свобода ломает клетки в лесной тишине

лед и пепел.

дым и север.

дом и ветер.

мы — реверс.

лидерство и инициатива никогда не были сильными сторонами нила. он даже не уверен в том, что это подлинно его качества. по мере взросления ему пришлось играть требуемую роль. другие нуждались в его сильном голосе — в голосе, который беззвучно душился в стенах отчего дома. но он стал вести за собой людей. вы можете себе представить? ведомый стал вести. это стало настолько обыденным, что теперь он с трудом различает границы. маска въелась слишком цепко и болезненно. это стало его частью. он — отныне неозвученный лидер. нил — мутная дымка ночного леса, дешевый табак, колючие пуловеры, прямой взгляд и груда притворства. и он, откровенно говоря, не понимает, влюблен ли по-настоящему, или это качество тоже прибилось по требованию. но по чьему? контроль и строгость отца сломали его понимание внутреннего «я». в свои семнадцать нил так и не научился ценить что-то всем сердцем. он так ни разу и не почувствовал, что хочет чего-то настолько, чтобы в нем разгорелась сила ломать несправедливость и обстоятельства. но он остывает, всматриваясь в узорную изморозь радужек глаз напротив. должно холодить. но спичка внутри зажигается, предвещая скорый пожар. нил сам не знает, как и когда это случилось. он провел всё лето за учебниками. он провел всю жизнь, не зная о существовании тодда андерсона. и всё было нормально. он был в порядке. до тех пор, пока они не стали соседями; до тех пор, пока не произошло первое соприкосновение — и крепость чуть влажной ладони тодда; до тех пор, пока нил не начал чувствовать острое желание быть физически близко на постоянной основе: садиться на одну скамейку в библиотеке, прижимаясь локтями, стоять рядом на улице во время уроков мистера китинга, наваливаться на него с объятиями после выигранного футбольного матча, хлопать по плечу, шутливо ерошить волосы, тыкать пальцами под ребра. и смотреть-смотреть-смотреть, одергиваясь, виня себя за излишне нежный взгляд.  так на друзей не смотрят. так о друзьях не думают. так нельзя. он мысленно прокручивает, как мантру: «традиция, честь, дисциплина, совершенство». он с зубным скрежетом вспоминает про хор в церкви, про курящую в слезах мать, про приемлемость. нил всегда был далек от этого. он как птица, заточенная в неволю. клетка давно приняла его очертания и стала сценой: люди смотрят на птицу за решеткой и не имеют возможности к ней прикоснуться. и нил поет, надломленно, но красиво. люди верят ему, принимают его показное счастье. ведь он — прирожденный актер, непревзойденный талант, юное дарование. ох, отец убьет его, если узнает. нил отбрасывает тонкое одеяло и поднимается, принимаясь тихо одеваться. он бросает мимолетный взгляд на спящего тодда, хочет протянуть руку и дотронуться до чужого лба, но лишь накидывает мантию и уходит, как в ночи, когда проводятся собрания. карман коричневых брюк жжет из-за спичечного коробка и пачки сигарет чарли, который привык хранить самые ценные вещи только у нила, ведь у него имеется титул «любимчик коменданта» (удивительно, что этому старому хрычу вообще может кто-то нравится из учеников). лесной предзимний воздух продувает. нил крупно дрожит, и облегченно выдыхает только в пещере. он оставляет фонарик на рыхлой земле, и зажимает сигарету меж зубов, отмерзшими пальцами зажигая её спичкой. дым стынет у потолка пещеры. к утру начнется снегопад. нил шумно сглатывает, силясь не заплакать. он здесь один, в густой тишине. это непрямое разрешение наконец быть самим собой. но ведь мальчики не плачут. мальчики не влюбляются в других мальчиков. нил затягивается слишком глубоко, слишком сильно — но всё ещё недостаточно, чтобы перекрыть молочно-миндальный запах тодда в легких. слышится странный шорох, от которого приходится резко дернуться, рефлексивно пытаясь потушить и выбросить недокуренную сигарету. но он замирает, замечая при слабом отблеске луны того, кто заходит в пещеру. о господь, дай ему сил пережить эту ночь. — что ты тут делаешь? — нил хмурит свои темные брови. — это я и собирался спросить у тебя. — нил жмурится, когда желтоватый свет от фонарика попадает ему прямо в лицо, — я пошел за