэн не проорал в запале и страхе за всех людей под его рукой снова что-то в духе «ты бесполезен!», требуя потом сделать хоть что-то, чтобы «окупить вино», а Вэй Усянь не рассмеется в ответ зло, напомнив, что он вел орды мертвецов. «Снова поднять? А что же — нет? Чем тебе СЕЙЧАС не угодили мои бойцы? Раньше ты никогда не протестовал!» И вся эта злость, вся эта боль, вся беспомощность, и крики, и язвительность, и угрозы, и снова злость, боль и беспомощность, густо и гнусно намешанная со страхом. Но. Это будет завтра, так?.. Цзян Чэн ступает на доски причала и идет. Вэй Усянь протягивает ему чашу с вином, и по лицу его видно, что он готов, что это вино выплеснут ему в лицо, а самого его окунут в ледяную воду. Но он не бежит — ждет покорно, что их «завтра» ворвется в «сегодня», разрушит мгновение тишины и спокойствия, мгновение, когда никому и ничего уже от него не нужно, и он может просто сидеть, молчать, смотреть на воду и думать-думать-думать. — Сегодня, — говорит Цзян Чэн, аккуратно принимая чашу из мелко — нехорошо, смертельно нехорошо — дрожащей руки. — Я буду пить с тобой только сегодня. Не жди, что это повторится. Вэй Усянь смотрит… и в глазах его на миг, на короткий, но яркий миг, мелькает отражением прошлого тот смешливый мальчишка, которым он был, и который умер тут же, в Пристани Лотоса, сгорел, сломался и восстал этой тенью над всеми мертвыми. Цзян Чэн почти падает рядом, потому что не ждал увидеть его сегодня — не ждал увидеть никогда. — Выпей со мной, а-Чэн, — откликается Вэй Усянь, — выпей со мной сегодня. Цзян Чэн пытается сесть ровно и кивает. Да. У них есть это сегодня. И завтра. Возможно, что у них будет завтра? Цзян Чэн не знает и осушает первую чашу с вином. … А завтра ему говорят, что Вэй Усянь утром ушел на рынок, встретил какую-то нищенку и ушел с ней. Может, хоть что-то полезное для ордена сделает, а?.. И можно будет прожить с ним еще один сегодняшний день? … Нельзя. … Не получится. … Никак. … Никогда. … Не в этой жизни. … Цзян Чэн находит Вэй Усяня на Дальнем Причале. Там стоит беседка сестры. Там они постоянно собирались, чтобы скрыться от мира, там было место, где они были счастливы и никто не умирал. Когда-то. Вэй Усянь почти касается холодной зимней воды босыми ступнями, одновременно держа на вытянутой руке чашу с вином, словно совсем не желая пить один. Он совсем на себя не похож, но они оба этим грешат, только один сменил лицо, а второго перекорежило внутри. — Ты спать идешь? — спрашивает Цзян Чэн громче и злей, чем собирался. Вэй Усянь не оборачивается на него, только выше чашу поднимает, болтает вино так, что то почти выплескивается, скользит влагой по золоченой кайме, не отвечает даже, мерзавец этакий!.. — Выпей со мной, а-Чэн, — откликается Вэй Усянь, — выпей со мной сегодня. И Цзян Чэн почему-то говорит: — Сегодня. Я буду пить с тобой только сегодня. Не жди, что это повторится. У него голос неверный и ломкий какой-то. Но Вэй Усянь ничего об этом не говорит. Не глядя, протягивает чашу с вином, зная, что ее примут, что Цзян Чэн не прогонит его, что сядет рядом и будет пить вино, глядя на рассвет и надеясь, что «завтра» не настанет никогда. И Цзян Чэн ступает на доски дальнего причала.