Костяшки его пальцев

Каждое воскресенье он надевает свою старую армейскую форму

и называет тебе поименно каждого мужчину, которого он убил.

Варсан Шайр — Old spice

часть 1. ...и все вдруг становится так хорошо, как только может быть, когда тебе слегка за двадцать, ты неизменно занимаешь верхние строчки в рейтинге лучших студентов МГУ, выигрываешь олимпиады, становишься лауреатом государственных стипендий, получаешь предложения тренироваться на чемпионаты мира и неизменно отказываешь, поэтому что это все абстракция, упражнение ради упражнения, а ты уже нащупал идею, которая — ты точно знаешь — выстрелит так, что на отечественном рынке у тебя не останется ни одного конкурента, и идея эта одновременно проста и грандиозна, лаконична и прекрасна, и — ты точно знаешь — никто не сможет додуматься до чего-то такого же простого и великолепного, а если и додумается, никогда не сможет воплотить, никто не сочетает в себе мозг и визионерство, как ты; ты еще не понимаешь, как будешь воплощать задуманное, но тебе слегка за двадцать и ты уверен, что порвешь всех конкурентов, зубами выгрызешь бюджеты, соберешь команду таких же молодых, голодных, жадных до инноваций, не заботящихся ни о чем, кроме изменения мира; а еще твой лучший друг только-только вернулся из армии, дослужил свою дурацкую срочку, и вы теперь совершенно точно навсегда вместе, и, наверное, ты все-таки заботишься о чем-то еще, кроме изменения мира, потому что от одной мысли об этом тебе становится не просто хорошо — ты чувствуешь себя неприлично, безобразно счастливым. Сережа повторяет про себя нараспев — лучший друг, лучший друг Олег, Олег, Олег, — и дело не в том, что он стесняется признавать, что они спят вместе, что они любовники; просто ничего важнее дружбы в их отношениях нет и не будет. Трахаться можно и не зная имени друг друга, как делают его однокурсники, трахаться можно тупо, грязно, сводя все до примитивной функции, чего-то приближенного к мастурбации, только о другого человека; а они с Олегом лучшие друзья, они знают друг друга так, как не знают никого, как их не знает никто. Они складываются вместе, как два кусочка паззла, раз — и завершена картинка, и не нужен больше никто. И они любовники, конечно, они любовники — зачем им кто-то еще? Сережа повторяет про себя нараспев — Олег, Олежа вернулся. — Оле-е-ежа, — тянет он, когда они лежат на диване, почти голые, мокрые от жары, разгоряченные после секса; диван узкий, они наваливаются друг на друга, пихаются, Сережина нога оказывается где-то у Олега под ухом. — Олежа. Вернулся, совсем вернулся. Так я скучал. Олег молчит, но это ничего — он всегда молчаливый, а в такие минуты особенно, и Сережа болтает за двоих. Олегу как будто иногда бывает трудно выражать эмоции, и даже не столько выражать, сколько признавать — но Сережа прекрасно понимает, что Олег чувствует, ему никаких слов не надо. Они же друзья. Лучшие друзья. — Думал, умру без тебя, — делится Сережа, чуть-чуть сдвигает ногу и проводит большим пальцем Олегу по шее. — Дождался. Теперь мы никогда не расстанемся, да, Олежа? Олег молчит или кивает — всегда бывает так. Но в это мгновение он вдруг прокашливается. — Насчет этого, Серый... — Что насчет этого? — говорит Сережа все таким же томным, тихим голосом, еще не понимая, что услышит дальше. — Что насчет этого, Олеж? И все вдруг становится так плохо, как только может быть, когда ты узнаешь, что твой лучший друг, любовник, парень, твое сердце, твоя душа — вот этот человек уже подписал контракт с армией и уезжает воевать куда-то на Ближний Восток, где разгорается гражданская война и куда конечно же вписывается ядерная сверхдержава с имперскими амбициями. Уезжает на пять лет, не может объяснить толком, зачем ему это, что значит деньги, какие к черту деньги, ты не заработаешь деньги здесь? Что значит — там у меня все нормально получалось? Что значит — позвали перед дембелем? Кому ты нахер там нужен, для чего? Чтобы убивать и умереть? Чтобы я тебя здесь хоронил? Все становится плохо — вот так. ...иногда кажется, что все немного улучшается — работы столько, что не всегда получается думать о сне и еде, и мысли об Олеге превращаются в нервный зуд где-то на краю сознания. Олег звонит, нерегулярно, иногда весь разговор занимает секунд тридцать, а потом Олег пишет — нам вообще телефоны нельзя, сам понимаешь, геолокация. Какая геолокация, орет Сережа, что у вас там происходит, в новостях ничего, везде пишут, что российские войска не участвуют напрямую в столкновениях, чем ты занимаешься, где ты? Нельзя, нельзя, нельзя телефоны, нельзя долго разговаривать, нельзя рассказывать ничего — все сыпется, нервные зудящие мысли наполняют так, что больше ни о чем думать не получается, зуд растекается из головы по телу, Сережа расчесывает руки до крови, Сережа царапает предплечья удачно подвернувшимся канцелярским ножом, думает — может, его ранили, а он молчит. Вот бы его ранили, как-нибудь несерьезно, без последствий, чтобы повалялся в госпитале, все понял и вернулся сюда. Сережа царапает себя глубже — ты желаешь Олегу, твоему Олегу, Олеже-Олеженьке-Волче-Волчик-родной, вот ему желаешь ранения? А что еще пожелать ему за то, что уехал на дурацкую, никому не нужную, несправедливую войну? Что он делает там? Олег присылает фото — песчаного цвета форма под горло, кепка, солнечные очки, почти не видно лица, за спиной руины, Сережа не понимает, это что-то историческое или... что там делала армия? Разрушала? Освобождала? Олег пропадает на две недели, даже в сеть не выходит, а потом объявляется и сразу — запиши голосовое. Сережа звонит, сигнал не проходит, звонит еще раз. Какое еще голосовое, где ты, что с тобой? Олег пишет, не могу говорить, Серый, связь ни к черту, и писать тоже не могу долго, нельзя, запиши пожалуйста голосовое, что угодно. Сережа от злости зачитывает ему какой-то случайный авансовый отчет из почты с комментариями