Разные

       Они были определённо из разных миров. Это было заметно внешне и ощущалось внутренне.           Стёпа заметил этот контраст в первый же день, как только Алик вошёл в класс. Он был другим. Совершенно не таким, как большинство детей в их школе и во всём районе в целом. Молчаливый, задумчивый, какой-то мрачный, будто без красок на лице.           От Алика повеяло холодом, когда он сел рядом со Стёпой. Не очень приятно, конечно, но что поделать. Козырев за словом в карман не лез — постоянно и со всеми общий язык находил. Вот и Полякова разговорил. Не сразу, но с третьей попытки смог. Фамилия-то говорящая: всегда козырь в рукаве был. Вот и воспользовался.           Алик оказался очень интересным собеседником. Вроде бы приехал из маленького богом забытого городка, а в искусстве разбирался лучше некоторых москвичей, которые регулярно посещали Третьяковку. А как он говорил… Честно, Стёпа уже с первой секунды готов был слушать его хоть целую вечность. Что уж греха таить, он бы последнюю кассету с «Кино» отдал за такое.           Жалко только, что возможности не было.           Ещё хуже было то, что даже после более близкого знакомства между ними всё ещё оставался некий барьер.           Может, Алик был и хорошим собеседником, но вкусы у них со Стёпой отличались, причём сильно.           Стёпе нравились Цой и беспорядки. «Мама-анархия» была чуть ли не гимном его жизни. Бывало, выйдет на улицу, друзей встретит и идёт куролесь. Сын милиционера, ага. Алик же предпочитал оставаться дома в тепле и спокойствии, даже в школу шёл неохотно. Ему бы книжки про архитектуру XVIII века почитать, сидя на диване с кружкой горячего чая в руках, или зарисовать очередной зимний пейзаж — каждый раз за окном представал новый вид.           Одному лучше на улице, где кипит жизнь, другой — домашний мальчик.           Раз такое дело, то, как думал Стёпа, придётся парнишку под своё крыло брать. Как бы не так.           С виду мягкий и немного робкий, внутри Алик имел стальной стержень и всегда мог больно ударить не кулаком, а словом. Многие после такого спешили ретироваться, оставляя Полякова в покое. Никому не нравился психологический разбор. Особенно от новенького, который, по идее, должен был их плохо знать.           Стёпа же постоянно пылал и время от времени загорался лишь сильнее, если что-то шло не так, как хотелось ему. Он всегда защищал свою правду кулаками (по-другому же никак). И не только правду. Когда в его присутствии кто-то оскорблял Алика, приходилось лезть и биться не на жизнь, а на смерть. А почему? Сам не понимал.           Их с Аликом тяжело было назвать друзьями. Знакомые, товарищи — это пожалуйста. У друзей же обычно тем для разговоров много-много, они открываются друг другу, вместе делают что-то интересное, а они просто за одной партой сидели и изредка обсуждали насущные проблемы. Или учебниками делились, ответы сверяли. Стёпа, конечно, пытался сблизиться, но Алик в такие моменты только больше закрывался. С такими людьми у Козырева никогда не клеилось, расходились вскоре, как в море корабли, потому что обоим надоедали эти недоговорки. Однако сейчас было такое ощущение, что Поляков ему никогда не надоест. Слишком загадочный парень. Просто подход найти нужно.           «Ну что ты ко мне приклеился, как банный лист?» — Читалось в его глазах, когда Стёпа задавал очередной вопрос, нацеленный на то, чтобы сосед по парте открылся ему хоть чуточку больше. А то всё о котах да о домашке.           «Что ты хочешь?» — Явно думал Алик, когда Козырев ходил всюду за ним верным псом, не желавшим оставлять своего хозяина ни на минуту. Только виляющего хвоста не хватало.           «Я за компанию. Ну, мало ли что», — хотел всегда ответить на этот немой вопрос Стёпа.           Иногда казалось, что им удаётся понимать друг друга без слов. А такое точно возможно?           Они же разные. Только сердца у обоих почему-то бьются одинаково, в унисон, создавая какую-то грустную мелодию, основанную на одиночестве и тоске.           