Абсолютная идентичность

      Абсолютная идентичность – это то, к чему они стремились с самого детства. Одинаковая прическа, скопированные жесты и мимика – все повторялось многократно, пока не становилось выверенным до предела. Идентичность в словах, ухмылках, взглядах, бросаемых на других – одержимость, возведенная в культ. Когда-то подобное казалось самым верным для братьев Хелльберг, утверждавших, что они – две части единого целого, пускай и заключенного в разных телах. Они учились друг у друга чему-то новому, не оставляя места для индивидуальности. По крайней мере, долгое время они не желали иного. Ну, или им так казалось. Забавно, как одна страсть может перевернуть все с ног на голову, вытесняя все прежние установки и правила, над которыми годами кропотливо работали.       Динк, уже не первый день скрывался за именем «Игуана», не желал меняться, вот только не смог справиться с собственными эмоциями. Смешно. Все его практики, все долгие вечера с Блейком пошли насмарку, стоило тому нелепо погибнуть (тогда они еще не знали куда более страшной истины, чем смерть). Без того, кто возвращал их в реальность, угодную близнецам, он сбился с истинного пути. И теперь, пуская в свой разум тлетворный яд сомнений, страдал, мучился, пожирая самого себя изнутри.       Близнецы – две половинки одного целого – сколько раз они проговаривали подобное вслух? Сколько раз клялись друг другу в верности и в том, что ничто никогда не изменится? Ох уж этот юношеский максимализм, сыгравший злую шутку! Игуана не знал, как вырваться из плена собственных обещаний и клятв, ощущая, как постепенно проваливался все дальше во тьму. Эта тьма была густой и холодной, порой казалось, что даже живой. В ней он слышал сонм голосов, взывающих, требующих решительных действий. Их беспощадность пугала, влекла, кружила голову куда сильнее, чем он мог прежде предположить.       Тьма стала верной спутницей, ступающей за ним по пятам. Она нашептывала страшные вещи, призывая расправиться с тем, кто давно стал отражением. Рисовала ужасающие, но столь соблазнительные картины, испытывая его с особой жестокостью на прочность, создавая все больше иллюзорных видений будущего.       Они хотели быть похожими друг на друга, но жизнь удивительная штука! Ты можешь сколь угодно долго подражать внешне, изменять собственные привычки, да толку-то, ежели собственную порочную душу невозможно подстроить так, как удобно, как хотелось бы. А ведь Игуана старался не смотреть на любовника брата, держался на благоразумном расстоянии, наивно надеясь, что подобная мера действительно поможет.       Не помогло. Ганц, добрый милый Ганц никогда бы не позволил себе такого. Скрываясь во мраке собственного хладного убежища, он завешивал зеркало, чтобы не видеть лицо, так похожее на кого-то другого. Кто из них больше перенимал от другого?       – Игуана?       Чужой голос ворвался в сознание, вернул в непримечательную реальность, заставив недовольно поморщится. Ну, право, у него тут внутренний конфликт, а с какого-то черта приперся курьер, когда не звали!       Впрочем, если бы не работа, то кто знает, сколь скоро он бы сорвался. Отстриг волосы, покрасил в знак протеста в какой-нибудь кислотный цвет, может, проколол бы нос или бровь – все, чтобы их больше никогда не смогли перепутать с братом. Запоздалый подростковый бунт, не иначе.       – Чего тебе?       – Новый заказ на почки.       Все еще лежа на холодном прозекторском столе, хозяин царства мертвых взмахнул рукой, подзывая подойти ближе. Карточка с данными перекочевала из рук в руки, взгляд скользнул по знакомому лицу. Когда-то он спас пареньку жизнь, теперь же тот расплачивался верной службой за просто так. Почему бы ему не увлечься этим субъектом? Такой же белобрысый и порой раздражающий. И все же… бледная тень того человека, которого воистину желал.       Тяжелый вздох сорвался с уже посиневших от холода губ, Игуана с сожалением подумал о том, что снова не уснул вечным сном в своих родных покоях. Передернув плечами, он поднялся, чуть покачнувшись в сторону. Здравствуй, головокружение! Испытывал ли подобное двойник, шагавший бок о бок с ним? Бесконечные вопросы!       – Не хочешь ли пожертвовать свои?       Глаза Хака округлились, выражая искреннее удивление, но не испуг. Вероятно, подобное предложение звучало не в первый раз, разве что не из уст Игуаны.       – Да ну, мои не подойдут. Пропил я их.       – Вот и какая от тебя польза?              Ему потребовалось еще несколько томительно долгих мгновений, чтобы вновь взять контроль над собственным телом. И все же они все меньше и меньше походили с братом друг на друга: Ганц не позволял себе доходить до такого состояния, даже если становилось мучительно больно. Оглядываясь в прошлое, Игуана ловил себя на том, что уже давно пошел по наклонной. Может, не сразу осознал, но от этого, увы, не становилось легче.       А ведь в детстве они никогда не разлучались. Не было никого важнее родного брата, второй частички души. И ничто не могло оного изменить, по крайней мере, тогда они верили в подобную наивную чушь. Оказалось, что нет ничего более непостоянного, чем душевные привязанности. Еще недавно вся жизнь была связана с Ганцом, а потом появился Ной. Человек, который словно пробудил ото сна, заставил взглянуть на мир совершенно под другим углом. Тогда он впервые осознал свои желания, пробуждаемые где-то глубоко внутри. Пытался же отмахнуться, возвращаясь к привычным убеждениям, но нет-нет, да устремлялся за человеком, которого позднее назвал духовным братом.       Что же ему оставалось теперь? Только горькие воспоминания прошлого и призрак человека, которого он любил ничуть не меньше родной крови. Может и больше, хотя никогда не позволял себе признаваться в подобном вслух. Эмоциональные привязанности в подростковом возрасте кажутся такой ерундой!       – Мне – записку, а тебе бежать за кофе. Пока бегаешь, я посмотрю, что у нас осталось в запасах.       Хаку только и оставалось, что недовольно уставиться на Игуану, нетерпеливо переступающего с ноги на ногу. И вроде бы знал о некоторых тайных увлечениях дока, но все же не всегда правильно чувствовал и понимал его. Он бы оправдался, мол, не хочет забивать голову личным.       – Эх, эксплуатация курьерского труда! С сахаром, со сливками?       – На свой вкус.       Игуана не стал уточнять, что вряд ли вообще почувствует вкус сейчас, после очередной порции «витаминов» – синтетических стимуляторов, столь популярных в новой реальности и затуманивающих разум. Это ведь так просто! Поддаться желанию забвения, уйти от непривлекательной реальности, приносящей только лишь боль… это ведь намного проще, чем со всем разбираться.       – Да гори все синем пламенем!       Упав в рабочее кресло и заложив руки за голову, Динк тяжело вздохнул. И как тут работать, если вихрь мыслей снова увлекал в прошлое? Прошлое, от которого стоило бы отречься, забыть при первом же удобном случае, ежели хочешь двигаться дальше вперед… но вот беда: он не хотел. Не видел смысла, отказывался принимать реальность, в которой все еще был всего лишь третьим лишним и заменой собственному брату. Тому самому, с которым они все еще болезненно были похожи. По крайней мере, внешне. Как ни крути, лишь единицы умели различать близнецов; среди них был и Строуб – их вечный верный спутник. Человек, отлично знавший, кто перед ним, видевший, казалось бы, насквозь любого из братьев. Так почему же тогда не видел, что их общение терзает душу? Для чего вновь и вновь искушал, лукавый демон?!       А, впрочем, все это лишь в голове, в воспаленном одурманенном сознании. Он так старательно бежал от самого себя, от мучавших чувств, что напрочь позабыл каково это – поистине жить и наслаждаться жизнью. И вновь мысли уплывали в опасном направлении. И как прикажете работать?              Хак вернулся, шурша каким-то пакетом. Запах кофе ударил в нос – не суррогата, а настоящего, дразнящего своими терпкими нотами. Не удержавшись, Динк блаженно вдохнул пленительный аромат и чертыхнулся – этот мерзавец снова угадал с выбором. Не в первый и не в последний раз. Никакой мистики, банально немного внимания и желания отдать долг, о котором не напоминали и не просили возвращать. Крутился рядом, улыбался, заискивал, напоминая бродячую собачонку, прибившуюся к кому-то лишь потому, что ее пожалели и проявили немного добра. Нет, конечно, от Хака была польза, но Игуана сторонился новых знакомств и привязанностей. Это ведь так сложно – поддерживать с кем-то отношения, оставаться неравнодушным к чужим проблемам, когда и своих хватало так, что голова шла кругом.       Он вроде бы и думал далеко не раз и не два, чтобы послать к черту курьера, но… доставляемый с завидным упорством кофе сглаживал острые углы. Тем временем Хак забрался на прозекторский стол и весело, практически беззаботно болтал ногами. Ну вы гляньте на него! Сама детская непосредственность и легкомыслие! По крайней мере, именно такое впечатление могло ненароком сложиться.       Наблюдая через зеркало за вторым живым человеком в царстве мертвых, Игуана не сдержал смешка: как бы они ни были похожи с братом, но только Динк умудрялся окружить себя столь сомнительными личностями. Взять хотя бы наемников, ставших его постоянными клиентами: извлеки пулю, зашей, а потом отпразднуй вместе со всеми радость жизни. Пару раз он все-таки присоединялся к оному веселью, да только всегда держался особняком. Оставаться в стороне ведь не так уж и плохо, не правда ли?       – Что-то еще? Может, сделать массаж?       – Ты все еще здесь? Твою бы назойливость, да в мирное русло…       Курьер хмыкнул, подошел ближе, его пальцы коснулись плеч патологоанатома, явно нежелавшего близкого контакта.       – Руки-то свои не распускай, мальчик.       Хак рассмеялся – его забавляло, когда Игуана называл подобным образом. «Мальчик», «малыш» – практически ласково, если хорошенько подумать. Ну, или Айсмэну хотелось в подобное верить. Жизнь не слишком-то баловала добротой других людей. О, сколько слепой ненависти выпало на его долю! И столько же дарил он другим в ответ, скалясь подобно бешеному псу. Сохраненная жизнь имела цену, вот только отчего-то спаситель никак не желал называть оную. Все отмахивался, утверждал, что ему ничего не нужно. Не нужна благодарность за порыв, глупое сочувствие, которое когда-то еще испытывал (Хаку откровенно нравилось слушать подобное ворчание, которое едва ли воспринимал всерьез).       – Почему ты таскаешься сюда? Я же говорил, что ты мне ничего не должен, – и уже шепотом, – исчезни наконец-то.       По все той же старой привычке Айсмэн проигнорировал и его просьбу, все так же не относясь к ней хоть сколько-то серьезно.       – Потому что ты единственный, с кем можно задушевно поболтать. Ну, не с трупами же чесать языком, правда?       – Они вполне благодарная публика. Не осудят, даже если будешь нести какую-нибудь ересь.       Хак торжествующе заулыбался – ему вновь удалось вывести своего спасителя на разговор. Динк знал о его манипуляциях, но все же поддавался, позволяя оную вольность. Возможно, в действительности он и впрямь желал компании, даже если вслух все отрицал. Как много противоречий! Так свойственных обычным смертным.       – Публика-то, может, и хороша, только ни тепла, ни ласки не способны дать. Никакой обратной связи!       Игуана отошел к морозильникам, освободившееся место тут же поспешил занять юноша, дерзко и нагло закидывая ноги на стол. Конечно, Динк слышал шум, но предпочел не оборачиваться.              Почему тогда он сжалился и помог? Только ли от того, что увидел в измазанном в грязи блондине человека, которого ожидал, которого желал… кхм, спасти, защитить от реальной жизни, которая не слишком-то им улыбалась, но в ней все равно приходилось выживать. В юности, откровенно говоря, им пришлось немало хлебнуть дерьма, спасибо, совершенно не понравилось. Сколько раз их избивали с жестокостью, достойной лучшего применения? Сколько раз загоняли в угол, измываясь на потеху другим? Сколько раз предпринимали попытки сломать, а иной раз даже убить? В какой-то момент Динк сбился со счету. В подземном городе они были чужаками, которые старались выжить даже тогда, когда на борьбу не оставалось сил. Каждый раз вынуждая себя сопротивляться жестокой реальности ради самых близких, тех, кто стал одной из важнейших частей жизни. Ганц, Ной, Джефри и он, когда-то откликавшийся на имя Динка, теперь больше похожий на тень самого себя. Динк остался там, где они похоронили Ноя, неудачно столкнувшегося с флавой – мерзкой и ядовитой бабочкой, разящей моментально и без единого шанса на спасение. Она так легко отняла того, кого Хелльберг считал духовным братом. Его смерть порвала многие струны души, надломила каждого, особенно старшего из близнецов. И вот представьте себе: выходите скинуть мусор после очередной подпольной операции, а за баками в тусклом освещении – белобрысое тщедушное тело, лицо, перемазанное в грязи и крови, не рассмотреть. Сердце ухнуло вниз, в глазах на слишком долгое мгновение потемнело от страха увидеть, узнать в нем Джефри.       Он помнил, как на негнущихся ногах подошел, перевернул, убирая слипшуюся грязную челку с лица, вглядываясь с замиранием сердца в чужие черты. Возможно, не испугайся так за Строуба, он бы бросил Хака, но хватило нескольких секунд, чтобы пропитаться этим чувством и принять решение помочь. Дотащил, взвалил на стол, принудительно заставляя очнуться. Да, парень, ты жив, крепись. Крепись, потому что это единственный вариант, чтобы выжить.       Тогда Динк пропустил ужин с семьей, хотя Ганц и Джефри долго ждали. Ждали, судорожно сверялись с часами, снова грели еду до тех пор, пока не стало понятно, что старший близнец не придет. Тупая тревога, страх забирались буквально под кожу. Что могло произойти? Почему не пришел? Ганц не выдержал и все же позвонил на работу и только тогда все встало на свои места: Динк никуда не ушел, работает с кем-то в очередной раз. Все еще. Нет, и никто не зайдет в его царство мертвых, чтобы спросить, когда вернется.       – А может мне и не нужна ответная реакция? – но вряд ли Айсмэн прислушивался к ответу патологоанатома.       – Разве тебе не бывает одиноко? Торчишь здесь, как проклятый, всегда один. Один-одинешенек, в холоде…       – Я все еще могу разобрать тебя на органы, мальчик-курьер.       Хак улыбнулся (хотя Динк не видел этого), запрокинув голову назад и пытаясь из такого положения рассмотреть своего собеседника, погруженного слишком глубоко в холодильник. Вероятно, он и впрямь мечтал поскорее избавиться от надоедливого посетителя.       Когда-то они с братом мечтали помогать людям, спасать чужие жизни, играя в Богов проклятого мира. Сколько литературы было прочитано, сколько крыс препарировано, потом снова зашито, чтобы банально набить руку. Но даже здесь им не удалось сохранить единство целей и желаний. Чем старше становились, чем чаще сталкивались с несправедливостью мира, тем сильнее расходились их взгляды на жизнь. Сколько не делай добра, его не оценит озлобленная толпа, ищущая в других причину своих горестей и бед. И вскоре Динк почувствовал нарастающее пренебрежение, даже отторжение к некоторым индивидам: смотрел на бесконечный поток пациентов, винящих всех вокруг в своих бедах, но не признающих собственные ошибки. Они спасали жизни, но стоило ли? Стоило ли спасать сброд, выбирающий бесконечное падение, разложение. Именно из-за такого отброса пострадал Ганц, лишившись пальца. Это стало последней каплей, отправной точкой, чтобы Хелльберг-старший изменил своим принципам и вместо спасения своими руками проводил Смерть к этому мерзавцу. Что удивительно, они не дрожали в момент правосудия: каждое движение было выверено, когда он набрал яд в шприц и словно ненароком уколол повинного в страданиях брата. Не сожалел, не переживал и даже изобразил, будто пытается помочь, когда тот стал сползать по стене, отчаянно хватаясь за сердце.       Торжество справедливости, но что-то внутри все же надломилось в тот момент. Да, он не признавался в подобном никому, даже самому себе, но ночами в кошмарах оное преследовало Игуану, напоминало о содеянном, искажая, меняя жертв. Именно они примирили с неизбежным – с равнодушием.       – Может, сходим куда-нибудь вместе? Нельзя целую вечность торчать в четырех стенах!       – Я и не торчу. Меня ждут.       – Ждут? И кто же?       – Тебе не кажется, что ты лезешь не в свое дело?       Игуана раздраженно захлопнул холодильник, не слишком-то беспокоясь о сохранности содержимого.       – Какие мы нежные! – Хак наморщил нос, правда, уже через мгновение вновь заулыбался. Вот уж непробиваемый попался! Может, стоило его насильно выпроводить, вытолкать? Подобный вариант казался вполне себе разумным, но в следующее мгновение Хелльберг поймал себя на том, что меньше всего на свете хотел бы вновь остаться в гордом, но таком тоскливом одиночестве.              Когда они стали отдаляться с братом, в его жизни появилась слишком большая дыра. И тогда, чтобы не чувствовать оную пустоту, Игуана обратился к запрещенным веществам. Ведь куда проще не решать проблемы, а бежать как можно дальше. Без оглядки, не задумываясь о последствиях – о, это же так легко! И не требует никаких эмоциональных вложений, на которые, как оказалось, Динк более не готов.       Он тяжело переживал утрату близкого человека и разрыв той связи, которая помогала поддерживать контакт с реальностью. Первое время Игуана отчаянно искал его в толпе, все надеялся, что его омерзительно разыграли, что все это – не более, чем чья-то глупая шутка, чересчур затянувшаяся. Но как бы ни хотелось верить в лучшее, однажды ему все-таки пришлось смириться. Смириться, увы, оказалось не так уж и просто, найти замену – невозможно и пустота от этого все сильнее разрасталась внутри. Чаще, больше «витаминов», на смену которым позже пришел морфий. Он все еще контролировал сам себя, хотя с каждым разом оное становилось все сложнее.       Замечал ли изменения Ганц? Конечно. Даже хотел было поговорить, помочь близнецу, но тот отмахнулся – все в порядке, не стоит беспокоиться. Самое удобное оправдание, самый верный способ вогнать еще гвоздей в крышку гроба их взаимоотношений. Сложно играть в семью, когда все стало трещать по швам.       Они все еще были похожи друг на друга: те же черты лица, одинаковая мимика, похожий голос – им не составило бы труда изобразить человека напротив. Кажется, они продолжали повторять жесты перед друг другом лишь по привычке, привитой с самого детства.       – Где ты витаешь?       – В далеких мирах. Все еще здесь?       – Да куда ж я пойду-то? До нового заказа еще ждать и ждать, а мне чертовски скучно торчать в гордом одиночестве.       Динк дернул уголком рта, выражая явное недовольство. Клоуном ему еще не предлагали подработать. Возможно, будь Игуана в более благодушном настроении, то наверняка поддержал бы заданный тон, но… не в этот раз.       – Слишком много вольностей себе позволяешь, мальчик. Доиграешься.       И вроде бы всего лишь предупреждал, хотя в действительности его слова прозвучали прямой угрозой. Хаку стоило бы принять к сведению да отступить, но вместо этого он рассмеялся – чересчур легкомысленно, игнорируя и тон, и взгляд, словно и вовсе не воспринимал своего собеседника всерьез. Ему хотелось верить, что Игуана не отнимет то, что однажды даровал по доброте душевной.       Как бы Динку не хотелось избавиться от навязчивого поклонника, уже вскоре они вместе вышли на улицу. Хак все еще вис на его руке, словно они были куда ближе, чем на самом деле. Вот даже взял под руку, прильнув вплотную и положив голову на плечо патологоанатома. Он бы стряхнул мальчишку с себя, но позже. И совесть позволила бы подобное действие без каких-либо угрызений.       Шаркнув в который раз, Игуана остановился и обратил вновь свое внимание на курьера. Как бы часто не обманывался, но все же… их различия слишком очевидны, чтобы игнорировать. Но как же было бы чертовски приятно поддаться слабости! Потянуть его за собой, приглашая в ближайший бар, молясь всем несуществующим богам, чтоб хотя бы в этот раз удалось отвлечься, забыться, позволяя себе наконец-то свободно выдохнуть. Впрочем, кто же в нынешнее время мог похвастаться оной возможностью?       Они минули те самые злосчастные баки, зашагали узкой улочкой, едва освещенной одинокой лампой, то и дело моргающей из-за перебоев электричества. Этот мир выживал из последних сил, иногда погружаясь в кромешный мрак – страшное, холодное время. Такие проблемы не ведомы верхним, укрывшимся от реального мира под куполом. Впрочем, когда-то и они не задумывались о том, что за луч чертового солнца будут готовы практически на все.       Он прекрасно знал, что их парочка выглядела чересчур вычурно, но едва ли кому-то хотелось доматываться до человека, у которого на лбу читалось пожелание всем и каждому долгой и мучительной смерти. Хотя, конечно, дело в другом: слава опережала двоих. Странный патологоанатом и курьер-потрошитель, не скрывающие своей сомнительной деятельности. Не скрывали, не стеснялись и с привычным равнодушием могли изъять органы у любого, кто подходил и удачно подвернулся под руку. Может Хак и раздражал, но только он оказался достаточно крепким для столь грязной работы. А стал бы подобным заниматься Ганц? Предав все идеалы, встав на сторону тех, кого когда-то презирали, позволяя себе погружаться все глубже в омут беззакония. Нет, второй близнец был слишком уж правильным для такого. Неприлично правильным. Странный, добрый малый, который совершенно не вписывался в картину проклятого мира старого города. Ему бы вернуться наверх… Вырваться из этой трясины, сбежать в светлое будущее, картины которого когда-то были доступны, которые охотно рисовал один из них, желая поделиться с другими своим творчеством.       Взросление пошло совершенно не по тому сценарию, жизнь сделала потрясающий кульбит, эхо которого еще долго мучило всю их скромную компанию. После смерти родителей (а сомневаться в безжалостности системы не приходилось) им пришлось бежать, жаль, что новое место принесло лишь горе и боль. Ах да, а еще бесконечное разочарование, где нет места чему-то светлому, теплому. Даже их дружба со временем изменилась. Сначала Динк позволил себе переступить черту с Ноем. Все казалось чем-то несерьезным, наивным и легким, все разговоры, прикосновения невзначай. Сначала робкие, потом уже более уверенные, настойчивые. Они первые в их скромной компании назвали друг друга парой – так, в шутку, совершенно несерьезно. Наверное, оба жаждали заявить всем и каждому о чем-то большем, заодно проверяя на прочность те хрупкие мосты, которые они наводили все это время. Еще немного времени и вот они уже называли друг друга духовными братьями. Динк мог поклясться, что Ной всегда знал, о чем тот думал и чего действительно жаждал. Они были чем-то большим друг для друга, надеялись, что так будет всегда. Жаль, что вмешавшаяся смерть все перечеркнула. И все же…       И все же Хелльберг мог бы похвастаться, что это единственное, что не изменились. Его чувства к другу часто напоминали об утраченном.       Он нуждался в ком-то, кто был хоть сколько-то похож на Блейка, кто знал его. Это ли являлось причиной возросшего интереса к Строубу? Игуана искал кого-то, кто заполнил бы зияющую пустоту внутри, спас от одиночества, казавшегося невыносимым. И потеря сплотила их, жаль, что срок оного оказался не слишком долгим. Когда-нибудь, конечно же, Хель осознает, с чего все началось, но не сейчас, не сегодня. Простая истина, столько времени лежащая на поверхности, ускользала от рассеянного внимания – они не хотели мешать друг другу, веря в то, что изображали. Как нелепо и невероятно глупо! Вместо открытого и откровенного разговора, вместо признания собственных тревог и волнений, отрицая собственное беспокойство, раздражавшее куда сильнее, чем зуд от антисептика. А руки от него, надо заметить, безбожно чесались, особенно, когда ненароком расчесывал их едва ли не до крови.       Им стоило поговорить еще в самом начале, определиться, кто что и к кому испытывает. Стоило стать чуточку более открытыми, подобрать нужные слова, которые описали испытываемые чувства друг к другу куда лучше.       – Сегодня ты чересчур разговорчив, – язвительно бросил Хак, пытаясь поддеть столь банальным способом Игуану.       Забавный малый, отчего-то привязчивый не к тем, к кому бы стоило. Динк остановился, едва не стряхнув со своего плеча знакомца, невольно дернувшись. На миг показалось, будто в толпе мелькнуло лицо человека, которого он в далеком прошлом собственноручно закопал. Но то показалось, может, галлюцинации от усталости или веществ, не более того.       – Увидел кого-то знакомого? Что-то ты побледнел.       – Да так… привиделось от недосыпа. Работы нынче много.       – А я говорил, что нужно больше отдыхать!       – Ты вообще слишком много говоришь. Так и собираешься дальше на мне виснуть?       – Тебе это неприятно?       – Безразлично.       – Тогда терпи.       Очередной смешок, лукавый взгляд – в этом был весь Айсмэн. Чудной человек, которого он, откровенно говоря, никогда не пытался понять. В его жизни не было места еще для одного смертного. Снова вкладываться в отношения, тратить на оное свои и без того скудные ресурсы… он не Ганц, который легко поддерживал общения со всем и каждым, улыбался, смеялся. Нет, они теперь едва ли походили друг на друга, хотя внешность и сбивала столку.       – Знаешь, Игуана, ты удивительный человек! Угрожаешь, но все же спасаешь, говоришь о безразличии, а глаза выдают с потрохами, что в тебе все еще жив доктор!       – Я предлагал укоротить тебе язык? Кажется, это самое верное решение, чтобы заставить тебя замолчать.       Очередной приступ безудержного смеха – Хак вел себя чересчур открыто, даже вызывающе. Его не заботило повышенное внимание со стороны прохожих, эти недоумевающие взгляды не одурманенных людей.       – Ты иногда бываешь слишком резок для того, кто спасет чужие жизни.       – Я больше не работаю с живыми – от них слишком много проблем и уж больно разговорчивы. Да и мертвецам ни к чему уже спешка: вскрывай, когда есть настроение, главное потом выдай заключение, да отправь тело в печь. Мертвецы не предъявляют счет за ошибки – им уже все равно, Хак.       – Отчего же мне кажется, док, что ты лукавишь? У тебя изменились мотивы, стали другими приоритеты, но все же ты еще верен своему призванию.       Он не хотел признавать правоту курьера, но отрицать оную оказалось невероятно сложно. Впрочем, вслух ничего подобного не сказал – слишком много чести, да и отчего-то не приходилось сомневаться в излишне бурной реакции блондина.       Хак дернул за руку, помогая избежать столкновения со столбом – похоже, Игуана и впрямь глубоко задумался.       – Пойдем, выпьем, док. Тебе нужно расслабиться.       – Меня ждут.       Слова легко сорвались с языка, да только Динк даже самому себе не поверил. Кто его ждал? Печальное отражение в зеркале? Или же их верный спутник, слишком мягкий и снисходительный? По крайней мере, именно так он воспринимал Строуба. Добрый малый, попавший во все передряги лишь потому, что решился на дружбу с ними. Жалел ли он об этом? Возможно, хотя вслух никогда оного не говорил.       Не сразу, но ему все же удалось отвадить от себя курьера, которому не следовало показываться рядом с его домом. Ни к чему, право. Ни к чему знать больше, чем хотелось показать совершенно постороннему человеку.              Дом, милый дом. Место, где они прятались ото всего мира, забравшись на самую окраину города. Отшельники по собственному желанию, вечно раздражающие всех и вся. Люди не любили тех, кто отличался от них, но вот беда: они не желали становиться как все. Увы, им так и не удалось мимикрировать под окружавшее общество и после они махнули рукой на все попытки. Или проблема была только в братьях? И впрямь, у них это выходило крайне паршиво, а Джефри и Ной стали жертвами дружбы с одержимыми. Любовь двоих к анатомии не разделяли ни наверху, ни внизу. Они пугали обычных мирных граждан. И если бы не двое друзей, то вряд ли бы им удалось дожить до сегодняшнего дня. Бравые ребята, стоявшие горой друг за друга и за них двоих.       А ведь близнецы не сразу впустили их в свой круг. Присматривались, сомневались, возможно, боялись привязанностей или же считали, что им хватает друг друга.       Переступив порог дома, Динк привычно прислушался: есть ли кто-то? Тихо. Может, все спят? Скинув поспешно обувь и оставив пальто на вешалке, уже давно обещавшей сломаться, Игуана прошел дальше. В спальне никого. На кухне тоже. Тяжелый вздох, наполнить чайник, поставить его – привычные, рутинные действия, от которых иной раз начинало тошнить.       Он больше не любил ритуалы и повторение одних и тех же действий. Медитации остались в далеком прошлом, напоминая о другой, словно и не его, жизни. Все чуждое, далекое, ныне вызывающее лишь отчаянье и злобу.       Вскоре засвистел чайник, Динк заварил себе подобие чая – остатки былой роскоши, принесенные Ганцом, которого подобным образом отблагодарили пациент и его родня. В холодильнике, если бы могла, повесилась мышь – настолько печальным оказалось зрелище внутри. Впрочем, труп повесившейся мыши мог стать частью ужина за неимением других вариантов. Наверное, была его очередь озаботиться покупкой продуктов, но Игуана отсутствовал несколько дней – забыл, да и не знал в действительности, когда снова окажется здесь. Откровенно говоря, он все чаще и чаще нарочно задерживался, не приходил. Не хотел. Не мог находиться в оном доме без осуждения самого себя. Стоило посмотреть на них – таких дружных, щебечущих друг с другом, как внутри вновь поднималась липкая, мерзкая зависть, а следом за ней приходила ревность. Он ревновал, потому что сам лишился близкого человека и теперь ему не хватало таких же моментов любви, единения, понимания. Ложь. Все дело в Джефри и том, что к нему испытывал. Только в этом он никогда бы и никому не признался.       Возможно, не зациклись, он бы двинулся дальше, нашел, с кем разделить все это: и радость, и горе, и желание тела… Беда в том, что в действительности Игуана не хотел оного. Не желал размениваться на кого-то чужого, да только и здесь требовать чего-то еще не мог. Наверное, не все человеческое стало ему чуждо, хотя и касалось оное лишь тех, с кем делил и кров, и постель.       Кажется, чайник свистел еще целую вечность, оставленный на той же плитке, а он задремал, устроившись на стуле рядом. Измотанный, он едва не валился с ног. Надо бы отказаться от пары ближайших операций, но… тогда ему придется снова вернуться сюда. Общаться с теми, с кем он не знал, как это нынче делать. Какие-то чертовы кульбиты судьбы, к которым он оказался не готов.       Горячий чай, пару кусков сахара – вот и все, что нашлось на полках, но и это, воистину, роскошь. И вот он уже перебрался в холодную гостиную, где совсем недавно он сидел со Строубом. Они обсуждали подарок Ганцу, смеялись, представляя его реакцию, если принесут свитер с оленями. Дурачились, оба делали вид, что неделей ранее не они в безумии самозабвенно целовались, кусались, поддавшись животной похоти.       Сколько усилий приходилось прикладывать, чтобы после изображать дружелюбный тон, скрывать все эти взгляды, которыми они тайком порой обменивались? Оба ведь прекрасно осознавали, что поступали неправильно. Как бы отреагировал Ганц, узнай столь неприглядную правду? Отрекся бы от самых близких людей или же принял бы все, как должное? Какая глупость! Разве мог кто-то подобное принять, смириться? Что двое самых близких людей будут обманывать?       Пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. Не уходили, не хотели, цепляясь чересчур нагло.       Время летело непростительно быстро. Еще вчера они хоронили друга, а уже сегодня предавались блуду, словно в последний раз. Хах, «словно» – ключевое во всем происходящем. «Словно» – а хотел ли действительно Хелльберг сходить с ума дальше в гордом одиночестве? Куда проще кого-то втянуть в оную бездну вместе с собой. Губы дрогнули в безрадостной усмешке. Как эгоистично и подло с его стороны! Но в этом весь Игуана, по крайней мере, именно таким он видел самого себя.       Чай давно остыл, кровать – прохладна и чужда. Еще совсем недавно они отчаянно жались друг к другу в поисках поддержки, но теперь все изменилось. У каждого оказалось слишком много тайн, которыми никто из них не был готов делиться. Возможно, боялись оттолкнуть, вызвать отвращение – черт знает, какие мотивы истинны.       Лежа в продавленной кровати, Игуана думал об их с братом желании идентичности, теперь казавшееся безумным. Одно лицо, одна одежда, мимика и жесты – к чему все это? Болезненная потребность единения, желание, которое оказалось слишком опасным. Оправдывал ли он себя этой идентичностью, когда сорвался, переступая черту дозволенного? Естественно. Мол, Ганц не может дать ему желаемого, так почему бы не помочь, заменив младшего брата? Как же тошно становилось от самого себя, право! И он не сдержался, уткнулся в отчаянии в подушку, кусая от бессилия, словно бы она была корнем зла. Не он, не его желания, за которые, как оказалось, все же придется отвечать.       Ночь, одинокая и печальная ночь миновала. Холодный дом, мрачные стены, чайник пел печальную песнь на плите, а ему банально хотелось взять и раствориться, прекратить свое существование. Брат не пришел, да и виновник мук совести – тоже. Так ему и надо, черт возьми. Заслужил, чтобы бросили одного на растерзание собственной совести.              Они должны были стать одним целом, но все пошло прахом. Неуловимые посторонним мелочи все чаще бросались в глаза Игуане. Ганц стал улыбаться иначе. Взгляд изменился. Или же это его взгляд стал чужим?       Выключить чайник, ополоснуться привычно холодной водой, игнорируя скрежет собственных зубов. Зачем он все еще цеплялся за этот бренный мир? Почему не отправился в чертоги костлявой тогда, когда она прибрала к своим равнодушным рукам Ноя? Какой бы вышел напыщенный жест – бросься он следом на ту ядовитую тварь! Уйти за названным братом, оборвать все то, что связывало с неприглядной реальностью… тогда не хватило решительности, а теперь казалось глупостью. Пустое, бессмысленное действие.       Он не допил чай, вылив остатки в раковину, нарочно оставив на видном месте чашку, словно желая показать другим, что все еще существует. Здесь и сейчас вот стоит и дышит. Пока еще вполне живой. Пока – отчего-то стало смешно. Ухмыльнулся, повел плечом, осматривая комнату и вспоминая, где же оставил последнюю порцию своих «витаминов». Он знал об их вреде, но без них становилось в разы хуже, ведь тогда его настигала все та же неприглядная реальность. Та, от которой все чаще до боли сводило челюсть.       Черные, белые – любые на выбор с разным эффектом. Игуана мог бы пустить по крови морфий, но не стал – не сегодня, не сейчас.       Вытащить пакетик, неспешно перебрать «витамины» с веселыми рожицами – и все же черные стимуляторы подходили куда лучше под настроение. Динк не скрывал своих новых пагубных пристрастий, не оправдывался, хотя все же опасался осуждения. По крайней мере, так было каких-то полгода назад.              У дверей мрачной обители на нем повис все тот же знакомый курьер – белобрысый надоедливый мальчишка.       – Ящерка! А я тебя как раз жду.       – И зачем?       – Соскучился же!       Динк попытался стряхнуть с себя знакомца, но тот проявлял чудеса цепкости.       – Не могу ответить взаимностью. Отлипни уже от меня.       Хак не спешил исполнять требование Игуаны, гаденько ухмыляясь. Явно что-то задумал, еще бы понимать, что именно – эх!       – Ты что, злишься на меня? Ну не дуйся! Хочешь, принесу тебе кофе? Или чего-нибудь покрепче? Мне бы перекантоваться у тебя какое-то время…       – Чего-чего?       – Приюти у себя. Ну пожалуйста! Меня выгнали из квартиры, жить совсем негде, не бросишь же самым жестоким образом на помойке?       – Почему это не брошу?       Динк не без удивления воззрился на Хака. Тот вновь лукаво заулыбался, словно знал что-то такое, что могло привести, как минимум, к желанию поскорее с кем-то разобраться. Не самым приятным для блондина образом. Как бы прискорбно ни звучало, но в действительности Игуане не в первой приходилось убивать. Только об этом он никогда не распространялся. И теперь вот Айсмэн затеял слишком уж опасную игру. Мерзавец.       – Потому что ты добрый.       Хелльберг остановился, посмотрев на собеседника, как на умалишенного.       – Чего?       – Сердце у тебя, говорю, доброе. Поэтому не бросишь в беде.       Хель честно хотел возразить, но в итоге вместо этого пожал плечами. Добрый ли он? Вряд ли.       – Ночевать будешь в морге. Домой не потащу.       – Говорил же – добрый! Эй, Игуана?       – Что еще?       – Тебя трясет.       – А…       И он бы отмахнулся от замечания Хака, если бы голубоглазый не полез с непрошенными объятиями. Опешил, замер, чувствуя, что его поймали в самое настоящее кольцо, из которого, к своему удивлению и стыду, не хотелось немедленно вырываться. Что это? Он соскучился по человеческому теплу? Вряд ли что-то большее. И все же, все же, все же… Так чудно и вместе с тем немного жутко. И страшно поднять руки, замыкая Айсмэна в ответных объятиях. Теперь настала очередь блондина теряться и опешивать. На долю секунды он затаил дыхание, словно ожидая чего-то ужасного, к примеру, ножа в спину (хотя точнее скальпеля), но вечно мрачный хозяин морга не шевелился более, не атаковал и…       – Ты уснул что ли?       – … Нет.       Наконец-то неловкие объятия оказались разорваны, но Динк никак не стал комментировать свои действия, словно ничего и не случилось. Что-что, а оперативно брать себя в руки он давно научился. Впрочем, дрожь все равно не проходила – когда он в последний раз употреблял «витамины»? Где-то час назад. Похоже, сегодня подействовали раньше.       