юристов, Олег спустя пару часов пишет — так скучаю по тебе, Серый. И сразу следом — будь осторожен, ладно? Они созваниваются через неделю, Сережа тщетно пытается узнать, что случилось, пытается за помехами уловить изменения в голосе, оговорку, шум, любую подсказку — не получается. В конце разговора Олег снова говорит — будь осторожен. Ты это к чему, почти рычит Сережа, это ты воюешь, это тебе нужно быть осторожнее, что со мной случится? Поскользнусь на мокром полу и сломаю шею? Не говори так, одергивает его Олег, просто будь осторожен, ладно? И повторяет-повторяет в конце каждого разговора, и Сережа каждый раз сбрасывает звонок и давится слезами, а ведь раньше было проще, раньше без этого дурацкого осторожничанья он держался. Олег приезжает в увольнительную, называет ее коротким словом увал. У него теперь в речи куча коротких непонятных слов, и разговаривает он мало, отрывисто — а Сережа раньше называл его молчаливым. Они встречаются на вокзале, Сережа обнимает его, виснет на шее, наплевав на все — Олег загорелый, худой, в кольце рук явственно прощупываются ребра. Как ты, спрашивает Сережа, не размыкая объятий. Олег улыбается так, как не улыбался никогда, говорит — лучше всех. Позже, когда они оказываются раздетыми, Сережа изучает тело Олега, тыкает пальцами под выступающие кости — вас там не кормят? Это пиздец, Олег, ты как скелет. Да бегать много приходится, оправдывается Олег, вот и высох. Какой высох, упрямо повторяет Сережа, посмотри на себя в зеркало. Скелет. Продолжает изучать тело, трогает ссадины, царапины, шрамы — это что, ранение? А это? Почему не сказал? Почему, твою мать, не сказал? Да какое ранение, Серый, так, слегка царапнуло, это я вообще об камень ссадил, совсем недавно, вот и не зажило еще. Где тебя царапнуло? Олег, еще раз — везде пишут, что вы там только инструктируете и поддерживаете, что на самом деле происходит? Сереж, успокойся, все в порядке, ну боевые действия, бывает постреливают, но мы правда не лезем никуда, у нас до сих пор ни одного двухсотого. Двухсотого? Это еще что значит? Ты можешь говорить нормально, Олег? Потом они почти не разговаривают; Олег высыпается, они гуляют по городу, Сережа снова болтает за двоих, быстро, нервно, и чувствует, что Олег молчит по-другому, раньше он не считал нужным что-то добавлять, а сейчас как будто не слышит, и поэтому болтовня тоже ощущается не так. Сережа вытаскивает Олега в ресторан, ему кажется, что по Олегу сразу понятно, что он вернулся с войны и через неделю вернется на войну, что Олег не вписывается в картинку, как будто вырезали фигуру с одной фотографии и вставили в другую, не подумав, что нужно подкорректировать цветокоррекцию. Они много занимаются сексом, засыпают в обнимку на одной кровати, канул в небытие узкий диван, на котором невозможно устроиться двум молодым мужчинам, но Сережа все равно подкатывается ночью к Олегу, закидывает на него руки и ноги. Спать нормально не получается — Сережа все ждет, что Олег будет видеть кошмары, дергаться и стонать во сне, придется будить его, успокаивать, что-то делать; но Олег спит крепко, а Сережа мучается, часами лежа без сна, и потом днем изводится от приступов сонного оцепения. В последний день Олегова увала они валяются на кровати, Сережа снова трогает неровную, загрубевшую кожу, проминает пальцами шрамы — сейчас я закрою ладонью, и как будто нет ничего. Сейчас он со мной, и все это заживает потихоньку, все становится как прежде, а уедет — и появятся новые шрамы, а я ничего не смогу с этим сделать. Как будто я могу своим присутствием остановить распад тела, но не могу убедить в этом Олега. Изнутри поднимается злая, черная волна. — Вот бы ты вернулся насовсем, Олежа, — сладко говорит Сережа. — Не начинай. — Что не начинай? — Вот это. — Что — вот это? Случается громкая, безобразная ссора, Сережа все сильнее и сильнее повышает голос, и наконец начинает орать, живи они в старой однушке, уже соседи долбили бы в трубы; Олег пытается что-то отвечать, а потом замолкает и только отводит взгляд, когда Сережа трясет его за плечо, кричит — объясни нормально, ты сам нихрена не понимаешь, зачем туда возвращаешься, а хочешь, чтобы понял я? Олег бормочет что-то про контракт, что нельзя просто так не вернуться, а когда Сережа уже почти выдыхается, говорит тихо — да ты не поймешь. Сережа садится на пол, разглядывает Олега — вот так никогда не смотрел, чтобы снизу вверх, чтобы на отдалении, чтобы как на незнакомца. Огрубевшая кожа, мелко дрожащие руки, взгляд куда-то в сторону. — Иди ты нахуй, Олег, — громко и четко говорит Сережа. Олег два часа курит на улице, Сережа валяется в кровати, сминает ногами простынь. Слезы то и дело подступают к глазам, Сережа чувствует, как краснеет лицо и тяжелеют веки, давит срывающиеся всхлипы — ну и пусть уходит, пусть ночует где хочет, завтра заберет вещи и исчезнет, а я сделаю вид, что сплю и не слышу. Олег возвращается, не включая свет, ложится на край кровати, почти сразу начинает дышать неглубоко и ровно, Сережа до утра вслушивается, пытается понять — на самом деле заснул или просто притворяется? С утра, конечно, встают оба, Олег собирает вещи по всей квартире, Сережа сердито жарит яичницу, думает — рисовать кетчупом сердечко на хлебе, как обычно, или нет? Говорит про себя, иди ты нахуй, Олег, и оставляет, как есть. Олег к яичнице почти не прикасается, смотрит куда-то вдаль. — Серый, если ты не хочешь... — глухо начинает он. — Что не хочешь? — перебивает Сережа. — ...