о глупостях

Это происходит одним душным, жарким днём. Солнце печёт невыносимо, пот катится градом, вязкий и крупный, по вискам, за шиворот свободной футболки. Тату тянется за прозрачным пластиковым стаканом, в котором в холодном кофе тает лёд - руки влажнеют от мелкого конденсата, приятно покалывая. Вообще, он старается не держать то, что может испортить одним неловким движением часы работы, непосредственно на рабочем месте, но сегодня существовать без прохладительных напитков невыносимо, поэтому он старается следить за движением рук с особой тщательностью. Аран сидит неподалёку, с вязанием или какой-то вышивкой, Тату не видит, только подмечает краем глаза, как тот, наклонив голову, пыхтит от усердия, высунув кончик языка. Он не отвлекает от работы, лишь иногда бросает в его сторону мимолетные взгляды - то ли проверяет, закончил ли, то ли думает, можно ли отвлечь, спросив что-нибудь. Тату чувствует себя на удивление спокойным - все идёт если не хорошо, то намного, намного лучше, чем было раньше, и чужое присутствие, давившее в первый визит, сейчас производит обратный эффект. Кажется, это называется умиротворение - чужая близость приятна и нужна, необходима для работы, и от того, что Аран за его спиной, работается и правда легче. Он склоняется над деталью, собираясь припаять мелкий провод, когда Хой врывается в квартиру с напитками - Тату даже забыл, что они посылали его в ближайший уличный ларёк за новой порцией. Спокойствие прерывается, атмосфера незримо меняется - и ему кажется, что не в лучшую сторону, как это всегда бывало, а наоборот - разочарование окутывает неожиданно крепко, так, что он даже давится, и Аран сжимает его плечо, обеспокоенно заглядывая в лицо. Тату хмурится, мотает головой - порядок, и они садятся в скромный кружок, чтобы отдохнуть и немного поговорить. Хой рассказывает про мать, которая до сих пор живёт в храме и трудится на благо прихожан, Тату делает мысленную заметку - проведать её, ведь он действительно довольно долго не забегал в гости. Теперь, когда он живёт с кем-то, кто заботится о нем - в своеобразной манере, конечно, с небольшой придурью, оставшейся после жизни с золотой ложкой во рту, - и тем не менее, - и о ком приходится заботиться в ответ, некоторые вещи почему-то стали отходить на второй план. Сердце сжимается, ёкает гулко на этой мысли, в груди теплеет; Тату украдкой поглядывает на смеющегося Арана, который, скрестив ноги, сидит на подушках в одной из своих дизайнерских маек - тех остатков, которые ему удалось забрать себе. В майке он выглядит по-особенному привлекательно: может, во всем виновата изящная линия плеч, кажущаяся хрупкой и аккуратно, открытые острые ключицы, выглядывающие из глубокого ворота, а, может, играют воспоминания - не самые приятные, а о первой встрече, когда Аран был одет в подобие изрезанного листа бумаги, от которого его потом пришлось спасать - лживо и совсем не героически, для собственного спасения больше, чем для чужого успокоения. Он тогда так жался, будто действительно испугался, и Тату почему-то стало стыдно и - отчасти - лестно: на него ведь давно так открыто не полагались. Тату сглатывает, отводит взгляд в сторону, выгоняя дурные мысли - во всём виновата жара, не иначе, и в этот момент до него доносится обрывок разговора. -... Не понимаю, как ты с ним встречаешься! - восклицает Хой, едва ли не расплескивая свой чай по всей комнате. Судя по недовольным интонациям, которые столь редко проскальзывают в его тоне, он так и не смог привлечь его, Тату, внимание. Аран мотает головой, говорит: - Мы не встречаемся, - и утыкается губами в искусанную трубочку. - В каком смысле? - не понимает Хой, широко раскрыв глаза от удивления. - Тату не мой парень, - пожимает плечами Аран, и губы его плотно сжимаются, когда он повторяет: - Мы не встречаемся. Что-то протестующе отзывается внутри Тату на это тихое и твёрдое, сжимается от негодования и разочарования - почему они не..? Он сам до конца не понимает, что именно, потому что оспорить хочется