Как врач (пускай сам себя считал давно бывшим), Игуана прекрасно понимал вред оной синтетики. Понимал, осознавал и… все равно употреблял. В какой момент ему потребовались стимуляторы, чтобы вновь почувствовать себя живым? Распад личности начался давным-давно, а остановить его не было никакого желания. Да и зачем, если так становилось хотя бы чуточку легче дышать?       Динк знал, что дальше будет только хуже, что симптоматика начнет усугубляться и помимо тремора начнутся кровотечения или головные боли. Впрочем, коктейль из всего и сразу тоже никто не отменял. Ах, суровая, неприглядная реальность (в который раз он ее так называл?)! Жестокая, отнявшая слишком многое. Отнявшая того, кто помогал окончательно не потерять самого себя, не сбиться с истинного пути. Как же легко наделать тысячу и одну ошибку, не имея рядом должной поддержки, путеводной звезды – если таковым можно было назвать старого друга. Ной всегда находил нужные слова, когда в душе старшего Хелльберга поселялось сомнение.       Ной Блейк – родственная душа, которую он не желал отпускать и теперь, хотя минуло много лет. Искал его в толпе, надеялся на чудо, на то, что они ошиблись в тот роковой день…       Хак убежал за кофе, оставив Игуану вновь наедине с собственными мыслями. Не очень-то радужными, откровенно говоря.       – Видишь, до чего я дошел? Уже говорю с пустотой, надеясь на твой ответ. Безумие, откровенно говоря. Безумие… Увидь ты меня теперь, то наверняка поспешил бы пройти мимо. Ной, Ной, Ной… я совсем потерялся, запутался. Твоя смерть слишком сильно подкосила меня. Кажется, я схожу с ума… От горя, от собственных саморазрушительных действий. И как же хорошо, что ты меня не слышишь.       Он вовремя замолк, опираясь на раковину – в этот самый момент его уединение вновь нарушил курьер.       – Ароматный кофе для моего спасителя. Прошу.       Едва ли не нараспев проговорил курьер. Интересно, он хотя бы иногда бывает не в духе без подобной слащавой улыбочки? Или это вечная маска, носимая для удобства или же во имя собственного спокойствия? Всегда улыбается, смеется, даже если давно становилось не до шуток.       – Кхм, благодарю. Скажи, ты со всеми так добр и мил?       – Только с избранными! И ты, конечно же, в их числе. Брось, Игуана, я никогда не забуду, что ты спас мою жизнь. И я приложу все усилия, чтобы вернуть должок.       Сам того не желая, но, похоже, Хелльберг влип. И попробуй теперь отделаться!       – Уже начинаю жалеть о своем решении.       Айсмэн хмыкнул и пожал плечами, нисколько не смущенный таким откровением. Ему же не привыкать.       На счастье дока, Хак все же ушел в какой-то момент по своим делам, давая возможность спокойно работать. Снова одна из многочисленных девиц кабаре, которая просила спасти ее, помочь. Их образ жизни всегда оставлял желать лучшего: от своей работы, от ненависти и презрения к самим себе, они начинали злоупотреблять треклятым алкоголем низкого качества. Кто-то из них выживал, как мог, кто-то находил себе спонсора, периодически готового оплачивать замены отказывающих тех или иных органов. Имплантаты верхнего города, поставляемые нелегально, естественно, стоили дорого, но зато давали еще энное время пожить, продолжая развлекаться по полной программе. Им так отвратна собственная жизнь, что они методично занимались ее разрушением?       А сам-то чем лучше? Не так ли же себя вел? Перед глазами – наглядный пример, как делать нельзя и что же? Ему ли кого-то упрекать в слабостях? Смешно, как просто осуждать других, не признавая очевидного! Впрочем, он-то все замечал, но с упорством, достойным лучшего применения, игнорировал, так и не решив, что делать с самим собой.       Он был слаб, уязвим. Он не Ганц – не умел наслаждаться выгрызенной жизнью у Смерти. Все оглядывался назад, искал взглядом того, кого давно сожрали черви.       – Черт, горячо! – неосторожный глоток, он эмоционально выругался, зашипел. Вот наглядный пример, что бывает, если витаешь в иных местах. И самому же стало смешно от собственной оплошности.       Хак, устроившейся на рабочем столе Игуаны после возвращения, не без интереса наблюдал за своим спасителем. Он все еще не понимал его, но все загадочное, как известно, всегда притягивает внимание. Сколько бы ни пытался, курьер так и не смог найти ничего толкового на дока. В его жизни было слишком много белых пятен, которые, похоже, интересовали только незадачливого курьера. Откуда появился этот человек? Что в его жизни произошло такого, оставившее на шее яркую метку? Динк не скрывал ее, возможно, давно прекратил замечать, привыкнув. Странный человек со странным прошлым и непонятными друзьями. Разве можно спокойно пройти мимо такой загадки? Вот и Хак не смог. Но о своих мотивах рассказывать никому, конечно же, не собирался.       Да, он уже докопался и узнал о брате, хотя, увидев того в хирургии, подумал, что это чья-то сомнительная шутка. Даже рискнул подойти ближе, хлопнуть по плечу, как старого друга. По взгляду все стало понятно – это и впрямь не Игуана. Не такой холодный взгляд, не такой отсутствующий вид, да и вообще улыбнулся! Улыбался ли когда-то Хель? Айсмэн не мог припомнить, по крайней мере, так искренне и открыто, как сделал этот человек.       Хак позволил себе роскошь и даже начал следить за ним, все еще ища какой-то подвох. Увы, его не оказалось. Копия Игуаны, как выяснилось, часто появлялся рядом с братом. Ганц – именно так значилось на бейджике – оказался не более многословным собеседником. И все же второй близнец был не такой уж и плохой находкой, приведшей к череде новых и не слишком-то утешительных умозаключений: их парочка когда-то жила наверху. Проскальзывали порой в разговорах оговорки, на которые он обратил внимание. Но когда, как давно – оное так и оставалось тайной.       Да, он как-то проследил до того места, где обитали близнецы, даже позволил себе наглость и влез в чужой дом. Не слишком-то разумно без подготовки, но времени до возвращения хозяев было не так уж и много, как он полагал. Прощариться по немногочисленным шкафам, скрипящим несмазанными петлями. И вроде ничего примечательного, более того – сложно сказать, что их пристанище было хоть сколько обжитым. Тоскливая кухня с полупустыми шкафами, слабоосвещенная ванная с едва уловимым запахом плесени. Одна-единственная кровать в спальне, на которой аккуратно выложены три подушки. Спали ли они здесь по очереди или все вместе? Сложно сказать наверняка, но почему-то Айсмэн не сомневался во втором варианте, осмотревшись должным образом. Все вещи в одной комнате, словно другими помещениями и не пользовались вовсе. Фотографий практически не было, а те две на тумбе запечатлели подростков, какими когда-то были близнецы с товарищами. Лицо одного из них показалось смутно знакомым, но признать его курьер так и не смог, да и не очень-то пытался. А жаль: столько бы интересного и нового смог бы раскопать!       Хак ушел раньше, чем его проникновение могли бы обнаружить. Не зачем выдавать своего присутствия, да и привычка требовала осторожности. Один раз он уже оказался на грани по собственной глупости. Более повторять сомнительные эксперименты не хотелось.       Как ни крути, а разгорающееся любопытство было сложно усмирить. Найти информаторов, домотаться до кого-то, подкупить, соблазнить – все ради одной цели. Собрать ничтожные крохи, которые еще сильнее распаляли.              Четверо подростков, появившихся из ниоткуда – они всегда держались особняком других ребят. Их презирали, задевали в интернате, но едва ли хоть кому-то действительно удалось зацепить. Близнецы всегда держались в стороне, безучастные к окружающим и увлеченные лишь анатомией всего живого. Их считали ненормальными, их боялись, а страх часто порождает ненависть, требующую насильственный выход. Впрочем, вряд ли кто-то из ныне живущих мог поведать об этой части их жизни – слишком много воды утекло, далеко не одно поколение сменилось. Их следы замело песком, надежно стерло. Люди, которые появились из ниоткуда, которые напоминали призраков, с поправкой разве что на их телесность.       Когда поиски не дают ничего существенного, тогда остается место для безумных теорий и замыслов. Хотя так ли уж все безумно и далеко от истины? Кто они? Откуда пришли? Может, сменив имена, скрывались от проклятой системы? Сколько им лет? Что скрывалось от любопытных глаз в скупых сводках? Конечно, было бы намного проще спросить напрямую, но тогда он лишился очаровательной возможности проникнуть в чужой дом.       Не то, чтобы Хак был одержим доком, но все же не мог смириться с простой истиной, что совершенно бессилен перед его прошлым.       – Ты можешь не пялиться так откровенно?       В голосе Игуаны звучали ноты раздражения, которые он не пытался скрыть. Дело, конечно, не столько в Хаке, но все равно приятного мало, когда с тебя не сводят пронзительного взгляда. Захотелось тут же передернуть плечами, куда-то уйти, но его владения в больнице, увы, были не бесконечны. Всего лишь скромный морг, уединение которого бессовестно нарушили. Может все-таки зря согласился?.. Да только теперь глупо гнать чересчур навязчивого гостя прочь. Ох, Ной бы сейчас от души посмеялся, наблюдая за душевными (и не только) мучениями друга.       «Но его давно нет в живых», – напомнив себе простую истину, Игуана тряхнул головой. Осознание в очередной раз обожгло разум, заставляя страдать. Содрать бы с себя кожу в попытке избавиться от ощущения беспомощности, безнадежности, но Игуана сумел сохранить лицо, не показывая, что испытывал в действительности. Нечего посторонним видеть и знать, что он тоже живой человек из крови и плоти. Он не всесилен. Часто ошибается. И в отношениях с братом допустил непоправимую, как ему казалось, ошибку: переспал с его любовником. И ведь не назовешь случайностью, наваждением, когда оное повторилось далеко не один раз. Чем чаще он позволял себе разрушительную, пагубную близость, тем больше ему хотелось избавиться от треклятой схожести с братом. Он жаждал, чтобы признания в порыве страсти Джефри были действительно адресованы ему, а не асексуальному Ганцу, которого тот наверняка представлял каждый раз.       Да, он согласился стать заменой брата, пускай и не озвучивая оного вслух, но что дальше? Значило ли то, что его чувства должны оставаться неизменными? Да нихрена это не значило! Впрочем… а что ожидал? Что первые неловкие, нелепые симпатии пройдут, стоит только заполучить объект вожделения? Да только все оказалось в разы сложнее, а он просчитался, как последний дурак.       Дурак, который понятия не имел, что же теперь делать в сложившейся поганой ситуации. А чтобы сделал сам Ганц? Чтобы сделал, если бы узнал правду? Игуане стоило беспокоиться на сей счет, стоило хотя бы честно и откровенно поговорить с родным и близким человеком!..       Струсил. Побоялся, не захотел признаваться в своем омерзительном проступке. А дальше… дальше все как снежный ком обрастало только слоями. Чем дальше, тем сложнее оставаться идеальным, точным отражением своего брата. Интересно, если бы он изуродовал лицо, Джефри продолжил бы с ним странную игру?.. И о чем только думал? Явно не о работе, хотя стоило бы. Как же сложно концентрироваться и перенаправлять мысли в нужное русло! Слишком сложно быть обычным смертным!       С губ сорвался мученический вздох, он бы хотел уронить голову на руки, но жест слишком уж театральный. Может, он был и не слишком-то рад гостю, но устраивать показательно выступление не стоило. Да и вряд ли бы тот понял причины подобного поведения.       – Послушай, Хак, а насколько хорошо ты разбираешься в людях?       – Научился некоторых считывать, понимать, хотя мои уникальные способности никак не помогают с тобой. Чудно, правда?       Игуана вновь замолчал, явно взвешивая все за и против того, чтобы обращаться к нему за помощью. Все его естество протестовало, но все же какая-то жалкая крупица была не против подобной затеи. Говорят, некоторым со стороны виднее.       – И как много времени нужно, чтобы оценить человека?       Айсмэн неопределенно пожал плечами.       – Да по-разному. Иногда хватает часа, а иногда и месяца будет мало. Хочешь, чтобы о ком-то узнал, за кем-то проследил?       Как?! Как он догадался, о чем Хель хотел попросить?! Впрочем, все на поверхности, в вопросе. И все же невольно дернулась щека, взгляд, кажется, тоже пытался начать судорожно метаться. Усилие воли, вдох, потом медленный выдох, сосчитать до десяти…       – Возможно.       – С какой целью? Он задолжал или же романтический интерес?       Хак не отводил взгляда, ловя каждую реакцию хозяина морга. Последний старательно держал лицо настолько, насколько мог, так и сидя полубоком к собеседнику.       – Из-за дружеского беспокойства.       – Ну да, будто могут быть иные причины, – парень снова пошел навстречу, принимая подобное объяснение. По крайней мере, хотя бы на словах. Ему бы не стоило расслабляться, принимать все на веру, но ноша оказалась слишком тяжела.        – Хочу убедиться в кое-чем. Может, со стороны будет виднее.        – Так в чем же?       Вопрос вполне логичный, но отчего-то поставивший едва ли не в тупик. И как объяснить? Или же необходимо сказать правду? Да какую правду?! Ту, в которой он сомневался в самом себе?! В людях, которые рядом?! Хороший же, черт возьми, друг!       Игуана выдохнул стон отчаянья, воздев руки к потолку. Ну зачем все так усложнять? Зачем обращаться к кому-то, когда можно спросить напрямую? Страх ли тому виной? А чего именно боялся? Неужели правды?..       Да, ее самой. Неприглядной, жестокой правды, которая сломила бы последнюю надежду, раздавила любую возможность отступить. Сейчас же он вроде как все еще имел место для маневра, при желании мог бы даже сбежать!       … Именно это и делал в последнее время, как самый настоящий трус.       – Самому бы еще найти ответ на твой вопрос. Забудь, я ни о чем не просил – сделай вид, будь так добр.       Айсмэн изобразил удивление, хотя, откровенно говоря, предполагал такой исход и что док пойдет на попятную, не желая посвящать постороннего в свои тайны. Уж слишком сильно он их лелеял! Боялся кого-то подпустить к себе ближе, боялся открыться. Сколько же у него демонов в жизни! И как же оное интригует, право.       Главное теперь – не давить, позволяя и впрямь чувствовать себя в безопасности. Общение с Игуаной все больше напоминало какую-то извращенную игру, правила которой знал только ведущий. Оставалось лишь определиться, кому выпала столь значимая роль.       Мысли текли лениво, неспешно – Хак все еще давал возможность доку передумать. Право, ему ведь совершенно несложно! Чем еще заняться курьеру в относительно свободное время? Но Игуана медлил. Вроде бы и сказал забыть, мог встать и даже уйти под надуманным предлогом, но не хотел. Чего-то ожидал, какого-то знака или же банально зависал после «витаминов». Ему бы стоило завязывать с ними, но тогда… Тогда снова все по кругу: встреча с реальностью, которую боялся и избегал, особенно самого себя в оной. Сколько демонов поселилось в нем за последнее время? Тех, которые нашептывали страшное, предлагали недопустимое. Он не мог и не хотел их слушать, но эти голоса затыкались лишь тогда, когда он манипулировал с собственным сознанием. Возможно, не самое мудрое решение, когда куда проще было бы обратиться к мозгоправу-телепату, работающему в местной больнице, отличающейся чересчур приветливыми медсестрами. И да, крайне суровыми докторами им в противовес. Вот только Игуана взращивал свою боль, страдания, в тайне наслаждаясь. Может, после смерти Ноя ему требовался дополнительный катализатор, чтобы почувствовать себя живым. Эмоции, пускай и столь негативные, были не самой плохой альтернативой. И вот опять оправдания, попытки выглядеть лучше, чем он есть на самом деле.       Пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от столь сомнительных мыслей. И что только с ним творилось?.. Разобраться бы в самом себе, но как же сложно пересилить собственное нежелание сталкиваться с истиной!       Пока Игуана пребывал в смятенных чувствах, в больнице кипела жизнь: новые пациенты под мерцающими лампами (снова перепады напряжения давали о себе знать), ласковые голоса медсестер, обещающих позвать врача, который обязательно поможет. Там, этажом выше, Ганц вновь готовился к операции, вежливо поддерживая разговор с коллегой. Там, наверху, кипела жизнь, разворачивались настоящие битвы, от которых лишь один желал держаться как можно дальше. Если бы от собственных проблем так же легко было отгородиться! Не получалось, увы и ах!       Девушка на столе дрожала. Уже несколько минут она рассказывала о том, что ее новый ухажер стал засматриваться на других. Трагедия для той, кто выживал благодаря благосклонности других. Постоянный партнер вселял надежду и уверенность в завтрашнем дне, но вместе с тем и страх потерять расположение и относительный комфорт, которое оно гарантировало. Вот лежит тут, готовая на все, хочет перекроить собственное тело в угоду тому, кто едва ли оценит ее жест. Наивная, глупая, да только едва ли Игуану трогали хоть сколько-то ее душевные страдания.        Он мог бы отговорить ее, убедить двигаться дальше, наплести что-нибудь про любовь к себе и… Передернув плечами, Динк бросил на нее очередной взгляд. Бессмысленно. Она не знала иной жизни и уже вряд ли когда-нибудь узнает. Очередная несчастная жертва жестокой действительности нижнего города, перемалывающей всех и каждого без особых сожалений. Возможно, окажись на ее месте Джефри или Ганц, то исход оказался иным.       Через несколько мучительно долгих часов он отпустит ее домой, расписав план перевязок и лечения. Даже даст необходимые на первое время медикаменты, облегчая их поиск. И даже любезно придержит дверь, помогая покинуть его обитель.       – Выглядишь уставшим, – снова назойливый голос раздался слева. И давно здесь стоял, караулил? – Уже закончил? Если нет, то могу помочь с уборкой.       Динк хотел было привычно предложить отвязаться Хаку, но вовремя спохватился:       – А помоги. Весь мусор – в контейнеры, стол отмыть, а я вздремну пока что.       – Может, пойдешь домой? Я и без твоего надзора справлюсь.       – Может, но не сейчас, а то еще свалюсь где-нибудь по дороге.       Айсмэн прошел вовнутрь, после чего тяжелая дверь затворилась, не удерживаемая более Игуаной. Шагнул, пошатнулся, но курьер по доброте душевной поддержал его сбоку.       – Не падай. Тяжелый день?       Наверное, стоило бы ответить, но Хелльберг только отмахнулся. Какая разница, какой день? Скорее всего, еще одна волна отката после «витаминов».       – Принесешь кофе?       