тобой. у нила перехватывает дыхание, он не может открыть глаза и позволить себе встретиться с глазами напротив. с глазами, в которые он так влюблен. — тебе не обязательно было идти за мной. — он еле выговаривает, ощущая сухость во рту. сигарета медленно тлеет, пепел осыпается. — ты в порядке? его голос звучит мягко, мелодично, заботливо. — я не… — шумно выдыхает, плотно поджимая губы, и присаживается на один из множества холодных камней, — я не знаю… — это из-за отца? — тодд приземляется рядом с ним практически вплотную, и не думая отодвинуться. даже не стараясь, он хорош в невербальном общении. его присутствие ощущается и цепляется в зрительном поле, или скорее в чувствительной точке восприятия. тодд — как лишенная шероховатости поверхность, как сухие бордовые листья, как горячая кожа зимой, как успокаивающий шум тихого радио, как нежность в глуповатом обличии, вместе с этими полосатыми галстуками, темными жилетами и застывшими румянцами. он просто рядом — и это всё. — если бы мое настроение зависело от отца, то я бы на постоянной основе чувствовал себя паршиво. — нил хмыкает, поворачивая голову к нему и делая ещё тяжку, — у тебя из-за родителей разве не так же? из-за того, что в пещеру попадает крошечное лунное освещение, глаза тодда кажутся болотно-синими. и они заметно меняют фокус на рот нила, выдыхающий табачный дым.  нил протягивает руку, и андерсон, помедлив, молчаливо затягивается. и, боже милостливый, у него тянуче ноет в области живота, когда чужие губы случайно прижимаются к его пальцам. — спасибо. — нил отводит глаза, чтобы не зависнуть от расслабленной улыбки, — но мне, на самом-то деле, плевать на родителей. у нас это взаимно. я давно смирился с тем, что не смогу быть им интересен, как мой брат, или хоть как-нибудь вообще. — дерьмово. — следи за языком, перри. — тодд тихо посмеивается, копируя учительский тон и слегка толкая его всем телом, — но я могу сказать то же самое про твою ситуацию. — это я ещё мягко сказал. — шмыгает, — давай не будем про родителей. это угнетает. — а есть в этом мире то, что может не угнетать? — он хмыкает, совсем не нуждаясь в действительном ответе на этот вопрос, и сцепляет пальцы в замок на коленях, — о чем ты хочешь поговорить? — о чем угодно, тодд. просто говори. мне нравится тебя слушать. о, черт. нил морщится, туша сигарету о камень. — о, вот как. — лица не видно, но улыбка слышится в его голосе. — я имею в виду… у тебя успокаивающий голос. — перри прикусывает губу, смущаясь ещё больше. — я понял, нил. — весело фыркает, — мне приятно слышать. и, ну, знать. — нил наконец поворачивается к нему, — я ведь всегда стеснялся самого себя. и своего голоса в том числе. — о, я прекрасно помню, каким ты был при первой встрече. — расслабляется, прижимаясь плечом к нему ещё сильнее. — я стал более открытым благодаря урокам мистера китинга, — его глаза сверкают, освещая нила лучше, чем любой фонарь, огонь и солнце, — и… благодаря тебе тоже. ветер свистит за пределами пещеры — их укромного уголка. — благодаря мне? — почти неверяще переспрашивает. — ну конечно, нил. — в костях мгновенно оттепляет от его нежной интонации, — ты сам не понимаешь, как сильно вдохновляешь других. и ты веришь в меня, как никто другой. — но я… — ты дал мне поверить в мечту через свою собственную. — тодд… — я почувствовал, что могу быть значимым, понимаешь? я, — он указывает пальцем на себя, выглядя так, как будто готов расплакаться, — я, который никогда не мечтал и не пересекал черту обыкновенности. я вышел из тени, нил. потому что именно ты меня осветил. — не говори такие вещи. — он отворачивается, чувствуя, что центр его груди превращается в зияющую дыру. он не может дышать. и думать. и смотреть. — почему? — тодд звучит обиженно и надломленно, — разве это странно? — да, тодд! — он резко поднимается, — ты вообще не должен был приходить сюда! зачем ты пришел? чтобы издеваться надо мной? — что? — тодд следует за ним, пытаясь заглянуть в лицо. — ты должен был оставаться в комнате и спать дальше, тодд. я ушел именно от тебя. но какого черта ты приходишь и ломаешь меня изнутри? зачем ты говоришь такие вещи? — он всплескивает руками, задыхаясь в своих словах, — я не