Противоположности притягиваются — так же говорят, да? Хоть какое-то объяснение.           А полюбить кого-то, просто сев с ним рядом за одну парту, возможно? Об этом нигде не говорилось.           Отец точно в восторге не будет.           Ну и ладно. Не впервые.           Только самому всё это до смерти казалось неправильным. И ведь не отделаться никак. На Алика невозможно было не смотреть. Порой Стёпа заглядывался да так, что темы прошедших уроков приходилось разбирать дома часами, а двойки за самостоятельные — переписывать. По-хорошему глаза в тетрадь надо, но как? То, как Поляков задумчиво смотрел на здания, закусывал нижнюю губу и сжимал в пальцах ручку, нужно было видеть. Во всех деталях. Слишком красиво. Слишком жарко — щёки так и горели.           Самое интересное, что эти мысли не отпускали Стёпу даже дома. Сколько раз он просыпался посреди ночи с одной только мыслью «Сука!»? А сколько раз думал об этих губах, об изящных худых запястьях с длинными пальцами, о голубых глазах, столь невинно хлопающих длинными ресницами, о мягких чёрных волосах? Много. И всегда подобные мысли приводили к одному и тому же. Аж противно от самого себя становилось.           Однако в один прекрасный день терпеть стало попросту невыносимо. Поэтому Стёпа проявил небывалую для себя смелость: на перемене схватил Алика за руку и потянул за собой прочь от посторонних глаз. Зажал то ли в раздевалке, то ли около подсобки — не суть важно. Главное, что прикоснуться губами смог, поцеловать. Спасибо девчонкам, что когда-то научили, как правильно, — сумел показать себя с лучшей стороны и не опозориться.           В те секунды было странно, необычно и очень приятно. Губы у Алика, что надо: мягкие, с каким-то сладковатым привкусом. Совсем не такие, как у девочек. Другие. Особенные.           Поляков, сначала опешивший, вскоре пришёл в себя и оттолкнул его. Посмотрел, как на преступника какого-то, с застывшими в глазах непониманием и влагой, но не сказал ни слова. Убежал. Козырев воспринял это, как зелёный свет. А что? Матом же не обругали и потом, когда снова встретились, не послали — значит, всё в порядке.           Через какое-то время Стёпа попробовал снова. А затем ещё раз, и ещё. Потому что ему позволяли. Потому что Поляков не убегал от него, хотя после подобных выходок строил из себя того ещё недотрогу. Можно сказать, что усугублял и без того сильную зависимость, манил к себе, сам того не ведая.           Сначала Стёпа отделывался пощечинами. Потом как-то уже не до рукоприкладства стало, его больше не отталкивали. Наоборот, клали ладони на плечи и прижимались. Алик не то смирился, не то ещё что-то. Пока что причины столь странного поведения оставались загадкой. Только теперь после каждого поцелуя он загадочно улыбался, а у Стёпы от этой улыбки в штанах становилось невыносимо тесно и приходилось бежать в туалет.           Столь безрассудные и мимолетные порывы казались Козыреву неправильными и отвратительными (не всегда). Но что поделать, когда эта «Прелесть» рядом сидит и глазами своими неотразимыми хлопает? Нет, у девчонок не такие. Тут другое дело.           Как бы ни было странно, но они наконец-то начали сближаться. Выяснилось даже, что Алик тоже нечто подобное испытывал. И тоже впервые. Стёпа в кои-то веки почувствовал себя не одиноким. Это придавало уверенности. В любви ничего плохого нет — факт. Есть какие-то странные правила. А Козырев привык правила нарушать.           Только боязно всегда немного было. А что, если отец узнает? Куда сдаст, интересно? В ментовку или сразу в психиатрическую клинику? У них в стране с парнями обжиматься не принято, болезнью считается. А Стёпа ещё и сын офицера. Позор-позор.            Впрочем, подобные мысли не удерживали его. Чхать потом было, кто, куда и какие выводы сделает. Рядом с Поляковым всё это уходило на второй план.           Но Стёпа всё равно об этом думал, к сожалению. Даже когда целовал Алика под школьной лестницей на переменах, или когда они на уроках держались за руки под партой, или когда они вдвоём в туалете… Да, Козырев это никогда не забудет.           