Уже через десять минут они молчаливо пили горячий кофе, впервые за долгое время Динк не пытался прогнать Айсмэна. Зачем? Иногда и от него, как оказалось, бывает польза. Вон, бегает быстро, достает все, что попросишь.       – А ты совсем не поднимаешься наверх?       – Предпочитаю держаться подальше от своих коллег. Слишком навязчивые, вопросы задают неудобные, раздражают.       – Но ведь раньше ты с ними работал, разве нет?       – Наводил обо мне справки?       – Да так, слегка поинтересовался у некоторых знакомых. Любопытство – оно такое. Так что же изменилось?       – Я изменился.       Хелльберг замолк, сцепляя пальцы в замок. Подобные темы хоть и не подлежали табу, но вряд ли их можно было назвать приятными. Не потому ли он никогда не поднимал ее с братом?       Разочаровавшись в профессии, убедившись в непроходимой тупости некоторых граждан, Игуана больше не желал быть участником этого цирка. Одна беда – найти себе иное предназначение. Может, ему повезло, и судьба смиловалась, подарив возможность перейти в морг. Предыдущий же хозяин обители мертвых допился и прыгнул с ближайшей вышки, уверовав, что истинно может летать. Он же и стал первым «пациентом» на новом месте Динка.       И все же, все же, все же… забавно, что через время ему вновь пришлось работать с живыми, только теперь уже на своих условиях. Едва ли его отношение к людям изменилось, но теперь от него не требовали невозможного. Вынь пулю, замени отслуживший свое орган – может и скучно, зато платили хорошо. Повеселее стало, когда в его жизнь ворвался совершенно беспардонный и наглый глава «Калигулы», принесший на руках товарища. И кто его просил помогать? Прежнего клиента выкинули, дверь закрыли и все, никакого выбора. Гидеон оказался не таким уж и плохим типом, хотя потребовалось время, чтобы к нему привыкнуть. Да и к остальным членам команды тоже.       – Знаешь, мне недавно предлагали стать на постоянной основе врачом «Калигулы».       Игуана впервые заговорил на данную тему. Что примечательно, но не со своим братом и даже не с Джефри, которого начал избегать в последнее время, опасаясь собственных мыслей и желаний. Почему именно с этим назойливым курьером, когда и так хватало кандидатур, которым можно излить душу? Вероятно, потому что с чужаком оказалось намного легче общаться (хотя признаться в подобном оказалось не так-то уж и просто).       – И что же? Согласился? Это ведь почетно – получить такое предложение!.. Похоже, они доверяют тебе свои жизни.       Хак так спокойно рассуждал о плюсах работы на наемников, что сразу становилось понятно – он прекрасно с ними знаком и, возможно, как-то даже связан.       – Еще не решил. Больно они шумные ребята. Голова после каждого визита раскалывается, – поморщившись, заявил доктор, не испытывая излишнего восторга от контактов с наемниками. Не до конца понимал их, не принимал эту небрежность по отношению к собственным жизням. Вероятно, потому что и сам не так-то уж и далеко ушел. Чем он-то лучше этих ребят?       – Сотрудничество с ними – гарант безопасности. Никому не дадут в обиду, если на то уж пошло.       Игуана молчал. В словах собеседника звучала одна из истин, которая уже должна была поспособствовать принятию решения.       – А еще получишь новые каналы сбыта и покупки товаров. Иногда дружба с нужными людьми из подполья оказывается крайне выгодной. Для обеих сторон.        Хелльберг не сдержался, хмыкнул. А какую выгоду извлекал он? И не из-за связи ли с подпольем оказался брошенным подыхать за баками? Впрочем, подобные вопросы он все-таки придержал при себе. Жизнь оного курьера – не его забота. Да и остальные люди – тоже не его забота, хотя в отношении двоих это правило давало сбой.       – Считаешь, что стоит с ними связаться и согласиться?       Айсмэн удивительно тихо подошел ближе. И ладони своевольно положил на плечи, даже и не думая спрашивать разрешения. Черт бы его побрал с этими привычками.       – Считаю, что ты ничего не потеряешь. В конце концов, не придется больше заниматься поставками органов на черный рынок, тем более тогда, когда там и так не спокойно.       – Не спокойно?       – Именно! Курьеры стали пропадать, и никто не может найти концов. Что хочешь, то и думай, но, похоже, чем-то они не угодили конкурентам.        Айсмэн почувствовал, как напряглись плечи собеседника, вот только не стал спрашивать, о ком тот беспокоился. И так все ясно, что не об его бренной тушке. А жаль. Жаль, что док до сих пор воспринимал его скорее головной болью, нежели возможным товарищем или даже другом.       Хак не лукавил: в старом городе всегда было не безопасно, особенно, если занимаешься чем-то незаконным. Но прежде никогда не исчезали массово курьеры! И никаких следов! Заказчики рвали и метали, искали виноватых, но каждый раз сталкивались лицом к лицу с неизвестностью. Курьеров и след простыл, не находили даже трупов. В темных туннелях вспугивали падальщиков, но кости оказывались чаще всего звериными.        Город находился в агонии, никто не решался вновь отправлять своих ребят, тогда-то в дело вступили подпольщики. Отбитые на голову, отчаянные, безрассудные и готовые сражаться до последнего. Из-за этого вскоре появились слухи, будто подполье все и организовало, но…       Свет моргнул в морге. Потом еще раз, заставляя двоих живых поднять голову на лампочку. Та мигнула напоследок и наконец-то погасла. Замолкли и компрессоры холодильных камер.       – Ненавижу темноту.       В темноте ведь так часто что-то таилось, скрывалось. Темные, неосвещенные туннели часто оказывались последним пристанищем для таких, как Айсмэн.       – Похоже, очередной сбой в системе. Повезет, если в ближайшее время смогут запустить генератор.       Голос Хелльберга звучал неприлично спокойно. Если бы курьер мог рассмотреть лицо знакомца, то увидел бы отрешенный взгляд человека, пребывающего явно в других местах, пускай лишь мысленно.       Он вспоминал прошлое. Возвращался сначала в отчий дом, где они старательно подражали друг другу. Движения, взгляды, улыбки, которыми одаривали окружающих. Бесконечные шутки над родителями, когда просили угадать, кто есть кто. Идентичные близнецы, старательно уничтожающие любые различия. Когда-то ведь казалось важным именно это. Теперь же от подобной схожести хотелось выть волком.       – Хей, Игуана, ты меня слушаешь?       – Нет.       – А? Ну… хотя бы честно. О чем задумался?       – О прошлом. Тебе говорили, что ты ужасно доставучий человек?       – Постоянно!       – Не прошибаемый. У тебя есть родственники? Братья или сестры?       Хак ответил не сразу. Неспешно отошел на шаг, стараясь ни обо что не споткнуться в темноте, потом вздохнул – не наигранно, словно вопрос действительно задел за живое. Возможно ли такое?       – Может и есть, может уже и нет. Кто теперь знает? Наши пути давно разошлись.       Зашуршали колеса кресла по полу, скрипнула спинка, на которую Динк небрежно откинулся. Он не видел собеседника, но безошибочно выискал его силуэт.       – И что же встало между вами?       – Система. Но раз уж мы откровенничаем, то твоя очередь рассказывать о себе.       – Система? – Хелльберг заложил руки за голову, невольно вздыхая.       Система у многих отняла родных и близких, вырезала целыми семьями, не щадя даже детей. Он помнил, как приходили извещения о необходимости утилизации человеческих единиц. Такая же участь ждала и кого-то из братьев Хелльберг. Именно это известие и подтолкнуло к действию, помогло найти соратников, которым тогда (как же давно все было!) оказалось не все равно, что станет с их детьми. Все они знали, что за ними должны прийти… Собственно, за ними и пришли, но уже совсем по иному поводу. Иной раз, закрывая глаза, он вновь слышал тяжелые удары в дверь, которая едва не слетела с петель от такого напора служителя закона.       – И что же ты хочешь узнать обо мне?       Не рассчитывавший на откровенность, Хак не сразу нашелся, что сказать.       – С кем ты меня тогда спутал? Ведь не по доброте душевной решился подойти. Не отпирайся, я не обижусь.       Хозяин царства мертвых пошевелился – Хак услышал, как жалобно скрипнуло кресло. Сейчас его знакомец поддался вперед, упираясь руками в колени.       – С другом детства. Он тоже курьер, порой мне помогает. Почудилось, что это он лежит в собственной крови. сердце так испугано ухнуло вниз. Может, всему виной «витамины»? Может, что-то еще. И все же, пережив самое худшее мгновение и увидев, что лежит кто-то другой, мне показалось, что это знак судьбы. Намек, предсказание, надежда, что, если не пройду мимо, мне подобное зачтется.       – Мне повезло.       Игуана пожал плечами – возможно. Был ли сам парень рад тому, что до сих пор дышал, ходил, мог чувствовать?       – Моя очередь, не так ли? Почему ты каждый раз возвращаешься, даже когда я гоню тебя прочь?       – Все просто: не люблю быть должным. И потом стало любопытно за тобой понаблюдать. Не похож на других, о прошлом твоем никто не знает – находка, а не человек! Не подумай плохого, дело привычки – наводить о людях справки. Работа на подполье требует немалой осторожности, если не хочешь ненароком сгинуть.       Хелльберг неспешно подкатился на кресле к курьеру, пытаясь рассмотреть его лицо в темноте.       – И что же вас всех тянет-то связываться с подпольем? А другим потом нервничай, переживай.       – Ты беспокоишься за своего друга, да? За того, с кем перепутал. Вот бы обо мне так кто-то беспокоился!       – Так заведи себе семью. Говорят, никогда не поздно.       – Да я бы завел, но тот, кто интересует меня, увы, ни капли не заинтересован во мне. Жалость-то какая, правда?       Смешок, после чего Хак присел, чтобы оказаться приблизительно на одном уровне с собеседником. Хель поднял руку, наощупь нашел чужое лицо, как-то даже сочувственно-мягко коснулся щеки, погладил. Нет, он не жалел парня, да и к чему ему жалость? Кому она давала хоть что-то, хоть какую-то иллюзию успокоения?       – И дальше что, Игуана? Я тебе признался, дал карт-бланш для принятия решения… каким же оно будет?       Хель не ответил, все еще оглаживая чужую щеку. Когда кто-то так охотно предлагает себя, стоит ли отказываться?       Кажется, прошло минуты две прежде, чем курьер наконец-то пошевелился, нарушая царившее хрупкое равновесие. Он хотел было встать, да только рука, до этого гладившая обманчиво ласково, теперь ухватила за шею, дергая вниз. Потеряв равновесие, Хак упал на колени, искренне заинтригованный действиями Игуаны. Бывало ли ранее, чтобы хранитель царства мертвых сам прикасался первым? Не считая той операции – нет. А сейчас держал за шею и все пытался вглядеться в знакомые черты лица. И может действительно видел больше, чем Айсмэн хотел бы показать. Не потому ли почудилось, что волосы зашевелились на загривке?       – Хочешь быть заменой другого? Согласен ли на то, что я буду воображать на твоем месте того, кто мне действительно дорог? Выдержишь ли подобное?       Так легко сорвалось с языка, да и тьма помогала раскрепоститься. Безумие, но все же, все же, все же… Сколько еще придется мучить самого себя? Сколько раз стискивать сильнее зубы, мечтая оказаться на месте брата? Он ошибся, позволив себе перешагнуть грань допустимого. Право, Ганц бы так не поступил. Слишком уж правильный, весь такой высокоморальный человек! Динку больше не хотелось играть роль идеального отражения. Не хотелось придерживаться прежних установок и идеалов, когда сам благополучно оступился и не понес заслуженного наказания. Где эта треклятая справедливость?! Где ее искать?!       Хак не сказал ни слова в ответ, но резко поддался вперед, словно опасаясь, что собеседник может передумать и отречься от собственного предложения. Губами нашел губы, сминая их в желании, которое более не было нужды скрывать. Все так же стоя на коленях, зарываясь пальцами в чужие волосы – хотя бы так удерживая столько, сколько действительно хотелось. Игуана не сопротивлялся чужой вольности, проверяя свои реакции дальше. Ответил не сразу, но уже не с меньшим желанием. Кто бы мог подумать, что все дойдет до такого? Точно не он.       Они целовали до одури, до того, пока еще хватало дыхания. Тонкая нить слюны от губ к губам, Хак ухмыльнулся и облизнулся. Его ответ понятен и без всяких слов. Где-то заворочалось приятное чувство, кажется, внизу живота. От волос рука скользнула к лицу, подушечками пальцев от подбородка на шею и ниже. Что еще сегодня окажется допустимым? На данный вопрос у Динка еще не было ответа. «Как пойдет» – прекрасное решение, снимающее всякую ответственность, позволяющее действовать по вдохновению. Кажется, что и дышать стало легче, примирившись с собственными пороками и демонами.       Выдох, теперь настала очередь Игуаны переходить в атаку: ухватил курьера за грудки, кусаясь до крови, словно бы сомневаясь в реальности происходящего. В последнее время оная реальность слишком часто играла с ним, вводила в заблуждение, из которого не так-то и просто вырваться. А порой и вовсе не хотелось.       Наверняка они бы продвинулись дальше, но стоило свету предательски моргнуть, как Динк отпрянул, словно в руках у него была ядовитая змея. Разочарование и досада во взгляде, словно бы поймали на чем-то постыдном. Хотя так ли уж это далеко от реальности?       – Мне пора. Не провожай меня.       Стремительный побег вызвал невольную улыбку сожаления на губах курьера. Сорвался, но не страшно. Он умел ждать, если требовалось.       Выскользнув на улицу, Динк поспешил прочь, ни разу не оглянувшись. В кармане, в полиэтиленовом пакетике, ожидало спасение от мыслей, стоило всего лишь закинуть парочку «Витаминов» под язык. Подождать в переулке, следя за спешащими куда-то людьми, прикрыть ненадолго глаза – Игуана оттягивал момент, когда придется переступить порог родного дома. Что его там опять ожидало? Очередная порция зависти родному брату, невозможность заполучить то, что так желал? Как себя вести с ними? Как продержаться, чтобы не наделать еще больше ошибок? Больше не кому было помочь, направить – Ной Блейк давным-давно сгнил в земле, его останки наверняка растащили дикие звери. Если бы он только знал истину!.. Задержал взгляд в нужный момент, то заметил бы тенью скользящую фигуру, всегда держащуюся в стороне.        В окнах уже горел свет, играла тихая и ненавязчивая музыка. И голос… он знал, кто подпевал и мог бы поклясться, что все это сопровождалось танцами – незамысловатыми, дурашливыми. Когда он переступит порог, удастся ли поймать улыбку Джефри? Легкую, дружелюбную, от которой снова все сведет от тоски? При всем желании, ему оставалось довольствоваться малым. Еще минута, глубокий вдох, за ним – шумный выдох, призванный успокоить разбушевавшееся сердце. Не стоило позволять себе лишних эмоций в его присутствии. Не стоило.       Под ногами привычно захрустела щебенка, несколько камней отлетело в сторону, поддавшись легкому удару. Музыка не стихала, а, значит, Джефри еще не заметил его прихода, не увидел из окна. Может, все же стоило повернуть обратно?..       – Я дома.       Хлопнула дверь, скрипнули под ногами половицы, которые давно уже угрожали провалиться под тяжестью шагов. Стоило бы заняться ими, да руки все не доходили, а, впрочем, это же очередное оправдание. Когда он лично вообще что-то делал по дому? Все скрывался, прятался, как последняя крыса. Не приходил, чтобы не видеться ни с одним, ни с другим.       – О, неужели ты пришел?       Вопрос застал врасплох, подловил в тот самый момент, когда Игуана хотел было снова сбежать. Не успел.       – Ты уж извини, но в холодильнике мышь повесилась. Не думал, что кто-то так рано вернется домой.       Показалось или нет? Упрек? Похоже на то.       – Прости.       Джефри замер с тряпкой в руках, которой до этого протирал полки.       – Да ладно, не страшно. Чайник еще горячий. Налить?       – Я и сам могу, не стоит…       Что он хотел сказать? Утруждать себя? Или же иное так подло хотело сорваться с языка? Не стоит быть добрым ко мне, не стоит давать ненужных надежд, не улыбайся и не смотри на меня! Но Динк благоразумно промолчал, не стал продолжать. Пальто, шарф на вешалку, обувь осталась рядом с ковриком, доживавшим свой век. Тенью самого себя, он проскочил мимо Строуба в ванную, слишком поспешно прикрывая дверь. Лучше бы не возвращался вовсе. Лучше бы повернул тогда, когда услышал музыку. Но он так устал прятаться в холодном мрачном морге!       Зашумела вода, смывая прикосновения Хака. Очередная слабость, которую он себе по глупости позволил. Как это все сложно: сдерживать себя, обманывать, увиливать от прямых вопросов. И в этой лжи так легко потеряться! Врал ли когда-нибудь Ганц? Возможно, но не постоянно и уж точно не самому себе. В зеркале за спиной он увидел тень и дернулся в сторону, поддавшись сиюминутному страху. Это все последствия «витаминов» и морфия – порой всякое мерещилось. Пора бы привыкнуть, ежели не собирался бросать. А он не собирался – не хотел. Ведь так намного проще прятать собственные чувства, заглушать их. Позиция слабого, но он никогда и не считал себя сильным.       Когда он все-таки соизволил выйти, Джефри уже ушел. Так даже лучше. Им не стоило видеться лишний раз, не стоило говорить так, словно никогда ничего и не было. Эта ошибка – чертова слабость, которой они оба поддались. О чем он тогда только думал, когда целовал любовника брата?! Явно не о последствиях. Хотя, похоже, только его и беспокоил собственный проступок. А знал ли Ганц о случившемся? Признался ли ему Строуб? Вряд ли, да и зачем?       Игуана побродил по дому, отчаянно ища себе место, но не находя его. Некогда родные стены сейчас напоминали ему клетку, из которой хотелось вырваться.       На третьем кругу он все же упал на диван в гостиной, переживающий не лучшие времена. А ведь когда-то они мечтали сделать ремонт, обжиться должным образом. Больше никогда не чувствовать себя так отчаянно плохо, как когда-то, когда они жили в грязных подвалах. Жаль, что все так и осталось в мечтах.       – Как же я устал…       Еще один слишком тяжелый вздох, растереть лицо, словно подобное действительно могло помочь согнать наваждение. Не помогало, увы.              Прошло еще немного времени, Динк все же прекратил бороться с сонливостью и позволил себе лечь. На диване-то его и нашел Джефри, который, как оказалось, уходил всего лишь в магазин, сжалившись над другом. Не потому ли сходил и за одеялом, которым его укрыл?       Впрочем, нет. Дело совсем в другом, да только Строуб едва ли решился бы озвучить причину. Они никогда не говорили о чувствах, да и как-то не было причин начинать. Кто он такой, чтобы лезть в душу? Друг? Хотелось бы верить, да только Игуана с каждым днем отдалялся все больше и больше, выстраивая прочную стену между ними. Может, зря он тогда предложил свою помощь в снятии стресса? После смерти Ноя Динк, как ему казалось, словно потерялся и никак не мог сориентироваться ни в своих желаниях, ни в чувствах.       