провожать меня, то не надо, все в порядке, правда. — С чего ты взял, что я не хочу? На вокзал едут молча, Сережа все еще злится, даже на эскалаторе не лезет подержаться за руку. В самом начале перрона Олег поворачивается к Сереже — он уже в камуфляже, за спиной огромный рюкзак, так и тянет подергать за лямки. — Серый, ну не дуйся. — Я не дуюсь. — Представляешь, каково мне уезжать с мыслью, что мы напоследок с тобой разругались? А кто в этом виноват, думает Сережа. Обхватывает Олега за шею, шепчет: — Я не дуюсь, но ты дурак все равно. Даже не надейся, что это наша с тобой последняя ссора. Вернешься — я тебе все скажу. Олег ухмыляется. — Будешь ждать, значит? — Что еще за тупой вопрос? Олег приезжает в увал-увольнение еще раз, еще раз, еще раз — иногда Сереже важно говорить с Олегом на одном языке, а иногда его начинает тошнить от всех этих слов и он постоянно переспрашивает. Что значит — Гимнаста затрехсотили? Что значит — четверке тогда даже точки не выдали? Ему кажется, что все эти слова придуманы, чтобы прикрыть происходящее, чтобы не так страшно было произносить, что кто-то ранен, убит, что вы стреляете по людям, что вы убиваете людей. Ему кажется, что там, вдали от него, Олег ломается, каждый раз к нему возвращается немного другой человек, и если в первый приезд надлом было видно, то сейчас Олег научился его прятать, и Сережа не понимает, насколько все плохо. Олег переходит на нормальный язык быстро и просто, только иногда сбивается; Олег крепко спит, не дергается от резких звуков, Сережа на всякий случай читал про ПТСР, но Олег выглядит вполне обычным, может быть, он действительно только инструктирует местные войска? На второй приезд он замечает на бедре Олега вытянутые бордовые пятна, с фалангу пальца каждое. На ощупь они гладкие и кажутся горячее остальной кожи. — Что это? — спрашивает Сережа. Олег накрывает руку Сережи своей ладонью, мягко отводит в сторону, смотрит на пятна так, как будто видит их в первый раз. — Дурацкая история, на самом деле. На полигоне отрабатывали броски гранат, но есть люди с руками из жопы, которые даже в нужную сторону замахнуться не могут. Вот и рвануло рядом. — Рядом с тобой разорвалась граната? — после долгой паузы говорит Сережа. — То есть ты мог... — Не мог, Серый, ты чего, — обрывает его Олег. — Граната учебная была, кто рукожопам настоящую доверит. Это мне еще не повезло. Они ссорятся перед каждым отъездом Олега и мирятся каждый раз прямо на перроне; однажды его забирает на машине какой-то сослуживец, и примирительно целоваться приходится в подъезде. Сережа говорит — вот бы ты навсегда вернулся, а Олег отвечает — не начинай, и дальше раскручивается. Сначала Сереже кажется, что он действительно сможет добиться какого-то ответа, потом — что без этого их расставание будет неполным, что обещание высказать все в следующий раз точно заставит Олега вернуться. Они все так же нерегулярно созваниваются, иногда Олег пропадает на одну-две недели, всегда это происходит неожиданно, Сережа каждый раз гадает — их действительно не предупреждают об отправке в зону без связи, или Олег просто не хочет говорить? Когда Олег пропадает вот так в первый раз, Сережа снова берется за канцелярский нож, потом еще раз; потом находит психиатра, ему выписывают феназепам, и он пьет его не нормальными курсами, а начинает на третий-четвертый день без связи и бросает, когда Олег появляется. Он уверен, что таблетки не помогают, что он просто привык к этим внезапным исчезновениям, и нужно что-то большее, чтобы теперь выбить его из равновесия — что большее, давай, скажи это прямо, издевается голосок внутри, тебя выбьет из колеи, если ты однажды примешь звонок от Олега и услышишь незнакомый голос? Как-то раз Олег пропадает почти на месяц, не появляется в сети, в новостях ничего не пишут; Сережа увеличивает дозу бензозепама вдвое, не выдерживая вечерней тишины опенспейса, отправляется бродить по городу, вглядывается в прохожих — кто из них так же, как и Олег, не вписывается в картинку? В метро садится напротив мужчины в зеркальных очках и яркой дутой куртке. На коленях у мужчины пятнистый зеленый рюкзак, на ногах — песочные берцы. Сережа разглядывает его руки, обувь, старается не смотреть в лицо, но все равно не сдерживается и из-за очков не понимает — тот спит или так же смотрит в ответ. Сережа все ждет, что мужчина пошевелится, подойдет, спросит, какого хрена ты пялишься, что тебе нужно; но мужчина не спрашивает, и Сережа представляет, что напротив него сидит Олег, так же недвижимо, не замечает Сережу, не замечает ничего. Олег наконец звонит, долго извиняется, мы в такой деревне сидели, Сереж, ты и представить себе не можешь, весь месяц тупо на полу спали, даже прикрыться было нечем, и главное — скучища, хоть бы пострелял кто, я о тебе каждую минуту думал, только так и спасался, скажи что-нибудь, не молчи, знаю, я виноват, я дурак; Сережа не хочет кричать и возмущаться, как обычно, он хочет обнять Олега и никуда не отпускать. Как будто в компенсацию за потерянный месяц они теперь разговаривают каждый день, иногда по полчаса, иногда меньше; что, решили проблему с геолокацией, спрашивает как-то Сережа, и Олег смеется, отвечает — да начальство меняется, и всем насрать на телефоны, да и на геолокацию тоже насрать, мы же в Латакии сидим, а не где-нибудь на игиловской территории под кустом. Нормальные люди телефоны на базе не запрещают. Сережа гуглит — Латакия, Хмеймим, российские войска в Сирии, читает новости и альтернативные взгляды на происходящее. Кое-где пишут, что российские войска действительно не участвуют в столкновениях, а в горячие точки отправляют официально несуществующие ЧВК. При этом в армии есть погибшие и раненые — как, если они не участвуют? Олег возвращается — уже не худой и загорелый, а поджарый и как будто обуглившийся, и глаза у него теперь не просто голубые, а прозрачные с мутной взвесью на дне, как застоявшаяся вода. Приезжает сразу к квартире, Сережа сам переехал в нее всего два месяца назад, и раньше вещи Олега валялись вперемешку с Сережиными, а теперь им выделена комната с видом на Фонтанку. Олег не обращает внимания на роскошь нового жилья, прямо на пороге подхватывает Сережу на руки и целует его долго-долго, пока у них обоих не начинает кружиться голова. — Ты спать наверное