Тихие постанывания, не знающие, куда деться, руки Алика, то блуждавшие по стене, то хватавшиеся за плечи Стёпы, прикрытые от наслаждения глаза и откинутая назад голова, как бы призывавшая укусить манящую шею. Будь возможность, Козырев не оставил бы на ней свободного места — всё своими метками заполнил.           Разрядка подступила быстро у обоих. Стёпа ничего горячее и приятнее в жизни не испытывал. Алик, судя по всему, тоже, раз дрожал, словно осинка на ветру, и беспомощно шевелил своими невозможными губами, тихо-тихо что-то нашептывая. Козырев прижался к ним, осторожно целуя, как бы успокаивая.           — Чёрт… Что мы с тобой делаем? — Пытаясь отдышаться, спросил он, уткнувшись лбом в чужое плечо и усмехнувшись. Алик покачал головой.           — Это столь важно?           — Ну… мы же никто друг другу, по сути…          — Да? — Поляков нахмурился, закусив губу. Отпихнул Козырева от себя и сделал шаг в сторону. Стёпа почувствовал себя виноватым, когда увидел недовольство и разочарование в чужих глазах. — То есть, «никто» могут спокойно целоваться и удовлетворять друг друга? — Тихо спросили его.           — Прости… Я просто думал, что…          — Думать — определённо не твой конёк, балбес, — фыркнул Алик, после чего тяжело вздохнул. Пригладил растрепавшиеся волосы и запахнул ворот расстегнутой рубашки. — Если бы ты мне не нравился… ну, в этом плане… то я бы тебя послал в первую же секунду.           — И я рад, что ты так не сделал.           — Знаешь, а надо было! А то напридумывал себе всякого и теперь вопросами какими-то идиотскими задаётся…           Стёпа улыбнулся. Вопросы и доводы действительно глупые же. Просто казалось ему, что обычно всё это по-другому как-то происходит. Постепенно, медленно. Сначала друзья, а потом…           Поток не самых приятных мыслей остановил Алик, поцеловавший его в уголок губ. Впервые он сделал это первым. Сердце ёкнуло в груди.           — Я тут, кстати, — Поляков отстранился, забавно краснея. Как же Стёпе нравился этот смущенный румянец на его щеках, — «Кино» послушал… мне понравилось.           Козырев так и просиял.           — Тогда признаюсь, что мне тоже нравятся некоторые произведения классической музыки.           — Не шутишь?           — Не-а. «Зима» Вивальди — одно из любимых, честно, — Стёпа готов был отдать всё, чтобы эта улыбка никогда не исчезала с лица Алика. Слишком красивая, слишком милая, слишком для его сердца.           Наверно, им предстоит ещё многое узнать о друг друге и о самих себе в том числе. Придёт со временем, а пока не страшно, что вкусы не совпадают — Стёпа понимал. Чувствовал, что до этого вскоре дойдет и Алик только больше откроется. Теперь Поляков явно не собирался отмалчиваться.           — Можно я всегда буду рядом с тобой? — Прозвучало, как в каком-то сопливом романтическом фильме, но Стёпа был готов запрыгать от радости. Думал, Алик никогда не захочет. Да, придётся держать чувства в тайне, ну и что? Они же от этого отдаляться не начнут.           — Можно.           Противоположности притягиваются — железный факт.           — Позволишь прикоснуться к тебе ещё раз? — Прошептал Стёпа в самое ухо, просунув руку в чужие брюки.           — Тебе не хватило, что ли? — Зашипел Алик, схватив его за запястье, но отпихивать от себя не стал. — Ох… ну что ты делаешь?.. — Тут же сменил гнев на милость, позволив самому себе растаять в горячих ладонях Козырева. — Дурак… А если…           — Твоё «а если» я уже слышал, — хмыкнул Стёпа. — И не переживай: урок длинный.           Алик поджал губы и крепко обнял его за шею, притянув к себе и уткнувшись носом в плечо, чтобы подавить рвавшийся из горла стон.           — А я тебя люблю… — дрожащим голосом прошептал он, поддавшись навстречу ласкам.           Стёпа довольно улыбнулся.           Может, они с Поляковым и различались, но определённо подходили друг другу. Козырев отчетливо чувствовал это. И, признаться, не только он.