Забавно. Сам Строуб давно и безнадежно был влюблен в Игуану. И в тот треклятый день посчитал, что у него появился шанс раскрыть все карты, да только в итоге не смог. В каждом слове ему слышалась тоска совсем по другому человеку. Не по нему. Так стоит ли тогда лезть со своими признаниями?..       Может, стоило подростком, игнорируя Блейка, набраться смелости и подойти, но вместо этого блондин решил, что ему хватит и близнеца. Роковая ошибка, стоило наконец-то признаться: его чувства к Ганцу не переросли из дружеских во что-то большее. А жаль. Правда жаль. Как бы все это упростило! Да что теперь? Погруженный в свою личную трагедию, был ли Динк еще способен воспринимать чужие чувства? Забавно, как иногда люди бывают слепы. Каждый смотрит и судит под своим углом, искажая реальность. И как результат – невольный самообман, отравляющий их.       Тихо-тихо Джефри включил старый искусственный камин, плитка на котором частично скололась. Едва ли он действительно мог согреть помещение, но, право, становилось хотя бы чуточку уютнее от его теплого света, вступающего в противоборство с тенью.       Он еще немного посидел около дивана, разглядывая до боли знакомые черты лица. И все же что-то в старшем Хелльберге неумолимо менялось. Все больше появлялось мелочей, делающих их с Ганцом менее похожими. И когда это все началось? Почему заметил лишь теперь, воруя у самого себя время?       – Что же с тобой происходит, Динк?              – Сегодня ты выглядишь значительно лучше. Неужели наконец-то поспал? Прогресс!       Хак встретил Игуану недалеко от входа в морг, держа два стаканчика кофе. Один из них он благополучно протянул патологоанатому, который принял его с искренней благодарностью – это именно то, чего ему явно не хватало. Здесь, где редко бывали люди, всегда тихо, спокойно. Освещение едва выхватывало их фигуры из мрака, крысы напряженно шуршали рядом с контейнерами, пытаясь отыскать хоть что-то съестное. Несколько раз Динк ловил их, но быстро терял всяческий интерес и вновь отпускал. Ему больше не требовалось вскрывать животных для изучения внутреннего строения.       – Скажи, – курьер ожидал услышать очередную колкость, уже перебирал в голове варианты ответов, но в итоге чуть не подавился кофе, услышав продолжение, – ты когда-нибудь любил?       – Вот уж не думал услышать подобный вопрос от тебя. Нет-нет, не пойми неправильно, но ты не похож на того, кто любит такие разговоры, – Айсмэн замолк, постукивая пальцами по стаканчику, но после все же неопределенно пожал плечами. – Хотелось бы ответить положительно, да только не случалось такого чуда прежде. В верхнем городе мы были ограничены в своих эмоциях и чувствах, а здесь в большинстве случаев они неуместны. Будем честны, Игуана, ты – первый, кому я открыто заявил о своей симпатии. С тобой можно не притворяться и говорить открыто, по крайней мере, ты произвел на меня именно такое впечатление. Не знаю, насколько оно верное. А теперь откровенность за откровенность: почему решил спросить?       Хелльберг, до того внимательно слушавший, не смог сдержать мученического вздоха. Ему и самому хотелось бы знать ответ на данный вопрос.        –Я не знаю, что делать со своими чувствами. Они неуместны, но и отказаться от них не так-то уж и просто.       – Так почему бы тебе не признаться в своих чувствах другу? Всяко лучше пустых мечтаний и страданий. Даже если не выгорит, если он отвергнет тебя, то и черт с ним.       – Все-то у тебя просто, Хак!       – А разве должно быть сложно? Все дело ведь в страхе. Но чего ты в действительности боишься? Ответь честно и откровенно на данный вопрос самому себе. Глядишь и прозреешь.       Закончив и допив наконец-то свой кофе, он отправил стаканчик в мусорный бак и подмигнул Хелльбергу.       – Влюбляйся лучше в меня. Я не так уж и плох, как может показаться. И мне уже пора. Заскочу вечером. Поцелуешь на удачу?       Наверняка Айсмэн бросил последнее без какой-либо надежды на положительную реакцию. Наверняка так бы и ушел, но Игуана придержал за локоть, потянул обратно к себе. Он знал, что совершал ту еще глупость, но, право, что уже терять? Нечего. Прижавшись к губам курьера, он оставил лишь влажный след, не более.        – Я, кхм, приду… до вечера.       Хелльберг только махнул рукой в ответ. Придет или нет – это уже неважно.              В морге никого не было, холодильники мерно гудели, убаюкивая. Он мог бы заняться бумажной работой, подготовить несколько заключений, но стоило взять ручку в руки, как все нужные имена и причины смерти терялись в ворохе других мыслей. Хак растревожил то, что Хель упорно старался игнорировать или вовсе отрицать. Он ведь действительно мог рискнуть и признаться. А дальше что? Что делать, если Строуб отвергнет? Сделать вид, что ничего не произошло? Свести все в шутку и снова вернуться к тому, что было, не представлялось возможным. Будем же честными: он не признавался еще и потому, что боялся нарушить тонкое равновесие. Слишком опасно, ведь что придется делать, ежели не удастся все переиграть обратно? Уйти? Покинуть дом, который практически стал родным? Скорее всего. И придется все начинать сначала. Или же пойти по пути наименьшего сопротивления, бездумно расставшись с собственной жизнью.       От мрачных размышлений его отвлек шум за дверью, сопровождавшийся отборной бранью. Вот она распахнулась и на пороге появилось три наемника, которые бывали частыми гостями Хелльберга. Оно и не удивительно с их-то работой!       Гидеон рычал на своего подчиненного, которого все еще держал на руках. Как звали этого блондина?.. Ира? Дурацкое прозвище.       – Прости, док, за внезапный визит, но нашу принцессу опять ранили. И, похоже, попали вновь по имплантату.       Теперь становилось понятно, почему этот Ира был бледнее простыни. Как давно ранили? Если все еще умудрялся держаться в сознании, то… а, не, уже не держался. Настала очередь Игуаны выругаться.       – Давай его на стол. Запчастей у меня сейчас нет в наличии, так что придется вам подсуетиться.       Глава «Калигулы» развернулся ко второму наемнику и кивнул. Тот поспешил скрыться.       – Нужное найдем. Говори, чем можно помочь – поиграю в медсестричку.        – Пока – всего лишь раздеть его, а я поищу морфий. Уж прости, ничего лучше все равно нет.       Хотя для этого болезного хватило бы и морфия – нечего добро переводить! Добыть качественное и современное обезболивающее, увы, было не так-то и просто, да и дельцы верхнего города все чаще боялись быть пойманными. Система не всегда поощряла подобные выходки своих граждан. Иногда, конечно, закрывала глаза, ежели это выгодно и вписывалось в ее планы, но в последнее время стала закручивать гайки, перекрывая каналы поставок. Возможно, подобному решению способствовали и вылазки наемников, привлекавших слишком много внимания к старому городу.       После того, как морфий наконец-то подействовал, Динк принялся за рану пострадавшего. Он не любил работать с живыми, но с наемниками почему-то все было намного проще. Никаких тебе обвинений, если не удалось спасти, они воспринимали смерть как должное. Да и готовность помогать, следить за пациентом тоже делала их куда более удобными для сотрудничества. И самое главное – наемники всегда щедро платили.       – Ну что, док? Не надумал стать нашим штатный лекарем? Для тебя можно и отдельную комнату оборудовать со всем необходимым и что посчитаешь нужным для себя лично.       – Не было времени подумать, – отозвавшись, Игуана не стал называть истинную причину, да и кого она волновала?       – И все же подумай, док. С нами куда веселее, чем с девками из кабаре, которые всегда недовольны своим внешним видом. Да и платить будем в разы больше.       – Знаю. Но мне здесь нравится – тихо, спокойно. И клиенты в основном молчаливые.        Главе группировки понравился его ответ, он даже не попытался сдержать смешка, да и не зачем в действительности. К чему притворство с тем, кто знал о них куда больше других?       – Твоя правда. Молчаливые клиенты в твоем ремесле – тот еще подарок судьбы.       – Падай зажимы.       Уже через мгновение в протянутую руку Игуаны легло несколько зажимов. Гидеон со своими офицерами так часто посещали его с разной степенью ранений, что успели изучить, что и где лежит. У Динка не было ассистентов, он никого не звал в помощники из коллег, зная, как ревностно наемники относятся к своим секретам. Лишние уши никому не нужны. В их деле не стоило давать врагам очередной повод для подлого удара в спину. Если бы они почувствовали слабость «Калигулы», то их финал оказался бы предрешен.       Не потому ли Каин все еще настаивал, чтобы Хель примкнул к ним? Ну, вряд ли же из большой и светлой любви и жажды видеть его под своей крышей.       Закончили они не скоро, в процессе пришлось подколоть вторую порцию морфия. Луссурия вернулся не так быстро, как хотелось бы, но оно и понятно: имплантаты или запчасти к ним не продавались на полках обычного магазина. Иной раз приходилось искать требуемое в верхнем городе, но не у всех оказывались должные связи, чтобы получить нужное.       Армель все еще спал под действием морфия, свежая повязка красовалась на боку, напоминая о недавней операции. Каин восседал в кресле самого дока, пока тот занимался обработкой инструментов.       – Может, стоит поискать для него новую почку? – крутанувшись на кресле, наемник упер взгляд в чужую спину в ожидании ответа.       – Слишком велик риск отторжения. Да и найти подходящую здоровую и функционирующую не так-то и просто.       – Хм, – наемник задумался над ответом Игуаны, впрочем, вскоре понимающе кивнул. Он не собирался рисковать одним из своих подчиненных, если не было никаких гарантий. – Тогда лучше запастись запчастями на ту модель, что внутри него.       Хелльберг не спешил отвечать, как-то комментировать слова наемника. Покончив со всеми инструментами, он наконец-то повернулся к собеседнику. Тот выглядел легко и беспечно, словно они находились не в морге, и никто не лежал на столе после операции. Удивительно, как хорошо главе группировки удавалось следить за своими эмоциями, подавляя и сдерживая их.       – Возможно, стоит рискнуть и узнать, какие новые модели вышли в новом городе. Ему бы что-то надежное, ударостойкое. Его имплантат уже давно износился. Вопрос времени, когда замена частей больше ничем не сможет помочь.       – Даже так? Что ж, благодарю за предупреждение, обязательно займусь данным вопросом в ближайшее время.       Гидеон замолчал, повернувшись теперь к столу с коллегой. Армель был отличным стрелком, неплохим стратегом, но все плюсы перекрывал серьезный минус, из-за которого они и оказались здесь. Конечно, в том не было вины Готье, но едва ли от этого становилось легче. Сегодня им повезло, что они дотащили товарища до больницы и док оказался на месте, но что будет в следующий раз? Как скоро собственная неосторожность сведет в могилу? И повезет, если никого другого не подставит под удар в этот момент.       Мужчина в кресле тяжело вздохнул, закладывая руки за голову и прикрывая глаза.       – Все же забавная штука жизнь, док. Столько предоставляет выборов и никогда точно не знаешь, какой верный. По-хорошему, от него стоило бы избавиться, раз уж есть такие серьезные проблемы со здоровьем, но я все откладываю оное решение, каждый раз думая, что как-нибудь все удастся разрешить. Но вот оправдаются ли мои надежды? Удастся ли в действительности? Сможет ли его организм перенести еще одну трансплантацию?       Игуана пожал плечами – он ничего не мог гарантировать. Да и оборудования годного в его распоряжении не было, чтобы поддерживать долгое время пациента во время операции. И делать все в одиночку – сомнительная затея. Обратиться за помощью к Ганцу? Плохая идея. Даже если они отдалились, если Хель более не желал быть отражением брата, это не значило, что он был готов рисковать и втягивать того в опасный бизнес. Он ведь всеми способами старался оградить родных людей от оной части своей жизни.       «Но Джефри все равно влез в дела с подпольем. Легкие деньги, непыльная работа – кажется так говорил, верно?»       Только вот последствия у подобной подработки часто бывали плачевными. История с Хаком была ярким тому подтверждением.       Но он отвлекся. Не сразу, но Динк все же вернулся к вопросу очередной трансплантации для того, кого называли Ирой.       – Может, стоит поискать возможность сделать все наверху. Так было бы в разы для него безопаснее. В некотором смысле.        Конечно, Хелльберг прекрасно понимал, что законных путей нет, но кто знает, насколько действительно широки связи подполья? Может, они давно добрались и до структур верхнего города.       – Посмотрим, док. Садись, а я пойду, покурю. Буду рядом.       Динк проводил взглядом главу группировки, после чего действительно сел в освободившееся кресло. Оставшись практически в гордом одиночестве (несчастный пациент не брался в расчет), он вновь вернулся к словам Каина. Стоило ли принять его предложение? С каждым разом становилось все сложнее возвращаться туда, где никто и не подозревал о бушующих внутри него страстях. Подобным отчего-то было стыдно и непросто делиться. Поймет ли его Ганц? А если нет, то как дальше-то совместно жить? На эти вопросы у него не находилось ответа. И почему все так сложно?              В юности они мечтали снова подняться наверх, вернуться к той жизни, которую у них отняли вооруженные люди. С жестокостью, не знавшей границ, их вынудили бежать. Детей! Бежать и выживать, как придется. Когда-то они еще поднимались наверх, заимев в своем распоряжение маячки, но потом один потерялся, да и желания лишний раз рисковать поубавилось. Тогда подобное решение было самым разумным, а сейчас казалось обрекшим на влачение жалкой жизни под землей. И чем дальше, тем сложнее оказывалось смиряться с положением, в которое сами себя загнали.       Похоже, осознавал Хелльберг, дело не только в его взаимоотношениях с близкими людьми, в постоянной лжи. Он устал. Устал от тех рамок, в которые оказался загнан. И он, и Ганц с Джефри. Все они – заложники оной ситуации, которые боялись принять неверное решение. Но рано или поздно ведь придется это сделать, даже если было страшно ошибиться.       Что будет, если он примет предложение Каина? Куда его приведет этот путь? Впрочем, не все ли равно, если подобное предложение, озвученное еще раз, позволит хотя бы ненадолго сбежать от самого себя? А там, может быть, удастся и успокоиться, перебеситься.       Привычно скрипнула дверь, впуская гостя, в воздухе почувствовался крепкий запах сигарет. Не суррогата, а с настоящим табаком, которые невероятно сложно раздобыть, да и стоит он столько, сколько многие и не зарабатывали. В «Калигуле» же не привыкли отказывать себе в удовольствии. Только ли потому, что каждый их день мог стать последним?       – Скажи, Каин, если я соглашусь, но потом пойму, что не мое – отпустите?       Глава группировки как раз остановился около прозекторского стола, разглядывая своего товарища.       – Мы же не звери, док. Насильно мил не будешь, если передумаешь – твое право. Хотя, конечно, мне бы хотелось надеяться, что такого не произойдет.       – А тебе бывает страшно? С учетом вашей деятельности, полагаю, рисков у вас достаточно.       Наемник усмехнулся и наконец-то соизволил обернуться к собеседнику.       – Твоя правда, док. Рисков много. И кто связан с нами – тоже рискует. И я бы был безумцем, если ничего не боялся. Только парням не говори об этом.       Не потому, что боялся выглядеть слабым, но потому, что команда должна верить и не сомневаться в своем предводителе.        – Мне нравится твое отношение к команде. Я же прав, что такое – редкость среди наемников?       Главе группировки явно нравилось, каким откровенным выходил разговор с доктором. Обычно Динк не был столь словоохотлив, да и едва ли задавал вопросы, которые касались чего-то еще (или кого-то), кроме пациентов. Вечно погруженный в себя, отрешенный от реальности, Хелльберг производил впечатление мрачного прислужника Смерти. И след от удавки (Каин давно разглядел метку на шее знакомца, столь похожую на ту, с которой ходил Асидия) прекрасно дополнял образ.        – Твоя правда, док. Как-то так сложилось, что каждый наемник печется лишь о себе. Меня подобное положение дел совершенно не устраивает. Ты должен полностью доверять тому, с кем стоишь плечом к плечу. Не бояться повернуться к коллеге спиной. В свое время такая разрозненность сыграла злую шутку с прежним главой – Фоуксом. Каждый заботился лишь о себе, когда мы устроили переворот, а после – бойню. Нас было меньше, док, но работали слажено и это чертовски выручило. Так и работаем до сих пор: берем не количеством, а качеством. Но чтобы и дальше сохранять оное качество, мне нужно, чтобы ребят вовремя латали. И делал это тот, кому я доверяю.       – Тогда должен предупредить, что у меня проблема с веществами.       Гидеон неожиданно рассмеялся и, подойдя к Хелльбергу, хлопнул его по плечу.       – Это я давно заметил. Но рука твоя все еще орудует уверенно, штопаешь быстро и швы еще ни разу ни у кого не разошлись. Хотя, было бы ложью, если сказал, что твои пристрастия меня не волнуют. Но мы можем быть полезными друг другу: через подполье проще найти качественный товар.       Динку только и оставалось, что слушать словоохотливого наемника. Не так-то уж и часто Каин действительно говорил честно и открыто, представляя полную картину.       – Остались еще какие-то вопросы?       Игуана покачал головой: он услышал то, что действительно имело значение. Какие у него могли быть причины для отказа? Семья, которую он старательно избегал? Когда они вообще в последний раз нормально разговаривали с Ганцем? Попробуй упомнить. Ради того, кого любил? Да только Строуб, увы и ах, был с младшим братом. Как ни крути, но ему давно пора покинуть общий дом, оставить их наконец-то в покое, а главное – прекратить терзать самого себя.       – Тогда не будем откладывать, – Хелльберг не узнавал собственный голос – настолько потеряно и безжизненно тот прозвучал. Мужчина рядом кивнул.       – Если готов. Я распоряжусь, чтобы для тебя подготовили комнату. А там уже выберешь помещение под кабинет. Составь список, что тебе необходимо, и я позабочусь, чтобы все пункты выполнили. Не унывай, док, возможно, мы скоро все сдохнем и ты забудешь о нас, как о страшном сне!       Игуана не разделял энтузиазма Каина и, поймав себя на мысли, что не хотелось бы, чтоб они вскоре погибли, тряхнул головой.       Когда Ира очнулся, все уже было решено. В морг пришло несколько солдат, которые занялись транспортировкой наемника. Зашедший после доставки Хак только и мог, что присвистнуть.       – Какая суета! О, ты уже уходишь?       Игуана молча кивнул. Вроде бы и ничего не обещал, а все же чувствовал себя неуютно, застигнутый врасплох за сборами.       – Но я же могу остаться здесь, пока не решу вопрос с квартирой?       – Наверное. Вряд ли кого-то будет интересовать, кто находится здесь, – он хотел было добавить «вместо меня», но все же сдержался. А вдруг все-таки не приживется среди наемников и вернется? Не стоило исключать подобный вариант. – Если придет мой брат или друг, то скажи, что я в «Калигуле».       Хак улыбнулся, но без прежнего задора и веселости.       – Вот куда уходишь? Будь что ли осторожнее, Игуана. У них ведь слишком много врагов. Впрочем, ты и сам это прекрасно знаешь. Если понадобится моя помощь, то набери, – с этими словами курьер поспешил записать на листке бумаги свой номер, который и передал Хелльбергу. Да, он знал, что Динк не из тех, кто будет поддерживать связь, но все же, все же, все же… не выкинул листок сразу – уже хорошо.       Не успел Игуана поблагодарить навязчивого гостя, как тот поспешил стиснуть в объятиях, словно они и впрямь прощались.       – Я… напишу.       Не обещание, конечно же, скорее слова, брошенные на ветер. Все они грешили подобным, когда не знали, как попрощаться. Хлопнув знакомца пару раз по спине, Хель отстранился и наконец-то вышел прочь, оставляя позади себя все привычное, но ставшее слишком тяжелым бременем. Поступал, конечно же, как трус, бежал, так ничего и не сказав никому из близких людей.              Хелльберг уже не раз бывал в штабе «Калигулы», приходя проведать пациентов. Впрочем, до этого он никогда не оставался здесь дольше, чем того требовали дела. А теперь вот шел за солдатом, которого проинструктировали подготовить комнату доку. Его сопровождающий, что не могло не радовать, оказался молчалив.       Дверь легко поддалась, вскоре в ладонь Игуаны лег ключ, который все тот же солдат вручил с мрачной отрешенностью.        – Вам провести экскурсию по штабу?       Чужой голос звучал равнодушно, что в пору заподозрить, будто перед ним не человек, а обычный андроид. Впрочем, стоило ли исключать подобный вариант? Кто знает, кто еще в подчинении у Каина.       – Было бы неплохо.       Оставив свой скромный скарб, Игуана вновь последовал за солдатом. Говорил все так же сухо и кратко, на вопросы, как показалось, отвечал и вовсе нехотя. По пути им встретилось несколько так называемых офицеров, охотно приветствовавших вновь прибывшего. Большинство из них не раз уже побывали под скальпелем Динка.       – Ну что, док, теперь уже с нами? – тот, кого Каин называл Аваритией, бесцеремонно приобнял за плечи, присоединяясь к экскурсии. При нем солдат тут же сник, явно опасаясь излишнего внимания к своей скромной персоне.       – Похоже на то, – Хель не стал сбрасывать чужой руки, не стал пенять на некоторую бесцеремонность, с которой вел себя наемник. Где-то в глубине души Динк все еще переваривал собственный поступок, больше всего похожий на побег отчаявшегося. Куда проще было бы прыгнуть во времени, заметая все следы, но в этом заключалась его слабость: ему требовалась возможность все переиграть и вернуться. Если же он обратится к хронокинезу, то навсегда их потеряет.       «Я не могу. Пускай в стороне, но все же смогу приглядывать за ними».       Стоило ли? Вряд ли, но сейчас Хелльберг считал совершенно иначе.        – Рад знать, что в наших рядах пополнение. Хотя все же сомневался, что ты согласишься.       – Почему?       – Все просто: ты не похож на того, кому нечего терять. Это скорее про нас, док. Впрочем, не думаю, что тебя потащат в самое пекло. Будешь дожидаться нас здесь и, возможно, кото-то отбивать от жадных лап Смерти. Вот это будут баталии! Частые и долгие, но не будем о грустном, док. Еще не составлял список, что нужно? Лучше не затягивай, а то потом хрен поймаешь этих тараканов – разбегаются, прячутся, надеясь, что мы их не найдем.       – Тараканы?       Аварития кивнул на впереди идущего солдата.       – Вот эти тараканы. Включаешь свет, а они – врассыпную! Смешные, зачем только пришли в группировку, если в действительности не готовы работать? Надеялись быстро заработать? Эй, солдатик, ты-то хоть ответить на вопрос!       От внимания Хелльберга не ушло, как дрогнули плечи солдата, имя которого, как оказалось, он даже не запомнил. Конечно не специально.       – А кто не хочет быстрых и легких денег?       Признание прозвучало тихо, но двое услышали и Аварития удовлетворенно хмыкнул.       – Все хотят. Но иногда для этого приходится биться с самой смертью об заклад, крутиться змеей, вырывать с мясом свою заслуженную награду. В нашем деле легких денег не бывает, разве что в качестве приманки.        Пояснения офицера нисколько не удивили Игуану. Ему только и оставалось, что кивнуть головой, соглашаясь со сказанным.       – Обманчивость некоторых вещей часто играет против нас. Но не стоит все-таки судить слишком строго – все когда-то были наивными и глупыми.       А кто-то таковым оставался и по сей день, не желая смотреть правде в глаза. К таковым и готов был отнести себя Хелльберг.       – Твоя правда, док, но иногда чья-то наивность и глупость может стоить жизни. И жизни целой команды в том числе. Раньше меня удивлял такой жесткий отбор в группировку, но позже убедился на собственной шкуре, насколько важно иметь не пушечное мясо, а тех, кто умеет действовать в критических ситуациях. Мы вынуждены полагаться друг на друга, нравится нам подобное или нет.        На этой фразе наемник позволил себе усмехнуться, вспоминая собственное вливание в коллектив. Сложнее всего оказалось убедить в пригодности Супербиа. Да чего уж там! Они до сих пор не отказывались от возможности прессануть друг друга. Да этому психу Аварития был готов доверить свою спину без каких-либо колебаний!       Дойдя до кухни, Кристофер отправил солдата прочь, а сам принялся за варку кофе. Уже только по запаху можно понять, что у него оказался не дешевый суррогат, а настоящие молотые зерна. По тускло освещенной кухне все отчетливее разносился аромат, перекочевавший вместе с напитком в кружке. В раковине скопилось немного посуды, но офицер явно не собирался заниматься ее помывкой.       – Расскажешь, почему в итоге решил согласиться? – подвинув одну из кружек доку, наемник наконец-то уселся и даже изобразил на своем лице добродушную улыбку.       – Обстоятельства, – Игуана, как и прежде, не горел желанием делиться с кем-то личными проблемами. Для этого у него был друг, да только тот сгинул, а новым духовным братом обзаводиться как-то уже и не хотелось. Да и не зачем – новые тревоги и страхи вряд ли пошли бы на пользу.       – Вот как? Что ж, какими бы ни были обстоятельства, надеюсь, что не пожалеешь о своем решении.       Динк только кивнул в ответ, не зная, что можно сказать. Да и нужно ли? Откровенно говоря, у него все больше складывалось впечатление, что он ходил по минному полю. Скажи что-то не то, и Аварития непременно выхватит пистолет и пристрелит его.       Кофе обжег глотку после спешного глотка, вынуждая выругаться. И такая мелочь развеселила наемника пуще прежнего.       – Ну-ну, док, осторожнее. Как-то рановато для нелепых травм. Да расслабься уже! Я не сделаю ничего плохого.       В который раз глянув на слишком уж болтливого офицера, Игуана пожал плечами, вот так просто демонстрируя свое недоверие к сказанному. Откровенно говоря, он вообще сомневался в верности принятого решения, да только поздно давать заднюю – подобное казалось тем еще ребячеством. Может, он ошибался насчет «Калигулы»?       – Хах! По крайней мере, док, у меня нет ни одной причины для подобного. А это уже весомая причина поддерживать нейтралитет.       – Как скажешь.       Похоже, подобный ответ удовлетворил Аваритию, и он наконец-то замолк, потягивая все еще горячий напиток. Может, все будет не так уж и плохо? Может. А еще может быть брат наконец-то спокойно выдохнет, оставшись один на один со своим возлюбленным, так и не узнав всей правды. Держась в стороне, он искренне верил, что чувства ослабнут, что больные фантазии и желания наконец-то покинут голову. Невозможно жить в вечных сомнениях, бояться раскрыть правду (а ведь иной раз так хотелось!), опасаться самого себя и того, что испытывал. Видит Бог или Дьявол, но он и так слишком долго сдерживался!              Дни потекли один за другим. Просыпаться в чужом доме, засыпать – странно и как-то дико. Слушая веселое празднование в общем зале, Игуана предавался мечтаниям, перемешанным с такими далекими воспоминаниями, в которых теплый ветер трепал волосы, в котором они еще не были обременены обязательствами. В которых все так легко и просто: можно снова, держась за руки, убегать от водившего мальчишки, прячась, как им казалось, чертовски удачно, куда никто не догадывался заглянуть. Тогда, в далеком прошлом, казавшимся теперь всего лишь игрой воображения, они были свободными для чувств, но слишком юными, чтобы говорить о подобном всерьез. Он все еще помнил влажную от пота ладонь Строуба, какой она была горячей, насколько сильной оказалась хватка. А ведь Игуана не хотел тогда играть, это Джефри настоял. Иногда ему удавалось проявлять чудеса убеждения, заражать своей улыбкой, на которую хотелось ответить.       Беззаботность, лето, солнце – как давно все это было! И вот в груди защемило. Скорее всего, откат после «витаминов», но Хелльбергу казалось, что от невыносимой тоски. Как дальше-то жить? Да и надо ли? Без брата и друга, без человека, от запаха которого терял голову – без всех них разве ж он существовал? Так, жалкая пародия на человека, выполняющая похожие функции, но едва ли от них много толку. Пребывание в штабе не помогло отвлечься, но теперь хотя бы находилось хорошее оправдание, почему он не возвращался домой. Заглянувший недавно Хак, которого едва ли кто-то из наемников ожидал увидеть, торжественно сообщил, что все передал брату, тем более, что в больнице поднялся шум из-за пропажи патологоанатома. Казалось бы, кому какое дело? Но младший брат обратил внимание и не желал успокаиваться. Вероятно, слова Айсмэна едва ли хоть сколько-то утешили, впрочем, курьер и не для этого-то пришел. Так, перехватить пару вещиц, прежде оставленных в спешном побеге. Похоже, его новое местообитание раскрыли, оставаться в морге было уже не безопасно. Не потому ли он и заявился в штаб наемников?       – Это твоя новая подружка, Игуана? Не дурно.       Аварития, как и всегда, подошел незаметно, заставив дока ругнуться сквозь зубы и едва не схватиться за сердце. Иной раз его привычки вызывали раздражение, особенно – любовь лезть в душу. Впрочем, продолжить допрос ему помешал Супербиа, спешно натягивающий маску на нижнюю часть лица. И все же Хак успел разглядеть шрамы, заставляющие неестественно улыбаться.       – Иди вперед, Аварития. Нас ждет работа. Док, – меченый кивнул в знак приветствия и подтолкнул другого офицера в спину. – И тебе привет, Хак.       В этот раз удивился не только Аварития, но и Хель, не успевший проронить ни слова. Айсмэн же беззаботно пожал плечами.       – Когда-то работали вместе, было дело. Удачи! – махнув рукой наемникам, курьер заулыбался. – Мне снова нужна помощь, Игуана. И обратиться все так же не к кому.       – И что на этот раз?       – Новый приют.       Хель не удивился, услышав, в чем же требовалась помощь. Новый приют. Глядя на этого курьера, отчего-то каждый раз приходило в голову сравнение с побитой собакой: ни дома, ни родных; за ним охотятся, шпыняют, а он все равно вновь идет искать помощи у людей, хотя давно стоило бы озлобиться и бросаться на тех, кто рискнет протянуть руку.       – У меня нет другого варианта, как остаться здесь. И предложить могу лишь свою комнату, хотя не гарантирую, что Каин позволит.       Айсмэн понимающе кивнул, хотя изначально готовился к категорическому отказу. В последнее время Динк все чаще удивлял своими словами и действиями. Что с ним происходило? Какие тайны не отпускали, мучали?       – А почему ты никогда не спрашиваешь, что же произошло? Неужели ничуть не интересно, во что ввязываешься?       И снова это неопределенное и слишком уж спокойное пожатие плечами. Он не задумывался о последствиях, игнорировал возможный риск, а может и вовсе не осознавал оный – черт знает. И только сейчас помедлил, вежливо давая возможность курьеру все рассказать, если, конечно же, пожелает.       – Не знал, захочешь ли рассказывать правду. Да и не думал, что в действительности она важна.       Айсмэн не сдержал смешка, отчаянно мотая головой из стороны в сторону. Он не понимал Игуану. Как бы ни старался – все равно не понимал. Ни его мотивов действий, ни отсутствия всякого интереса к вполне логичному, что стоило бы узнать для собственной безопасности.       – Невероятно! И как с таким отношением ты до сих пор жив-то?! – выдох. Хак с нажимом потер переносицу, помассировал точку между бровей. – Подкинули мне один заказ. Я его выполнил и теперь заказчик очень хочет избавиться от меня, как от ненужного свидетеля. Сам не знаю, почему решил согласиться, хотя о нем уже ходили соответствующие слухи. Он как-то связан с подпольем, но насколько они в нем заинтересованы – отдельный вопрос. Явно куда больше, чем в каком-то курьере. Так что ситуация непростая, наверняка у тебя будут из-за этого проблемы.       Здесь должно бы произнести: «Я осознал это и не стану рисковать», но Хак промолчал, скрещивая руки на груди и всем своим видом показывая, что готов защищаться до последнего. Он не собирался становиться легкой мишенью и найдет способ, как вновь доказать свою значимость.       – Хм, полагаешь, что сможешь решить проблему, если будет время спокойно все обдумать? Спать все равно придется на полу.       Сказать, что Айсмэн потерял дар речи – ничего не сказать. Перед ним же не телепат стоял, верно? А все же понял ход мыслей и не отказался от своего первого слова. Безумец.       – Постараюсь в кратчайшие сроки, чтобы не доставлять лишних хлопот.       – Хорошо. Только осталось Каина предупредить об этом.              Глава группировки оказался не против, если оное действительно было нужно доку. Неважно, какие мотивы преследовал, если это не вредило общему делу. Да и Хака он помнил – неплохой малый, у которого достаточно своих тайн. А у кого их не было, правда?       Забавно, а ведь Каин помнил, что еще не так давно этот паренек занимался далеко не доставками. Уверенный в своих силах, он не примыкал к другим, но и не старался никому перебегать, так сказать, дорогу. Тише едешь – дальше будешь. Работал чисто, а потом нарвался на неудачный заказ, последствия которого сказывались до сих пор. Не потому ли он решился в срочном порядке переквалифицироваться в курьера? Заметая за собой следы, уводя в сторону и бессовестно обманывая всех, кто подбирался слишком близко к истине.       Игуана не спешил возвращаться в комнату, где уже обустраивался Айсмэн. Не потому, что не хотел, нет, конечно. Недавно вновь ранили солдата, и теперь приходилось отслеживать его состояние. Может, они были пушечным мясом (в большинстве случаев), но некоторых все же ценили. Тех, кто доказал, что действительно достоин оного. Кажется, этот солдат был в их числе, хотя явно появился не так уж и давно – большую часть состава он все же запомнил за время сотрудничества.        Проверка повязки, ее замена и новая перевязка – вроде плевое дело, но вот именно с этим пациентом все шло не так: то бинты сползают, то повязка. Конечно, стоило догадаться сразу, что всему виной сам пациент, решивший поглумиться. Глумление наверняка так и продолжилось, если бы его не сдал другой солдат.       – Да ладно, док, это же всего лишь шутка!       Динк ничего не ответил. Шутка определенно вышла совершенно не смешной. Ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы взять себя в руки и не сорваться. С каждым проклятым днем он чувствовал себя все менее стабильным. Хотя был ли он когда-нибудь таким вообще? От подобных мыслей его отвлекла до боли знакомая тень. Если бы не она, то, скорее всего, одним солдатом в штабе стало меньше. Кажется, что галлюцинации стали преследовать его в разы чаще. Ему бы побежать за тенью, попытаться поймать, остановить, но вместо этого Игуана пошел в другую сторону.              – Ты бледнее обычного.       – Не страшно. Это от усталости.       Хак вздохнул и покачал головой, не спеша ложиться.       – А больше похоже, что встретился с призраком!       Динк хмыкнул. И как ему удавалось так точно угадывать?       – А может и призрака встретил. Неважно. Отдыхай.       На негнущихся ногах Хелльберг дошел до кровати и рухнул. Почему его преследовали призраки прошлого? Почему именно сейчас решили напомнить о себе?       «А не ты ли постоянно взывал к нему и просил вернуться?»       Ной так и стоял за поворотом, ожидая и вместе с тем умоляя вселенную, чтобы Хель не пошел за ним. И словно та услышала – шаги затихали в другом направлении. Когда в последний раз он испытывал подобное? И словно снова живой. Сердце бешено забилось в груди, по вискам скатывались капли пота вниз. Почему никто не предупредил? Значит, Динк все же принял предложение «Калигулы»? Ему бы восторжествовать, но вместо этого тоска захлестнула с головой. Кто бы мог подумать, что сей факт может отозваться болью? Кто бы мог подумать… как странно. Разве не этого хотел? Защитить, спасти, быть рядом, если того потребуют обстоятельства. Скрипя зубами, Блейк прижался лбом к прохладной стене, проклиная самого себя за подобную слабость. И что только на него нашло? Все ведь так, как хотел! Так, как должно быть – Динк снова рядом, на расстоянии вытянутой руки и… все еще недоступный для него. Вот ведь потеха! И почему лишь сейчас задумался о том, насколько сам себе усложнил жизнь? Идиот, не иначе. Не сказать, чтобы Асидия был крайне импульсивным человеком, но иной раз его желания и поступки оказывалось сложно объяснить иным способом.       Не сдержался, Через мгновение-другое он с силой несколько раз ударился лбом об стену, пытаясь выбить всю дурь из себя. Расшиб до крови и только тогда успокоился, когда все поплыло перед глазами. Кажется, отпустило, а ему срочно пора бежать из штаба. Потом уж как-нибудь объяснится с Каином. Тот наверняка поймет и не осудит.               День, другой, третий – кажется, Хель стал привыкать к этому месту, так не похожее на тот дом, который они когда-то выкупили, как только появилась возможность. Но отчего-то здесь он чувствовал себя в разы уютнее. Только ли дело в Джефри? Или же больше в младшем брате, которому не мог честно посмотреть в глаза и признаться, какой же он все-таки мерзавец? Всегда ли таким был? Наверняка, только раньше не переходил черту.       Он и сам не понял, в какой момент Хак перебрался с пола на кровать. Без всяких ненужных объяснений и оправданий, Хель чувствовал рядом его тепло и позволял себе засыпать, убаюканный ласковыми прикосновениями. Но все же, как бы ни было хорошо и тепло с этим человеком, как бы ни хотелось обмануть самого себя, мысли вновь и вновь возвращались к другому. Удивительное дело! Рядом с ним тот, кто предложил без каких-либо условий самого себя, а он все еще грезил о другом. И не вытравишь из памяти его голос, запах, мягкость волос, в которые зарывался, поддавшись сиюминутному желанию.       «И почему все должно было стать так запутанно и сложно?»       Забыть бы о собственном прошлом, да только где найти верное средство? Почему нельзя быть просто Хелью Игуаной? Человеком без прошлого, без бессмысленных симпатий Динка Хелльберга. Без терзающих каждый раз воспоминаний, от которых, воистину, порой хотелось взвыть. Он не был сильным, как брат, оставался каждый раз на шаг позади из-за собственного неумения вытравливать эмоции и чувства. Его жрала уже целую вечность тоска по другу, любовь к другому и ненависть к самому себе. Взрывная выходила смесь, опасная. Стоило всего лишь поджечь фитиль, чтобы наконец-то рвануло.       В эту ночь опять не спалось. Как бы ни ворочался, ни старался, а сон все не хотел идти. Тогда он выбрался из постели, оставляя Хака в гордом одиночестве, и вышел в коридор. Снизу послышались приглушенные голоса таких же не спящих. Кто-то смеялся легко и беспечно, кто-то чертыхался, опрокинув что-то на пол. Игуану никто не звал, да он и сам не собирался навязываться, но его заметили раньше, чем он успел уйти.       – Присоединяйся, док. Нас хотят отправить на очередное самоубийственное задание.       – И вы пойдете?       – Конечно! Иначе все слишком скучно закончится.       Остхофф не стал вдаваться в подробности, да и так все было понятно: это то дело, от которого нельзя отказаться, даже если знаешь, что оно – ловушка.       Динк прошел к дивану, который освободил Супербиа, медленно сползая на пол. Он впервые видел этого наемника без маски и теперь все стало на свои места, почему он с ней не расставался. Вечная улыбка, застывшая на лице – чья это метка?       – Что тебе налить? Хотя выбор не слишком-то велик.       Не успел Хель ответить, как ему подали стакан чего-то крепкого – он не слишком-то разбирался в алкоголе. – Странное дело, док. Мы знаем, что каждое дело может стать последним, но все равно не испытываем страха. Вероятно, мозги совсем спеклись.       Все собравшиеся рассмеялись, Гидеон отсалютовал Игуане, подмигнул, жестом наконец-то предлагая сесть. Динк не стал возражать, пригубливая из собственного стакана.       – В прошлый раз после похожего задания мне пришлось тащить меченную рожу на себе. Но ты бы видел, как он держался против клирика!       – Заткнись, придурок, – что это? Улыбка? Похоже на то. Супербиа улыбался, прикрыв глаза. – Этот урод никак не желал сдохнуть.       – Этот урод – один из самых опасных выродков системы. Но уделать тебя так и не смог, – Аварития устроился подле Килиана, ударив последнего несильно в плечо. – Хотя, откровенно говоря, поняв, с кем ты сцепился, я знатно испугался за твою шкуру. Сам Люцифер Лоуренс собственной персоной! Конченный психопат, который получает истинное удовольствие от насилия, любимчик системы, которому все сходит с рук! Немногие выдерживали встречу с ним.       Глядя на эту странную парочку, Динк все пытался осознать, что их связывало. То ненавидели друг друга открыто и откровенно, то сидели бок о бок и улыбались так, что казалось, будто нет никого ближе. И почему при взгляде на них так защемило сердце? Почему же самому сложно было найти нужные слова, чтобы после вот так же сидеть и беззаботно вспоминать былое? Тц, похоже, он так и не научился откровенничать. И почему же так тошно от самого себя?       – После этого едва ли кто-то может стоять на своих двоих. Да будем откровенными: от него никто не уходил живым!       – Ты когда-нибудь заткнешься, а?       Аварития от души расхохотался и хлопнул коллегу по плечу. Похоже, ему нравилось дразнить Супербиа. А тот реагировал так, словно ничего и не замечал. Все играли на публику, скрывая свои истинные эмоции, хотя стоило приглядеться, как все становилось на свои места: они не ненавидели друг друга, но опасались откровенно признаваться в симпатии. Никто не спрашивал причин, принимая происходящее, как должное.       – Прекращайте трындеть о постороннем! – голос подал Луссурия, восседавший на подлокотнике кресла Каина.        – Да брось, это даже забавно – наблюдать за ними.       Супербиа всем показал средний палец и залпом допил то, что оставалось в стакане. Что ж, продолжения шоу не будет.        – Эй, док, а ты когда-нибудь выбирался в верхний город?       Встрепенувшись, Игуана удивленно посмотрел на того, кто задал вопрос. Откуда такой интерес? Впрочем, было бы из-за чего беспокоиться.       – Жил там до определенного момента, но потом пришлось бежать. Система дала приказ на уничтожение наших с друзьями семей.       Ненадолго, но в зале повисла тишина. Никто и никогда не пытался лезть в душу к Динку, не требовал от него откровений, но, похоже, в этот вечер (точнее ночь) ему самому захотелось приподнять завесу тайны.       – Значит, ты тоже верхний, – первым нарушил тишину тот самый Луссурия. – У нас многие – выходцы нового города. И большинство оказалось списано по различным причинам. Вот такой вот клуб «бывших», – хмыкнув, наемник жестом показал, что его бокал опустел и пора бы долить спиртного. В роли бармена вызвался выступить Аварития, которому, похоже, надоело получать тычки локтем под ребра. – Бывшие военные, подопытные – нам всем страстно хотелось жить.       – Странно, что при таком желании вы выбрали жизнь наемников.       Теперь настала очередь главы группировки хмыкать. Сдернув Луссурию к себе на колени и практически ласково погладив, Каин сказал то, что и так лежало на поверхности:       – Это то, что мы умеем лучше всего делать. Нападать, подрывать, убивать – этому обучала система, это взращивалось в каждом с младых лет. Подобные же навыки не раз и не два помогали выживать.       – Вот как… и ради чего вы живете?       – Ради самих себя и удовольствия. Полагаю, док, ты ненароком оказался на перепутье и теперь ищешь хоть какой-то смысл в собственной жизни?       – Вроде того. Слишком многое изменилось и, похоже, мне тоже пора меняться. Только вот никак не пойму, зачем и ради чего, – сделав небольшой глоток, Хелльберг поморщился. Алкоголь никогда не привлекал его, вкус совершенно не нравился, но почему-то отставлять стакан все равно не стал. – И как это вообще – жить ради себя?       В зале ненадолго повисла тишина. Похоже, никто и не задавался подобным вопросом, действуя по накатанной. Неужели всех все устраивало? Удивительные люди!       – Послушай, док. Если не хочешь меняться сам – измени мир вокруг себя. Если не получается, то начни сначала. Выстрой жизнь с нуля, оставив прошлое в прошлом. Ведь пока ты жив и дышишь, у тебя всегда есть шанс все исправить. Выстроить так, чтобы каждый день был новым вызовом самому себе, своим сомнениям. Жить ради себя – это не бояться признаться в собственных потребностях, какими бы они ни были.       Каин красиво излагал. Подлавливая на слове, а потом незаметно раскручивал, что диву даешься. Каждый раз приходилось признавать очевидное: глава группировки не так уж и прост, как кажется. За всей напускной легкомысленностью крылось нечто большее, что дано было разглядеть далеко не каждому. Интересно, почему же он позволил увидеть подобное Игуане?       – В конце концов, док, если вечно от всего отмахиваться, все отрицать, то далеко и не уйдешь. Однажды к тебе придет осознание, что все упустил исключительно из-за трусости.        Вот оно что. Даже Каин заметил, что и так лежало на поверхности. Он трусил. Боялся признаться сначала себе, а потом уже другим, что тоже живой, что испытывает куда больший спектр эмоций, чем показывает. Живой, ха! Кто бы мог подумать, что однажды ему захочется возопить об этом на весь мир?              Когда все постепенно стали расходиться, в комнату ушел и Игуана. Вскоре в зале остались лишь Каин и Супербиа. Последний привычным жестом массировал уголки рта.       – Думаешь, он послушает?       – Надеюсь, Каин. В конце концов, нам нельзя терять дока, а защитить его сможет тот самый друг, которого я показывал. Если док, конечно же, признается. В прошлый раз он немного опоздал, но в этот…       – Сколько?       – Я уже сбился со счета, – после недолгого молчания все же признался Килиан, пересаживаясь между ног главы группировки. Тот опустил ладони на чужой подбородок, неспешно массируя. – Но оракул дал самый лучший для нас расклад. Надеюсь, что он не ошибся.       – Я знаю, ты устал, но так надо. Не останавливайся, даже если больше не будет сил двигаться вперед.       Пальцы уверенно сжали подбородок, удерживая чужую голову запрокинутой, поцелуй коснулся лба, как благословление.       Никто из группировки не знал всей истины, кроме Каина. Понимал все по взгляду, по жестам, читал своего подчиненного, как открытую книгу. Сколько раз ему приходилось возвращаться в прошлое в попытке все исправить? Не каждый выдержит подобное испытание. И Килиан не выдерживал, хотя все еще пытался бороться – на зло всем, выгрызая у врагов еще один шанс. Когда-то он обещал самому себе не пользоваться оным даром… что ж, многое с тех пор изменилось.              Тот разговор не выходил из головы Игуаны. Вернувшись в комнату, он еще долго не мог уснуть, разбереженные душевные раны ныли и требовали внимания. Он сбегал. Потеряв того, кто знал его, направлял, помогал, Динк оказался предоставлен самому себе со всеми потребностями и желаниями. Погруженный в другие вопросы, он многое не замечал, особенно то, как многое Ной делал для него и за него. Со своей извечной улыбкой, Блейк отмахивался и всегда предлагал не забивать голову не нужным. Занимайся учебой, делами, а все остальное решит самый близкий человек. Он решал и проблему чувств, желаний, прихотей. Первый поцелуй, первая близость – все с ним, преподносимое, как очередной увлекательный эксперимент, необходимый для дальнейшего развития. Или какие еще назывались причины, выдаваемые без особой необходимости, вероятно, оправдывая и собственный интерес? Если вспомнить, отказал ли Динк хоть раз? Нет. Зачем, если взамен он получал в разы больше?       Игуана слишком долгое время не брал ответственность за собственную жизнь. Не было нужды. А теперь все изменилось, теперь невозможно игнорировать необходимость что-то решать. Банальная истина, на которую он старательно закрывал глаза. Кто бы мог подумать, что один единственный разговор так выбьет из колеи? И почему сам столько времени не замечал очевидного, не принимал?       Не хотел.       Боялся.       Не знал, как с этим справиться. Вот они – прописные истины, лежащие на поверхности.       – Мне нужна твоя помощь.       – Ого, не ожидал от тебя услышать подобного! Сделаю все возможное, док. Чем помочь?       Хак, как это часто бывало, улыбался. Легкомысленный, несерьезный – он все еще производил именно такое впечатление, талантливо скрывая истинную натуру и оберегая самого себя. Похоже, Динк наконец-то стал замечать настоящего Айсмэна за всей напускной мишурой.       – Нужно передать записку одному человеку и довести до места встречи. Времена не спокойные…       – Не нужно объяснений, док. С эскортом так с эскортом – не проблема! И кого же мне искать?       – Джефри Строуба. Он живет с моим братом.       – А… – многозначительно протянув, Хак кивнул. – Так это с ним ты меня перепутал, верно?       – Верно.       – Без проблем, док. Найду и доставлю в лучшем виде! Наша курьерская служба обещает сохранность любого груза!        Он мог бы продолжить паясничать, но Динк слишком неожиданно сократил расстояние между ними и заключил в объятия. Кажется, в этот момент курьер вновь забыл, что еще хотел сказать, шутя и заигрывая.       – Спасибо.       И все же странный человек – Игуана. Попробуй пойми, что творится в его голове. Всунув записку в руки Хака, он поспешил скрыться под предлогом, что нужно еще поработать. Блондину ничего более не оставалось, кроме как отправиться на поиски.              Время неумолимо стремилось к назначенному часу, подгоняя Хелльберга вперед. Мрачный переулок, чьи-то шаги позади – он впервые за долгое время был трезв и замечал все то, что прежде скрывалось от его взгляда. И увидел фигуру, отделившуюся от подъезда на нетвердых ногах, шагнувшую навстречу.       – Это же ты тот хирург!..       Динк не сразу вспомнил, когда пересекался с этим человеком. Слишком много времени прошло с тех пор.       – Из-за тебя… из-за тебя умерла Элли!       Элли… Элли? Кажется, подобное имя было у одной из пациенток, которая действительно умерла во время операции. Еще тогда, когда он официально числился хирургом. Не та ли, которую привезли слишком поздно и хотели, чтобы врачи свершили чудо?        В руке мужчины блеснул металл, выхваченный неверным светом фонаря. Вот он бросился вперед, не давая Динку и слова сказать – ему не требовались оправдания. Но прежде, чем нож достиг цели, его грубо и бесцеремонно дернули назад, роняя на землю.       – Стоять!       Мужчина замер, не в силах воспротивиться чужому голосу, отдавшему приказ. Подняв голову, Хель увидел того, кому должно бы гнить в земле. Они ведь сами его закопали! Как поверить собственным глазам? Что это за шутка разума? Ной Блейк. Возможно ли такое?       – Поднимайся и иди вперед. Я потом все объясню. Обещаю.       Хелльберг и впрямь поднялся, уцепившись за протянутую руку, проскользнул мимо нападавшего и только теперь оглянулся – на Ное была форма «Калигулы».       Дорога показалась бесконечной, Динк бежал вперед, словно опасаясь, что опоздает и произойдет непоправимое. И так вышла непредвиденная заминка, явившая призрака прошлого. Ной Блейк или кто-то похожий на него появился в нужный час, чтобы в очередной раз спасти, уберечь, как это бывало ранее. Кто он? Ангел Смерти? Все-таки призрак? Мираж или игра больного воображения? Глупости все это. Ладонь была теплой, а, значит, перед ним стоял человек из плоти и крови.       Выбежав из туннеля, он едва не сшиб с ног Хака, не вовремя шагнувшего из-за трубы.       – Оу-оу, полегче, док! Твою просьбу выполнил, уйти ему не дал, хотя он порывался. Я постою на стреме.       – Спасибо, – хлопнув курьера по плечу, Хель воззрился на Строуба, хмурящегося и скрестившего руки на груди. Не удивительно – он ведь ушел без предупреждений. Сбежал, оставив слишком много вопросов без ответа и объяснений собственных действий.       – Я должен извиниться, что ушел без предупреждения Надеялся, что вы не будете искать ответов.       – Идиот.       – Согласен, но все же дай мне договорить, – Джефри пожал плечами, мол, давай, продолжай, раз уж тебя не заткнуть. – Я не справился со своими эмоциями и желаниями. Испугался их. И потому решил, что бегство – самый безопасный вариант. Держась на расстоянии, я вряд ли бы смог навредить кому-то из вас. Я никогда прежде не задумывался о том, что чувствую к тебе или Ною. Не было необходимости: жил по привычке, соглашаясь с тем, что предлагал Ной только потому, что любопытно, а иногда безразлично. Я считал его духовным братом, с которым мы максимально открыты, который не требовал от меня чего-то, что не понимал или во что не хотел вникать. Я тогда не анализировал большую часть своих эмоций, чувств, сосредоточенный на медитациях с братом. Когда же Ной погиб, я оказался предоставлен самому себе, не понимая банальных потребностей. И, похоже, только недавно прозрел, как бы это ни звучало.       Хелльберг ненадолго замолчал, явно подбирая слова. Оглянулся на Хака, который упорно делал вид, что ничего не слышит и не замечает, впрочем, не спуская взгляда с туннеля, откуда они пришли.       – Я не мог больше находиться рядом, зная, что моя симпатия совершенно неуместна. Ты с Ганцом. Я лишний, воспользовавшийся твоей добротой. Все просто, но оказалось, что принять подобное не так-то и легко. Я ненавижу весь этот сумбур в себе, который не выходит контролировать. Злюсь на собственное желание, на то, что ты с Ганцем, а не со мной. Эти чувства разъедают меня, сводят с ума. Я хотел от них сбежать, но твой образ преследует меня во снах и галлюцинациях. Я боюсь навредить Ганцу из ревности, меня пугает то, что вообще позволил себе допустить оную мысль.       – А не пробовал спросить мое мнение на счет ситуации? – Строуб не выдержал, перебил, недовольно фыркнув.       – Боялся быть отвергнутым, поэтому… – ему только и оставалось, что развести руки в сторону. И правда, разве мог он спросить о подобном? Имел ли право?       – Поэтому решил сбежать, заставив думать о худшем. Ты чертов эгоист, Динк.       – Знаю. И трус.       – И трус, верно. Мы с Ганцем остались добрыми друзьями. Между нами давно нет никаких иных отношений, но ты ведь этого не замечал, верно?       – Верно.       Оба замолчали. Становилось очевидно, что данный разговор стоило затеять давным-давно, чтобы не мучить и не мучиться.       – Мне казалось, что я всего лишь замена брату, незаинтересованному в плотском. Я не верил в твои слова, предполагая, что они адресованы другому.       – И что же теперь изменилось? С чего такие откровения?       – Осознал, что больше не хочу молчать, подавлять эти чувства в себе. Я не вернусь в наш дом, но мне бы не хотелось и дальше сторониться. Неизвестность ничего мне не дала, неопределенность в конечном итоге сводит с ума.       – А что у тебя с ним?       Вопрос застал врасплох. Игуана оглянулся на Айсмэна, все еще делающего вид, что он декорация к здешнему пейзажу. Стоило его поблагодарить за проявленное терпение.       – Ничего, кроме дружбы. как бы я не хотел удовлетвориться вашей схожестью, увы – не смог. Он – не ты. Даже «витамины» не помогли обмануться.       Он ведь хотел. После того нескромного предложения действительно думал о том, чтобы сблизиться с Хаком. Так было бы, право, проще. Для всех.       – И откуда только в твоей голове такие тараканы? Хотя я сам хорош – не решался признаться. Куда мне тягаться с мертвецом!..       Динк нервно хмыкнул. В свете последних событий данное утверждение определенно было в корне не верным. Но стоило ли сейчас упоминать об этом? Прежде самому бы убедиться, что то был не мираж, а человек из плоти и крови. И как так вышло, что он все еще жив? Вопросов больше, чем ответов.       – Значит, мы оба ошибались и боялись, – все же произнес Хелльберг, сокращая расстояние между ними. Взгляд глаза в глаза, чтобы убедиться в серьезности чужих слов.       – И что ты хочешь теперь? Ты вернешься домой?       – Не вернусь. Я нашел свое место. Но я хочу, чтобы мы были вместе. Для души и сердца, чтобы окончательно не рехнуться.       Прежде, чем Строуб успел хоть слово сказать, из туннеля выскочил Ной, который явно спешил, чтобы убедиться, в порядке ли Хелльберг. Такое неожиданное явление всех сбило с толку: Хак, стоявший на стреме, матернулся, Джефри остался стоять с открытым ртом, а Игуана поежился. Все еще казалось, что это призрак прошлого, а не живой человек.       – Черт побери, Асидия! Хоть предупредил бы, что снова объявился в городе!       – Вы знакомы? – вопрос, сам собой слетевший с языка, принадлежал Динку. Сколько еще от него скрывалось? Или же дело в том, что он сам ничего и никого не замечал.       – Да я всех в «Калигуле» знаю. Меня несколько раз нанимали в помощь, когда кто-то из своих бойцов временно выбывал, – увидев удивление в глазах дока, Хак со вздохом признался, – курьерство – это так, дополнительный заработок.       – Как это возможно, что ты выжил? – их диалог прервал вполне логичный вопрос Строуба.       И снова наступила тяжелая, гнетущая тишина. Слишком много вопросов, на которые не так-то уж и просто дать ответы. Свет неприятно мерцал, поднялся привычный гул вентиляции. Наконец осознав, что уже пару минут стоят в тишине, Блейк подал голос:       – Раз уж все равно раскрылся, то пойдемте в штаб и там поговорим. Здесь не безопасно. И этот парень не просто так оказался у тебя на пути. Кто-то перехватил послание.       – Чтец или телепат?       – Возможно. Ты же никому не болтал, Хак?       – Нет, конечно! – возмутился курьер, оскорбленный в лучших чувствах подобным подозрением. – Я доку жизнью обязан и не стал бы его предавать.       Ной удовлетворенно кивнул, легко принимая слова Хака на веру, по крайней мере, внешне все выглядело именно так.       – А моего мнения, похоже, никто не спрашивает, – в голосе Строуба читалось раздражение. От внезапного сюрприза, странного разговора и осознания, что за одним из них охотятся.       – Лучше ему поверить. С некоторых пор я больше не сомневаюсь в членах «Калигулы». Они за свое слово отвечают. Пойдем, – с этими словами Хелльберг протянул руку Джефри, предлагая уйти вместе. Даже если последний сомневался в других, Динку он решил поверить и, сжав его ладонь, пошел с ним. Впереди шел Хак, спину прикрывал Блейк, озабоченный произошедшим больше желаемого. Откровенно говоря, не так он представлял воссоединение с друзьями, да и, если хорошенько подумать, всячески старался подобного исхода избежать.       Им повезло: форма «Калигулы» служила хорошим аргументом, чтобы никто не лез, как и пистолет в руках курьера. И когда только успел его достать?       – Все это похоже на какой-то горячечный бред, не находишь? – поравнявшись с Игуаной, не удержался от вопроса Джефри. Его можно было понять. Чего уж там! Даже сам Хель до сих пор сомневался в реальности происходящего.        – Большая часть моей жизни тоже подпадает под это определение. Живу и ничего не замечаю у себя под носом. Но, согласись, такой бред – не самый плохой вариант. В нем все живы.       – Но это же невозможно! Люди столько не живут!       – Давайте не на улице обсуждать возможность моего существования, – Ной, замыкавший шествие, все же не удержался от комментария. Динк оглянулся, кивнул, соглашаясь с его предложением.       – Прости.              У входа в штаб их встретил лениво курящий Каин, привалившийся к дверному косяку. Стоило всего лишь взглянуть на мужчину и сразу становилось понятно, что появление Асидии не было случайным.       – Вижу, что успел вовремя. Ну что, Игуана, со вторым рождением! И у нас новые гости?       Взгляд главы группировки задержался на Строубе, у которого от нервного напряжения дергалась щека. Похоже, он ничего не понимал, происходящий абсурд допек его окончательно. Не перехвати его Динк за локоть, то Джефри наверняка распрощался с честной компанией.       – Вы знали о том, что на меня нападут?       – Птичка принесла весть на хвосте. Шепнула, что у нашего дока есть один серьезный недоброжелатель, который нанесет удар. Он оказался прав. Не смотри так удивленно, у нас обширная сеть информаторов – любая весть может быть получена при должном упорстве. И раз уж все вернулись, то предлагаю наконец-то зайти и поговорить. У меня есть несколько неожиданное предложение для твоего друга.        Кивком головы глава группировки указал на Джефри, который, похоже, окончательно растерялся. Какое у него могло быть предложение? Динк почувствовал напряжение, от которого вздрогнул, стоило Ною коснуться спины.       – Только вперед.       Верно. только вперед, и он шагнул следом за Хаком в штаб. Вскоре уже привычно хлопнула дверь, отрезая их от внешнего мира. Их компания направилась в гостиную, где вальяжно расположился зверь Остхоффа. Авель лежал на диване, делая вид, что не замечает чужаков. И все же Строуб замер в дверях, не слишком-то горя желанием знакомиться ближе с чужим питомцем. Каким бы умиротворенным он ни выглядел, доверия к нему не было.       – Располагайтесь на соседнем диване. Скоро подойдет Супербиа и тогда начнем.       – Су… кто?       – Один из офицеров группировки, – пояснил Хелльберг, устраиваясь на свободном месте. Хак наконец-то убрал пистолет и встал позади дока, Ной же отошел к креслу главы группировки, становясь по правую руку. Пока не подошел еще один член команды, Блейк хмуро отчитывался.       – Будущее слишком зыбко.       – Знаю. Но вариантов немного – придется импровизировать.       Ной вздохнул и потер глаза, наконец-то переводя взгляд на некогда друзей.       – Чтобы не было лишних вопросов, как я оказался здесь: тот Ной действительно мертв, но его генетический материал попал в руки подполья, из которого они создали клона. А потом еще и еще. И делают сие до сих пор, если прежняя версия ломается. При этом память всех прежних версий сохраняется.        – Оу, – первым на признание отреагировал Айсмэн, – а зачем такие заморочки с клонированием?       – Полагаю, что через меня хотели найти хронокинетиков, с которыми я дружил. Правда, подполье не знало, что они могут путешествовать лишь в будущее.       – Найти хронокинетика, который может вернуться в прошлое, почти невозможно, – Супербиа зашел без лишних приветствий, проходя и садясь по левую руку от Гидеона, устраиваясь на подлокотнике. – Обычно такую способность скрывают для безопасности. В конце концов, даже незначительное событие может привести к плачевным последствиям. Но подполье не пугают риски. Управляешь временем – властвуешь в моменте.       Ненадолго повисла тишина. Супербиа не сводил внимательного взгляда со Строуба. И видел совсем другого человека, с которым здесь они не были знакомы. Чудно. И шрама нет, и глаз все еще на месте, да и взгляд куда живее.       – Но свою промашку подполье не могло признать. Поэтому они сделали вид, что именно я-то им и нужен. Дальше же это стало больше похоже на дурную шутку, сомнительную традицию. Каждый раз после смерти они включали нового клона. Происходит перезапуск, выгрузка памяти, истерика и все в таком духе – потом отладка и вот уже снова готов к работе.       – Как такое вообще возможно? Я про сохранение памяти. Когда ты умер, они уже не могли списать с твоего мозга информацию.        Недоверие Джефри было оправданным, да и сам Динк усомнился в искренности Блейка, стоило ему рассказать свою историю. Вот только Асидия не стушевался, не смутился, пойманный, как могло бы показаться, на лжи. Усмехнулся, прищурился и, поддавшись вперед, оттянул ворот формы, показывая метку на шее.       – У каждого из нас остался след от удавки. В интернате нас четверых другие ребята попытались повесить. И наверняка преуспели, если бы разделили нас. Под нашими брыканиями балка не выдержала, сломалась.       Динк мрачно глянул на говорившего. Такое невозможно было у кого-то выспросить, в конце концов, с тех пор прошло немало времени.        – Даже помню, как Джефри первым делом пополз проверить, все ли с тобой в порядке. Некоторые вещи, похоже, неизменны.       Строуб смутился или только показалось? Скрестив руки на груди, он отвел взгляд.       – Надеюсь, этого достаточно, чтобы вы убедились в правдивости моих слов.       – Почему же ты раньше не пришел?       – А как? Как объяснить, что я неожиданно воскрес? Это даже звучит безумно!        И снова в его словах звучала доля истины. Даже сейчас, когда боль от утраты давно притупилась, все равно оказалось сложно принять оную действительность. Какая же злая шутка – воскресить мертвеца!       – Я не хотел рисковать. В большей степени, конечно же, ради себя.       Ной хмыкнул, оправил ворот формы и отвел взгляд от честной компании, предоставляя возможность продолжить Супербиа.       – В одном из вариантов будущего мы не успели спасти тебя, док. Теперь, зная о твоем враге, мы его скорректировали, но этого все равно будет недостаточно. Нам нужно расширить команду. В том варианте будущего, Джефри, ты в отчаянье искал смерти, а встретил Каина. И он привел тебя в группировку. У тебя большой потенциал, ты сможешь всем нам здорово помочь. Впрочем, без дока это несильно спасет, когда они нанесут удар по другим.       – Говори по порядку, Супербиа.       Наемник фыркнул, но потом хмыкнул и кивнул. Действительно, ему не стоило отвлекаться на ненужные сантименты.       – Я знаю, что на нас откроют охоту. Сначала подполье избавится от снайперов, ослабляя группировку. Потом станет зажимать остальных, вылавливая по одному. Я знаю тех, кто в альтернативном будущем станет новыми стрелками. И ты, Джефри, в их числе. Но в итоге и ты погибнешь, если рядом не окажется твоего врача. Ты истечешь кровью у меня на руках.       – Что за бред ты несешь? – Строуб наконец-то не выдержал, хмурясь пуще прежнего.       – Подожди… я только сейчас почувствовал этот запах. Запах разряженного озона, как и у нас с Ганцем.       – И? – насмешливый тон, взгляд с вызовом. – Какой вывод напрашивается?       – Ты это знаешь, потому что сам пережил все эти реальности, а потом вернулся в прошлое? Хронокинетик с таким редким спектром? И кто-нибудь из вас знал? – Хелльберг перевел взгляд сначала на Ноя, отрицательно помотавшего головой, потом на Каина.       – Мы скрывали его способность ото всех. Но, похоже, в критической ситуации он все же решил ей воспользоваться и все исправить. И после энного количества раз привело нас к этой встрече.       – Быть каждый раз на грани жизни и смерти – дело привычное, но видеть гибель всех товарищей… я не выдержал и решил рискнуть. И буду бороться до последнего, если потребуется.       И все же Супербиа уклонился от прямого ответа. И не озвучил, сколько прыжков в прошлое было за его плечами. Неужели все настолько серьезно? Стоило только взглянуть на наемника, как сразу становилось понятно: он не шутил, не развлекался, глумясь над гостями.       – В большинстве вариантов будущего никого из нас не останется в живых. Сейчас мой старый друг ищет достойного оракула в помощь, но мы не можем ждать. Придется импровизировать с имеющимися вводными. Мы нужны друг другу, чтобы выжить в этой борьбе.       Выжить… Переводя взгляд на Строуба, Хелльберг несильно пихнул его локтем, привлекая к себе внимание.       – Послушай, Джефри, все это звучит совершенно дико, но вдруг он прав? Мне не хочется верить в подобное, но и повода врать у «Калигулы» нет. Не знаю, к чему все может привести, но, если не готов, лучше уйти сейчас.       – Вас уже не отпустят. Подполье знает об Игуане, а если знает о нем, то разнюхает и об других, через кого можно начать манипулировать. У подполья никогда не было проблем с запугиванием, шантажом. Если им что-то нужно – пойдут до конца.       Слова Ноя, подхватившего объяснения другого наемника, звучали приговором для спокойной жизни.       «А так ли уж спокойна она была?»       Скорее максимально отрешенная, в которой слишком часто игнорировались не только потребности, но и явные опасности. Слишком погруженный в себя, в свой мир, едва ли Хелльберг вообще замечал что-то дальше своего носа. Впрочем, даже находясь так близко, многое оказывалось пропущено. Сколько времени он игнорировал очевидное? И даже когда говорили в лоб, он иной раз умудрялся исказить истину в своем восприятии.       – То есть, выбора в действительности нет. Либо смерть, либо смерть, но с попытками выжить? – голос Строуба звучал бесцветно: сколько ни пытался понять, но Динк не мог считать его эмоций.       – Именно так. И док стал частью этой партии, когда впервые связался с подпольем. Поставки органов – дело прибыльное, но все же опасное.       – Нам нужны были деньги… – оправдываясь, вымолвил Хелльберг.       Все ведь действительно так: он рискнул потому, что хотел, чтобы у них был свой угол. Честным трудом куда сложнее накопить необходимую сумму, да и больница едва ли могла похвастаться высоким уровнем заработка сотрудников. И выходил какой-то замкнутый круг!       – В конце концов, я тогда устал постоянно ютиться по подвалам. Слишком опасно, любой мог предъявить права на территорию.        – Не нужно оправдываться, – в этот момент вмешался Гидеон, поддавшись вперед и упираясь локтями в колени. – Всем нам порой приходилось делать что-то такое, что теперь кажется неправильным. Все выживали, как могли. И вы не исключение. Да и вряд ли ты мог предположить, что последствия будут серьезными. Когда мы здесь устроили переворот, мне казалось, что этим все и закончится. Получим свободу и прости, прощай. Но как видишь… Нам не простили, не забыли оного и наконец-то решили свести счеты. Тц…       Супербиа нахмурился, отвел взгляд в сторону, понимая, о чем толковал глава группировки, лучше всех. В «Вестиз» бунтарей тоже не любили. Как и тех, кто проигрывал. И потому за каждую ошибку с таких спрашивали вдвое, а то и втрое. Теперь спросили и с «Калигулы», выбрав вполне удачный момент, как им казалось.       – Каждый из нас когда-то мечтал о лучшей жизни, но имеет то, что имеет: мы в западне. Враги системы, в противоборстве с подпольем. Звучит не слишком-то обнадеживающе.       Звучало угнетающе – будем честными. И Динк видел, как изменился взгляд одного из наемников – стал рассеянным, словно он вновь смотрел в далекое будущее. Что еще ему пришлось пережить, о чем теперь умалчивал? Может и стоило озвучить свой вопрос, но уж слишком личная тема, а они с Супербиа не были настолько близки, чтобы вести задушевные разговоры. Да и с другими наемниками — тоже.       – Ты правда считаешь, что наше участие сможет помочь? Я бы не хотел втягивать...       Джефри не дал договорить, взяв руку Хелльберга и крепко сжав.       – Поздно. Придется рискнуть, чтобы не потерять друг друга.       – Все непросто, будущее слишком вариативно. Но все же есть те вещи, которые увеличивают шанс на лучший исход. Поверь, Игуана, я достаточно насмотрелся, чтобы сделать выводы. Нам придется еще многое сделать, но главное начать.       И он поверил, глядя в утомленное лицо наемника, замечая, как поникли его плечи. Только теперь Динк заметил, как изменился Супербиа с их первой встречи. А прошло всего-то пару лет!       – Значит, попытаемся выжить, – наконец-то проговорил Хелльберг, подводя итог их разговору.       – А вы отчаянные ребята! С собой возьмете? – Хак, до этого благоразумно молчавший, не захотел оставаться в стороне, хотя его никто не принуждал. Он мог бы уйти. Ему бы стоило и дальше держаться в стороне, тем более, что теперь с Игуаной они рассчитались. Но… в чем прелесть жизни, если ты один и никому не нужен? – Я весьма талантлив не только в доставке заказов.        – Не вижу причин для отказа, – Каин поднялся со своего места, следом за ним – Ирвин, готовый следовать за главой группировки хоть на край света. Меченный бросил еще один взгляд в сторону компании на диване, после чего ушел, давая возможность наконец-то объясниться и Ною.        – Я не собирался появляться в вашей жизни. Хотя не скажу, что меня радовало твое увлечение «витаминами» и морфием. Но ты уже взрослый мальчик, Динк, чтобы самостоятельно принимать решения. Я бы так и остался сторонним наблюдателем, если бы сегодня Супербиа не рассказал о планирующемся нападении.        – Неужели с тех самых пор ты и живешь?       Вопрос, который мучил Хелльберга всю дорогу до штаба, сам собой слетел с губ. Такое слишком сложно принять. В такое едва ли возможно поверить. Но вот он – сидит напротив живым доказательством реальности оной теории. Чему он был свидетелем? И как ему удалось сохранить ясность рассудка?       – Тело меняется. Не знаю, сколько у них еще осталось в запасе, да и не очень-то хочу знать.       – И что планируешь дальше? Все карты вскрыты, больше нет необходимости прятаться.       – Нужно довести дело до конца. Нас с Каином связывает один договор, который для меня многое значит. Не спрашивай, какой – я не отвечу. Со временем все поймешь, если все выживем. Но вам двоим в первую очередь стоило бы позаботиться о Ганце. Сопутствующий ущерб для подполья – дело привычное.       Динк кивнул. Да, теперь, зная чуточку больше, он не имел морального права и дальше оставаться в стороне, боясь задеть младшего брата.       – Жаль, что встретились при таких обстоятельствах. Жаль, что вообще пришлось расставаться. Мне не хватало верного плеча долгие годы. Но что уж! Вы не могли знать. А я не мог напомнить о себе. Постарайтесь сегодня же решить вопрос с переездом – ваш дом известен подполью, слишком опасно и дальше там оставаться, особенно, когда партия начнется.       – Ной.       – Ум?       – Потом обязательно поговорим. Когда все закончится.       Блейк хмыкнул, кивнул.       – Главное – дожить до этого прекрасного «потом». Мне пора. Сбор офицеров, все дела.       И он ушел, оставляя после себя слишком много вопросов.       Первым от молчаливой тоски оправился Строуб. Поднялся, отряхнулся от невидимой пыли, оглянулся на диван, где Динк явно что-то прикидывал на пальцах. Заметив взгляд Джефри, Игуана пожал плечами, не зная, что стоило добавить, сказать. Зато нашелся Хак, которому явно не сиделось без дела:       – Ну что, идем паковать ваше шмотье и братца? Раз уж все решили. Вы же решили?       – Конечно. Идем.       Пускай Строуб и был не слишком-то рад компании белобрысого курьера, но в этот раз он не стал противиться. Похоже, ему придется привыкнуть ко многим новым лицам, окружающим Динка. И когда только он стал таким покладистым? Вероятно, время всех меняет при определенных обстоятельствах. Он тоже изменился, хотя осознал оное не так уж и давно.              Когда они выходили на улицу, Строуб попридержал Игуану за локоть, без слов прося притормозить.       – Я хочу, чтобы ты понял: с тобой хоть в самое пекло. У меня нет никого дороже вас, и я готов бороться за наше будущее до последнего. Ты-то готов? Не сбежишь, вновь засомневавшись в себе, в других?       Хелльберг мотнул головой, но понимая, что оного жеста недостаточно, ответил:       – Не сбегу. В этот раз точно не сбегу.       Почему? Потому что узрел истину, за которую действительно стоило бороться. То, что столько времени лежало на поверхности, но он предпочитал не замечать, боясь последствий. Вероятно, ему давно стоило уйти, чтобы переосмыслить многое. Прекратить думать, что все знает лучше других – ни черта он не знал! Только притворялся, обманывал самого себя. Похоже, док наконец-то решил повзрослеть. Оставалось только надеяться, что еще не слишком поздно и они смогут насладиться отпущенным им временем.