хочешь, — выдыхает Сережа между поцелуями. — Я на две жизни вперед наспался. — Тогда обедать. Что заказать? — В поезде поел. Олег гладко выбритый, с непривычки выглядит странно — последние несколько лет он отращивал бороду. Сережа одной рукой цепляется за его шею, другой гладит по щекам, под подбородком, не удержавшись, чешет за ухом. — Тогда в душ вали. — Тоже в поезде был, Серый, ну ты чего. — Это не душ. Я тебя после поездного душа в свою кровать не пущу. Олег шепчет — можем и без кровати обойтись, чего я в твоей кровати не видел, я к тебе приехал, а не к кровати. Сережа крепче обхватывает бедрами бока Олега, так, чтобы самому стало больно. Он думает, что если Олег начнет ломаться совсем необратимо, если станет страшным, чужим, жестоким человеком, то вот так, в сексе, это проявится быстрее всего; но Олег нежный, такой нежный, что у Сережи перехватывает дыхание, и ему кажется, что он вот-вот задохнется от любви, он отпихивает Олега, ворчит: — Ну хватит лизаться, поставь меня уже на пол и в душ, я серьезно. Олег смеется, но слушается, моется быстро и выходит из душа зачем-то одетым — только куртку и берцы снял, а майку и штаны оставил. Сережа хочет возмутиться, но Олег быстро обнимает его и снова целует так сладко, что начинают подгибаться ноги, никаких мыслей не остается в голове, и только когда они уже оба на кровати, и Олег томительно-медленно растягивает Сережу пальцами, не спуская с колен, Сережа прижимается щекой к жесткой ткани, говорит: — Форма грязная, фу. — Ты чего, Серый, перед увалом все стираются, — шепчет Олег и тут же замедляется. — Неприятно? Переодеться? — Оставайся, — выдыхает Сережа, сам двигается на пальцах вверх-вниз, твердый член трется об одежду, это почти больно, почти неприятно, и Сережу размазывает от мысли, что это он сам, он сам с собой делает, это не Олег. После секса Олег все-таки переодевается в домашнее, даже засыпает одетым — в старой выстиранной майке и Сережиных пижамных штанах. Чего ты кутаешься, говорит Сережа на следующий вечер, весна на дворе, тепло же; Серый, говорит Олег, у нас там сейчас под сорок, вот это — тепло, а у тебя от реки холодом тянет. Сережа выкручивает на максимум отопление, воздух в квартире тут же становится сухим и тяжелым, приходится еще и увлажнитель покупать. Олег как будто не замечает его стараний, ходит в майке и штанах круглые сутки, даже в постели не снимает; Сережа не подстерегает его специально, просто как-то заскакивает в ванную за расческой, а Олег там вытирается после душа, спиной стоит к двери — и замирает. Услышал шаги. С плеч на пол льется вода, стекает по бедрам, черные волоски облепили голени. От шеи до коленей Олег бледный, почти как в детстве, и кожа на спине такая же нежная, как будто ему снова восемнадцать. Сережа подходит, проводит рукой сверху вниз, не трогает по-настоящему — страшно сделать еще шаг. Нежную кожу крест-накрест пересекают два шрама, вспухшие, шириной с пару пальцев каждый, тянутся от плеч до поясницы. Сережа все-таки прикасается, и действительно, под ладонь они ложатся полностью. Неровные, как будто пульсирующие изнутри — бугорки, вмятины, затвердевшие волдыри. — Что это, Олеж? — говорит Сережа. Олег молчит долго-долго, а потом улыбается — Сережа слышит это в его голосе. — Чепуха, Серый. Просто царапины, ничего серьезного. Чепуха так чепуха. Сережа обнимает Олега со спины, переплетает на груди пальцы. Пусть царапины, пусть трехсотые и прочий его птичий язык, пусть не звонит неделями, что угодно, господи, что угодно, только пусть возвращается. ....а потом — проходит еще год или чуть больше — наступает окончание очередного Олегова увала, и Сережа уже привычно говорит: — Вот бы ты навсегда вернулся, Олеж, — и ему даже ссориться не хочется, хочется взять Олега за руку и не отпускать никуда, он много думает в свободное время — что я могу сделать, чтобы помочь ему? как защитить его? Ответа не находится, остается только жить свою обычную жизнь и всегда какой-то частью сознания думать о том, что прямо сейчас на теле Олега могут расцветать новые шрамы, что прямо сейчас он на войне. Сережа ни с кем этим не делится, сказать, что ты спишь с мужиком, иногда оказывается проще, чем потом добавить, что этот мужик сейчас воюет в Сирии; Сережа ни с кем этим не делится, ему кажется, что Олег становится каким-то грязным маленьким секретом, а он должен быть Олегом, его родным Олеженькой, его любимым Волче, и от таких мыслей его начинает мутить, как от душного воздуха, как от избытка алкоголя, как после бестолкового рабочего дня. — Вот бы ты навсегда вернулся, Олеж, — повторяет Сережа, и Олег не говорит привычно не начинай, Серый, не надо; Олег улыбается очень светло и ясно, притягивает Сережу ближе. — Насчет этого, Серый. — Что насчет этого? Олег отвечает, потом повторяет, и повторяет снова, Сережа его заставляет. Сережа уточняет — у тебя же еще больше года оставалось? Да, я досрочно завершил. А так можно было? Можно, неустойка конечно пиздец, но у меня были сбережения. Почему, Олеж, почему сейчас? Да просто устал, Серый, скучно, опасно, никаких перспектив, не знаю, чего я все эти годы ждал. И у тебя есть планы, что делать дальше? Олег рассказывает про планы, ничего особенного, но можно вот так, так и так, а многие пацаны еще вот по такому профилю идут... Сережа слушает, кивает, а в голове крутится безостановочно — Олег вернулся, Олежа вернулся, Олежа-Олеженька-Волче-Волчик-родной, насовсем, насовсем, насовсем. И все вдруг становится хорошо, как было раньше, как было много лет назад. Так хорошо. часть 2. Иногда Сережу охватывает беспричинная тревога — эхо тех дней, когда все остальные чувства ложились тонкими, едва различимыми мазками на плотную канву непрекращающегося страха. Если дать себе несколько минут отдыха, можно найти причину тревоги — какая-нибудь незавершенная задача лезет из глубин памяти, или брошенное всколь слово заставило подозревать