достоин этих слов! поэтому ты не можешь их говорить, ясно? я не могу противостоять даже собственному отцу. как я… как я могу… — нил… посмотри на меня, пожалуйста… внутренности жжет так, будто их вручную опаливают зажигалкой. нил не заметил, что начал плакать. его щеки горят: от слез и от несправедливости. — я ушел, чтобы справиться с этим. с самим собой. но я не могу, когда ты рядом. не могу, когда ты такой. мне больно, тодд. — о чем ты, нил? — его мягкость радужек заливается беспокойством, — прошу, скажи мне. — я ненавижу это. быть зависимым от отца. ненавижу, что боюсь завтрашнего дня. ненавижу, когда не могу быть честным. ненавижу. ненавижу. — он громко всхлипывает, — я хочу уехать отсюда. тодд прижимает его к себе. крепко, заботливо. он проводит теплой рукой по волосам нила, гладит его спину, позволяет плакаться в плечо. — всё будет хорошо, нил. ты поверишь мне, если я скажу, что ты справишься? ты всегда справлялся. — нет… тодд… — перри отчаянно цепляется за чужой свитер под теплой мантией, — это так неправильно… — что? — я… — нил пытается дышать глубже, — я не должен был… мне нужно было воспринимать тебя как друга. прости, тодд. прости, что я влюбился. я не должен был… он ощущает нежное прикосновение пальцев на своем подбородке. потом влажные и холодные губы тодда прикасаются к его рту. всё останавливается. превращается в пыль. исчезает, словно никогда не существовало. тодд прижимается сильнее, пытаясь неумело подвигать губами. медленно отстранившись, он заглядывает нилу в глаза. — ты поверишь мне, нил перри? — спрашивает со всей серьёзностью, но его голос дрожит. и нил, если честно, готов поверить любому его слову. — да. — поверишь, если скажу, что был влюблен в тебя с первой недели знакомства? поверишь, если скажу, что мечтал поцеловать тебя ещё до того, как появилось наше общество мертвых поэтов? поверишь, если скажу, что происходящее между нами — не неправильно? поверишь, если я скажу, что мы справимся? — нил прежде не видел его настолько уверенным и верящим в свои же слова, — я буду рядом. мы будем вместе. мы уедем после выпуска туда, где нас не найдут, где с нас не будут требовать, где мы сможем быть собой, не боясь. ты поверишь мне? — я уже верю, тодд. я поверю каждому твоему слову. только пожалуйста, никогда не переставай говорить. — нил обнимает его, получая крошечный поцелуй в висок. близость тодда успокаивает его. вот оно. нил нуждался в человеке, который сможет идти с ним рядом. не вести его, не быть ведомым. ему нужен был тот, кто выслушал бы его и утешил. кто смог бы удержать его. тот, с кем ему не нужно притворяться. тодд андерсон. ему нужен только тодд андерсон. его дом. ☆ недописанные стихи тодда, с поплывшими чернилами от толстоватого стержня ручки, сложены в небольшую стопку в углу постели. пальцы с особой бережливостью зарываются в волосы, что походят на широкие пшеничные поля, которые нил видел в детстве, когда ехал с отцом в одной машине, от скуки прислонившись лицом к стеклу и наблюдая за простором, сияющим под теплыми солнечными лучами. тодд невольно прикрывает глаза, выглядя так, будто всё существующее умиротворение собралось в его внутренностях. — покажи мне свои стихи. тодд переворачивается на бок, прижимаясь щекой к бедру нила. он выглядит по-домашнему расслабленным, словно только что выпил стакан теплого молока и вот-вот уснет. — только если ты прочтешь их вслух. — серьёзно? — да. я люблю твой голос. — ох… а я люблю твои волосы. — я знаю, нил. особенные, те самые нужные три слова очень тяжело произнести сейчас. даже когда они ощущаются правильно. почему-то нил не может сказать их. он боится спугнуть нечто, что сам себе не может представить. он обязательно произнесет их, когда они будут далеко отсюда. когда они будут сами по себе, но вдвоем. вместе. — и я знаю тоже, тодд. без слов. тодд волшебно улыбается, приподнимаясь со своей общежитской кровати и касаясь чужих губ своими. мягкость момента растекается по коже, вызывая мурашки вдоль загривка. ведь. любовь — люди. люди — поэзия. поэзия — свобода. свобода — любовь. вот такая простая замыкающая цепочка простых, но истинных вещей. они любят друг друга — и это их путь к свободе из ржавой клетки.