сильно и нестерпимо, жгуче, как никогда не хотелось ни с кем, и это неожиданно пугает, так что Тату, снова забываясь, спрашивает быстрее, чем успевает прикусить язык: - Вы о чём? Будто не было этих двух предательств из-за его трусости, эгоизма и страха. Но, говорят, бог любит троицу, иначе влажный взгляд чужих глаз, пропитанный болезненным принятием, он оправдать не может. По лицу себя ударить на мгновение хочется гораздо больше, чем разуверить Арана в его утверждении. Аран быстро приходит в себя, улыбается ему легко и немного обиженно, словно за то, что тот не слушал, но Тату почему-то уверен: дело совсем не в этом. Аран всегда прощал ему слишком многое, даже откровенную грубость, поделенную на пополам с неуверенностью и недоверием. - Да так, - вместо этого слышит он в ответ, - о глупостях. - Но... - начинает Хой воодушевленно и ойкает, когда под столом Аран бьёт его по голому колену и одними глазами заставляет прерваться на полуслове. Иногда он действительно умеет быть серьёзным - и от этого осознания бросает в дрожь от предвкушения и восторга. Вот чёрт. Он действительно всё это время был настолько глуп? Тату хмыкает, нервно сжимая ткань футболки, переводит тему на что-то действительно незначительное, и ещё час они лениво переговариваются, потягивая свои напитки. Потом Хой, как обычно, встаёт, чтобы уйти, Аран поднимается следом и провожает его до двери, о чем-то эмоционально выговаривая, а Тату смотрит на его изящно сложенную фигурку и видит лишь одну невысказанную обиду. Иногда Тату действительно считает себя идиотом, и признавать это каждый раз, как дело доходит до чувств, тяжело. Тяжело, но не невозможно, и с каждым такой ситуацией становится на йоту легче. Он ждёт, когда Аран вернётся к столу, и спрашивает напрямую, пока тот не поинтересовался первым, почему он его дожидался, хотя обычно давно бы вернулся к своим схемам: - Мы не встречаемся? Аран замирает на секунду, морщит нос - опять же по старой привычке, - скрещивает руки на груди, будто защищаясь, и отвечает дрожащим голосом, который старается сделать твёрже и увереннее: - Нет. Тату вздыхает, прикрывает глаза, решаясь. Колебаться нельзя, особенно в такой щекотливой ситуации, поэтому да - он действительно решается. - А хотел бы? Это все ещё сложнее, чем конструировать бесполезные, чересчур сложные изобретения или бить профессионально обученных секьюрити криминального авторитета в надежде не сдохнуть от чужих кулаков или шальной пули. Губы у Арана начинают дрожать в ту же секунду, он отворачивается, обнимая себя за плечи - о, эти плечи, он думает о них сегодня непозволительно много, - долго молчит, так, что Тату становится неловко за свой вопрос и он уже хочет отшутиться, когда Аран смотрит ему в глаза и выдыхает: - Практически с самого начала. Спасибо, что заметил. С самого начала это когда я тебя обманул, притворившись тем, кем никогда не был, и украл самое дорогое, что у тебя было, или когда ты приказал Хоупу избить меня за это до кровавой пены, не оставив живого места? Конечно же, Тату не говорит этого вслух - не время и не место, Аран уже сделал слишком многое, чтобы Тату его больше не отталкивал, однако губы сами тянутся в улыбку, не совсем уместную, но по-дурацки счастливую. Аран возмущенно хмыкает, отыскивая пути побега - видимо, лимит смелости у него на сегодня исчерпан; Тату в любом случае не даёт ему исполнить задуманное, обрывая поток хаотичных, паникующих мыслей в красивой голове неуверенным: - Тогда сейчас... Ты согласишься быть моим парнем? Если хочешь, конечно. Это всё жара виновата, думает он смазано секундой позже, иначе никак не объяснить, почему на душе становится так радостно и спокойно от того, что Аран улыбается ярко до безумия и кивает. Вот теперь да, теперь все вдруг действительно обретает смысл, и Тату подзывает его к себе, неловким движением, раскрывая объятия, всё же задевает стакан, который проливается на стол и, наверняка, на часть его деталей. Но это уже не имеет значения. День сегодня оказывается особенно жарким.