за ним второй, третий, четвертый смысл, запустило фоновые процессы, которые Сережа иногда иронично называет “акулингом”, имея в виду выражение “акула бизнеса” — его назвали так однажды в какой-то государственной газете, Сережа долго смеялся. Улови иронию, улови скрытую недоброжелательность, сопоставь инсайды с рынка с бегающими глазами одного из инвесторов, рукопожатие с двойным значением, молчание совета директоров с тройным подтекстом, разгляди картину целиком, продумай стратегию наперед, защити свое детище, восстань и убей первым. Иногда на это есть время — десять минут покоя, чтобы раскрутить неизвестно откуда взявшуюся тревогу до реальных сигналов. Иногда нет. Код нравится Сереже гораздо больше, чем социальные взаимодействия. — Половина девятого, Серый. Олег на работе всегда в черном, меняется только стиль. Сегодня он в “походном” — брюки карго и высокие берцы. Тренировал охрану. У начальника службы безопасности несколько заместителей, и обязанности у них прописаны одинаковые, но вроде бы только Олег регулярно участвует в практических занятиях. Сережа на мгновение переводит взгляд на окно — небо темное, беззвездное, стекло расплывается от влаги. Кажется, недавно был дождь. — И близко не половина девятого, уже светло бы было. Максимум часа четыре. Олег делает шаг вперед, прижимается бедром к краю стола. — Половина девятого вечера. Совсем заработался? Нет, вообще нет — он может заработаться до половины девятого утра, и это будет очень плохо, потом несколько дней не получится нормально спать, он засиживался так раньше, до возвращения Олега, он знает, к чему это приводит; но половина девятого? В чем проблема? Время детское. — Мне осталось пару штук проверить. Дай полтора часа, ладно? — Серый, нет. Завтра самолет в семь утра, тебе вставать в пять. “DT Day”, забыл? Возможно, он действительно заработался — ему казалось, что “DT Day” будет не раньше следующей недели. Но Олег говорит про самолет, и начинает всплывать в памяти — точно, конец сентября, и в ноушенах было что-то про поездку, он даже набрасывал тезисы… Хорошо, что готовиться особо не надо. Так, представительство. Напомнить о своем существовании перед грядущим обновлением. Может быть, поэтому он и забыл. Может, отсюда и тревога. — Тогда сорок минут. — Серый. — Сорок минут не повлияют на качество сна. — Еще как повлияют. Ты когда делал перерыв? — Перерывы влияют на качество работы. — Понятно. Давай так — ты пятнадцать минут пьешь со мной чай, и если через пятнадцать минут не начинаешь клевать носом, то работаешь сколько нужно. Хоть до половины седьмого, и сразу потом в аэропорт. Начну с ним препираться — и сорок необходимых мне минут растянутся до бесконечности, мрачно думает Сережа. Он хочет взять с собой телефон, чтобы хотя бы за чаем освежить в памяти тезисы для выступления, но Олег мягко прикасается к его предплечью. — Без гаджетов. — Я скину тебе статью с критикой идеи цифрового детокса, — ворчит Сережа, но оставляет телефон. Понятно — Олег хочет показать, что он на самом деле устал и держится только на рабочей волне, а во время перерыва растеряет всю свою бодрость. Иногда так и бывает, но не в половину же девятого вечера. Олег разливает чай в маленькие стеклянные чашечки, и запах расползается по комнате. У него таких чашечек целая коллекция — что-то покупал сам, одну пару из цветного стекла дарил Сережа, еще одну, с металлическим резным основанием и плоскими блюдцами в таком же стиле, привез кто-то из приятелей. Кажется, они оттуда — Сережа не уточняет, просто не любит их, хотя и не показывает этого, но Олег с его сверхъестественной деликатностью чувствует эту неприязнь, и никогда не использует их для совместных чаепитий. — Пусть немного остынет, — говорит Олег, переключает внимание на огромный кусок пирога, слишком большой для одного и в самый раз для двоих; Сережа, опустив подбородок на руку, наблюдает, как Олег одним движением ножа разделяет пирог ровно пополам и перекладывает куски на блюдца. — Сам делал? Олег едва заметно улыбается. — Увы. У меня сегодня времени только на чай Без гаджетов мысли Сережи текут в странном направлении — он гадает, успел ли Олег пообедать или ограничился круассаном, с которым Сережа видел его с утра за рулем, и стоит спросить, наверное, хотя это Олег обычно проверяет, не забыл ли Сережа позавтракать, пообедать и поужинать, а Олег не забывает таких вещей, и может быть, иногда бы Сереже хотелось, чтобы он был менее собранным… — Хочешь, где-нибудь поедим по дороге? — Давай лучше сразу домой. Чай не остыл, но Сережа все равно делает глоток. Запах приятный, а вкус еще лучше — что-то прохладное, и кисловатое, и немного горечи, кажется, мята? Когда у них больше времени, Олег не просто приносит ему уже заварившийся чай, а смешивает травы прямо при нем, рассказывает про каждую щепотку, что это такое и как повлияет на вкус и запах, а Сережа нарочно старается не разбираться в деталях, потому что тогда пропадет магия. И вообще, лучшая часть таких чаепитий — это лежать на диване и наблюдать за Олегом, за уверенными движениями его загорелых, широких ладоней, как удивительно аккуратно он подхватывает сухие листья кончиками пальцев, иногда сразу перетирает их, превращает в пыль парой движений, и тогда Сережа может думать только о том, какие у него красивые, аккуратно подпиленные и вычищенные со всех сторон ногти, какие у него длинные пальцы, как трогательно выглядят редкие черные волоски на фалангах. Сереже нравится прикасаться к рукам Олега просто так, даже не намекая на продолжение. А с намеком — нравится еще больше. — Серый. — Ммм? — Ты клюешь носом. Сережа хочет возмутиться, но понимает, что незаметно для себя сполз вниз по дивану и начал задремывать. Опять Олег оказался прав. Сердиться не получается. — Думаю, что у тебя красивые пальцы, — невпопад говорит Сережа. Олег протягивает Сереже руку, вынуждая его тянуться вперед, подниматься с дивана, одно быстрое движение — и Сережа уже в объятиях Олега. Тот легко целует Сережу в уголок рта, ерошит ему волосы. — Поехали. *** Дорогу до дома Сережа почти не запоминает. Он до конца приходит в себя в спальне, когда на нем из одежды только белье и пижамные штаны. Кажется, это осознанное действие — расслабиться на сто процентов и довериться другому человеку вот так, полностью, чтобы даже не соображать, куда вы идете и что он с тобой делает. — Спокойной ночи, — говорит Олег, поправляет одеяло. Он до сих пор почему-то одет, и Сережа цепляется за рукав его толстовки. — А ты? — У меня еще пара дел осталась. — Нет, — говорит Сережа. Это, в конце концов, нечестно. — Полежи со мной. Олег тяжело вздыхает, но ложится прямо поверх одеяла, обнимает Сережу со спины — так, как ему нравится больше всего, чтобы чувствовать чужое тело, и рука прижималась поперек груди. Ему бы сейчас крепко и сладко заснуть, но вдруг в голову приходит какая-то мысль про конференцию, и он начинает ее излагать, скорее для себя, чем для Олега, а потом перескакивает на совсем другую тему, и останавливается, только когда чувствует, что давящая на грудь рука расслабляется. — Тяжелый день? — спрашивает он вполголоса. Олег за его спиной ворочается, прижимается ближе. — Ммм. Вырубаюсь, прости. — Так ты устал, — шепчет Сережа, поглаживая горячую ладонь на груди, и Олег слабо шевелит пальцами, откликаясь на прикосновение. — Спи, спи. Он засыпает сам так же быстро, как до этого пришел в себя, и уже в полузабытьи думает — а как вообще расслабляются другие люди? Вот эти восемь миллиардов людей — что они вообще знают о крепком и безмятежном сне, если никогда не засыпали в объятиях Олега, убаюканные его ровным дыханием и теплом его тела? *** Вылет в семь, вставать в пять, Сережа просыпается в четыре — сна ни в одном глазу. Олег под одеялом, уже в домашней одежде — переоделся, значит, когда Сережа уже спал, может быть, доделывал какие-то свои дела. А сам ругается на Сережу за недостаточный сон. Когда Сережа остается на ночь в башне, Олег, как правило, тоже не уезжает — ночует в гостевой спальне в жилой зоне пентхауса. В спальнях камер нет, но есть в остальных комнатах. Сережа иногда смотрит ночные записи, проверяет, не засиживается ли Олег до утра с телефоном на кухне. Иногда его настигает бессонница, но сам он никогда не признается — проще так, чуть-чуть последить. Но сегодня они дома, а дома такой фокус не провернуть — камеры только по периметру квартиры и в кабинете, там, куда скорее всего полезет вероятный взломщик. В личных пространствах соблюдается приватность. А Сережа, может, не отказался бы посмотреть записи из спальни. За час все равно нормально не уснуть, и Сережа отправляется в душ. Он делает воду слишком горячей, стоит неподвижно, пока не начинают гореть плечи. Тревога задремала где-то глубоко в груди и сейчас просыпается вместе с Сережей, раскручивает чешуйчатые кольца, выползает наружу, давит в горле. Сережа опускает воду так, чтобы жар переполз на бедра, вглядывается в помутневшие от пара стенки душевой — еще немного, и покажется отражение. Сережа скорее угадывает, чем видит по-настоящему — широкие костистые плечи, явно выдающиеся ключицы, одна чуть выше другой (еще в средних классах сломал и зажило черт-те как, иногда казалось, что до сих пор можно надавить чуть сильнее, до щелчка, и встанет на место), бледная безволосая грудь, неровная кожа под пальцами… И сразу в мыслях — Олег, Олег, обнимает сзади, опускает голову на плечо и проводит рукой по ключицам, по груди, по ребрам, спускается ниже. Сережа ловит прикосновения воображаемого Олега, вместе с ним гладит мягкий пока член, без настойчивости, скорее проверяет — хочется или нет? Самолет этот скоро… Если Олег еще спит, лягу обратно и подремлю до будильника, думает Сережа, наскоро вытирает мокрые волосы и выходит в спальню обнаженным, оставив в ванной и полотенце, и белье. А Олег, разумеется, уже проснулся — листает что-то в телефоне, мгновенно поднимает взгляд на Сережу и вдруг хмурится. — Доброе утро, — Сережа замирает в паре шагов от кровати. — Доброе. Серый, прости, что сразу с вопросами, но это срочно. Кажется… — он делает паузу, недостаточную для того, чтобы Сережа успел испугаться как следует, — ты где-то потерял штаны. Сережа смотрит секунды две, наверное, но Олег сохраняет все такое же серьезное выражение лица и начинает хохотать только вслед за Сережей, не перестает улыбаться даже тогда, когда Сережа откидывает одеяло и забирается к нему на колени. Они целуются не спеша, как будто никуда не надо торопиться, как будто весь день впереди принадлежит только им. Сережа прижимается к Олегу ближе, и ответ на вопрос из душа однозначный — хочется, Олега ему хочется всегда. Кожа на внутренней стороне бедер нежная, и елозить по пижамным штанам самую малость неприятно, но у них почти всегда бывает так — Олег не раздевается до последнего, и Сережа заводится уже только от собственной уязвимости, от того, какой он перед Олегом открытый, и как нужно прижиматься к нему сильнее, чтобы почувствовать его тело, согреться от его тепла. Постарайся как следует, Сережа, говорит он сам себе; представляет, как Олег повторяет ему это, шепчет еле слышно на ухо, и от возбуждения начинают дрожать ноги. — Не хочешь как следует подготовиться к выступлению? Еще времени полно, — говорит настоящий Олег. Издевается. — Я как раз готовлюсь. Сережа сползает ниже, спихивает одеяло куда-то на пол и, прежде чем потянуть за резинку вниз, прижимается щекой к почти твердому члену. — Я готовлюсь, — повторяет он. — Спросит меня какой-нибудь блогер, будет ли новое обновление сосать так же, как и предыдущее, а я ему скажу — все наши обновления улучшают пользовательский опыт и отшлифованы до последней скобки. Зато вот я, прямо этим утром… — Ты лучше обновления, — говорит Олег. Он прикасается к вискам, заводит за ухо выбившуюся прядку и легкими движениями, как будто нанося краску, спускается ниже — скула, линия подбородка, контур губ. Сережа прикусывает скользнувшие на мгновение в рот пальцы, смеется. — Это звучит ужасно. — Это правда. — Еще бы я был хуже моего же обновления. Сереже так хорошо, что это не имеет почти ничего общего с сексом, это что-то, далекое от телесного — можно было бы сказать, что так чувствуют себя нерожденные дети в материнской утробе. Утро, свежий прохладный воздух в их общей спальне, пахнущее чистотой белье и сохранившийся с вечера отголосок парфюма на запястьях Олега, капли воды на плечах Сережи, влажные волосы, липнущие к шее, горячая кожа, быстро твердеющий под руками член, собственное желание, кажущееся таким естественным, как будто ничего другого и нельзя сейчас чувствовать — в это мгновение все соединяется, становится неделимым, становится частью Сережи, и он ощущает себя почти всемогущим. Олег тихий в постели, всегда тихий, иногда у него сбивается дыхание, иногда он ругается сквозь зубы, иногда коротко о чем-то просит и очень редко стонет, как будто не хочет показывать, что ему может быть слишком хорошо. Временами Сережа уступает, позволяет ему вести, удерживать контроль, он сам тогда шумный, громкий, отпускает себя, наслаждается; но сейчас другое настроение, ему хочется почувствовать себя всемогущим без “почти”, и он прижимает ноги Олега всем телом, сжимает его бедра, давит руками сильнее — сегодня никаких нежностей на полчаса, да и времени на это нет, до самолета всего ничего. — Сереж, — говорит Олег. Сережа берет его член в рот почти целиком, до ладони, и тут же, не давая себе времени выдохнуть, убирает руку и опускается ниже, так, что на глазах выступают слезы. — Сереж, — повторяет Олег совсем тихо. Сережа поднимает голову, выпускает член изо рта и сразу насаживается снова — но за это мгновение успевает поймать взгляд Олега. Смотри, какой я, как у меня распухли губы, покраснели щеки и размазался взгляд, как по твоему члену стекает моя слюна, смешанная со смазкой, как я могу принять тебя целиком, я учился этому с тобой, я делаю так только с тобой, я так тебя хочу, что мне наплевать, успеет ли достаточно расслабиться горло и не треснут ли уголки губ, и не буду ли я выглядеть нелепо, перепачканный слюнями, слезами и спермой, я так тебя хочу, я сделаю для тебя что угодно. И вот оно — Сережа снова двигается вверх и вниз, вжимается в лобок, почти давится, Олег издает сдавленный звук, больше похожий на хмыканье или неодобрительный вздох, Сережа опускается вниз еще раз, еще быстрее, еще сильнее — и на этот раз Олег не удерживается, Сережа чувствует, как под пальцами трясутся бедра, и Олег долго, на выдохе стонет. Если заставить его сейчас говорить — голос у него будет ломаться и дрожать. Сережа стонет вместе с ним, хотя вырвавшийся возглас больше походит на всхлип. Ему так хорошо, что не получается думать о собственном возбуждении и о том, что он захочет потом. Вот оно, вот оно, вот оно. *** …но тревога возвращается с первым стаканом кофе и никак не хочет отступать — ни по дороге в аэропорт, хотя за окном ливень, а Сереже нравится нестись по пустому утреннему шоссе, когда стекла заливает водой и тяжелый ночной туман расползается от дорожных огней, лучше утра и представить нельзя; ни в самолете, где ему наконец-то удается освежить в памяти тезисы, и там нет ни одного слова, которого Сережа где-то уже не говорил, так что должно пройти нормально, в конце будет короткий блок вопросов-ответов, но там все обычно модерируется, тоже без сюрпризов; ни на самой конференции, где Сережа так и не может до конца включиться в происходящее, потому что тревога, проклятая тревога, стоило взять с собой Олега, хотя летать на такие короткие конференции — не его работа, он и к более длительным поездкам может не присоединяться, он, в конце концов, зам начальника СБ, а не телохранитель, но Сережа каждый раз говорит — если у тебя нет срочных дел, и Олег каждый раз отвечает — ничего такого, с чем я не справлюсь на удаленке. Он думает про Олега, даже когда приходит время его выступления, представляет, что рассказывает о проделанной за прошедший год работе и о грядущем обновлении не толпе техноблогеров, владельцам айти-стартапов на три человека и людям, которые не пропускают ни одно мероприятие со словом “конференция” в названии; он рассказывает о развитии “Вместе” Олегу, только ему одному, Олег кивает головой после каждого тезиса, поднимает брови, когда Сережа задает риторические вопросы, и улыбается, когда Сережа шутит. Он выступает блестяще, зал в конце аплодирует, Сережа настраивается так же уверенно держаться в сессии вопросов-ответов, но его приглашают покинуть сцену, жмут руку, благодарят. — Почему без вопросов от зала? — умудряется влезть Сережа в нескончаемый поток реплик со всех сторон, и какой-то молодой парень в смарт-кэжуале и с бейджем, небрежно прицепленным к поясу, здесь весь стафф такой, немного расслабленный, очень собранный, умеренно неформальный — этот парень быстро говорит ему: — Так запрос с вашей стороны, Сергей Викторович. Сережа набирает Залину из пиара, как только садится в самолет, не дожидаясь взлета. Она снимает трубку через два гудка, и все это время — чуть больше секунды — Сережа чувствует себя так, как будто ему кишки вытягивают через горло. Если бы два гудка превратились в три, черт его знает, что бы стало с проклятой, мучившей еще с вечера тревогой. — Почему отменили Q&A? — спрашивает Сережа, пропуская приветствие. Залина такая же, как он — когда нужно, говорит только по существу. — Новости с утра читал? Сережа раз в сутки получает дайджест новостей от Марго и два раза в неделю — рассылку от ассистента, но, разумеется, под настроение скроллит ленту. Сегодня с утра не успел — все мысли были о конференции. — Нет. — Я скину тебе ссылку. Напрямую с нами не связано, мы только упоминаемся, но контекст прямо… очень плохой. По ссылке от Залины — известный новостной портал. Материал свежий, вышел утром, как раз Сережа садился в самолет. Заголовок начинается со слова “Головорезы”, а первый же абзац поясняет, что речь пойдет совсем не об игре слов. Залина до сих пор на связи. — Дай угадаю, — говорит Сережа. — К нам залили фото? — Цитирую —в общий доступ попало только одно из сотен видео, которыми наемники обмениваются в закрытых группах “Вместе”. Именно поэтому участники расправы не слишком стараются скрывать свои лица. Видео с казнями предполагаемых террористов становятся своеобразным трофеем.И несколько упоминаний закрытых групп дальше. Прочитай. Вопросы точно появятся. — Через полчаса созвон с юристами, — говорит Сережа. Вот, оказывается, к чему тревога. *** К Залине присоединяется Артур из юристов, он всегда включается в подобные кейсы, а кейс, разумеется, не первый — иногда “Вместе” упоминают походя, иногда цепляют словно невзначай, иногда топят прицельно, и каждый раз нужно не ошибиться при выборе стратегии поведения. Артур говорит мало — он вроде бы сейчас где-то восточнее, у них другой часовой пояс и он, наверное, только проснулся или как раз собирался спать. Зато Залина вдруг начинает отвечать быстро и нервно, пускается в рассуждение о похожих историях Фейсбука, уходит совсем куда-то в абстракцию, и Сережа не выдерживает, говорит — у тебя все ок? — Какой ок, Сергей, ты видел вообще видео? — она звучит так, как будто вот-вот сорвется на визг. — Это же пиздец, меня чуть не вывернуло. Видео как видео. Террористы выкладывали в сеть массовые казни заложников, а Залину волнует запись одного убийства? Он так и отвечает, и она морщится. — Иногда я смотрю на тебя и думаю — даже на человека похож. А сейчас вот не думаю. Но — успокаивается. Включается в разговор с Артуром, Сереже остается их выслушать и принять решение. Основное направление ответа понятно — “Вместе” за свободное распространение информации, у нас нет инструментов для цензуры и премодерации контента, мы не собираемся их вводить из-за злоупотреблений — вопрос в формулировках. Залина с Артуром бьются за какое-то слово, а у Сережи начинает навязчиво крутиться — ты видел вообще видео, Сергей? Неестественно высокий голос Залины скребет голову изнутри. Он видел, он посмотрел один раз, ему хватило, хотя можно было обойтись и без этого — в статье лаконично и безжалостно описано происходящее, четкие формулировки наложились на оборванный видеоряд — лежащего на земле, использует саперную лопатку, позируют на фоне забора. На канале портала видео залито с цензурой, и о том, что происходит с человеком, можно догадаться лишь в общих чертах — детали в текстовом сопровождении. Цензура сделана второпях, кое-где размытие скрывает и лица людей вокруг. Но звук остался нетронутым — сквозь шумы и помехи от дешевого микрофона все равно можно различить отдельные фразы, обращения, мат через слово, нервный смех, треск пламени. Видео заканчивается врезкой — помогите нам найти этих людей. Одного журналисты уже опознали, с других не смогли получить четкого изображения для поиска по базам данных. Помогите нам найти остальных. Вспомните своих знакомых, своих дальних родственников, своих бывших — или нынешних — коллег. Какой бред. Как будто родственники и друзья этих людей читают оппозиционный новостной портал. Это ведь вполне определенный контингент. Очень ограниченный. — А почему мы вообще должны выражать свою позицию по этому вопросу? — говорит Сережа, и Залина с Артуром замолкают на середине фразы. — Отмолчаться — не лучшая тактика, — почти без паузы отвечает Залина. — Я не предлагаю отмалчиваться. Я говорю, что в ситуации, когда было совершено и записано на видео преступление, почему-то появляется вопрос к платформе, на которой его разместили. К провайдеру были вопросы? К производителю телефона, на который велась съемка? — Ну нормально, кстати, — через пару секунд отвечает Артур. Не нормально — единственно верный вариант. Еще можно будет добавить, что внесудебные расправы над пленными не возникли с созданием “Вместе”, что расширение возможностей для распространения информации подразумевает, что информация будет распространяться самая разная, и единственный шанс это предотвратить, да и то не самый надежный — вернуться в каменный век… Нет, чушь, не надо ничего добавлять, принципы “Вместе” общеизвестны, Сережа озвучивал их десятки раз, и его тошнит от мысли, что придется сделать это снова — вот так, оправдываясь, как будто все вдруг поняли, каким гнилым продуктом они пользовались, как будто Сережа в самом деле пытается исподтишка навязать обществу сомнительную с точки зрения морали и ценностей историю, извините, я понимаю, что сам спровоцировал этих людей, но код как-то написался, не удалять же его, да и очень хочется денег. Никаких дополнительных комментариев, говорит Сережа, никаких публичных заявлений, если будет запрос от органов — отработаем стандартно, и на этих словах Артур хмыкает. — Сам же понимаешь, что не будет. Были бы это действительно просто наемники — может быть, кто-нибудь зашевелился. А так… А так — нам меньше мороки, прерывает его Сережа. Артур с Залиной приходят к выводу, что вряд ли вообще этот абзац раскрутится до полноценного инфоповода, а те, кто выступают за повсеместную цензуру, выступают за нее всегда, с ними даже разговаривать не стоит. Сережа больше не встревает, кивает, соглашается — да, как я и сказал, никаких дополнительных комментариев, никаких отдельных телодвижений, ничего. Готовый ответ на вопрос прогонит пару раз и оставит болтаться где-то в памяти, не растеряется, если вдруг спросят. А до этого — не забивать голову, не углубляться в тему, не перечитывать статью, не пересматривать видео. *** … он, конечно, пересматривает — всего один раз, находит оригинал без цензуры, во “Вместе” уже десятки перезаливов. Он находит и источник, закрытую группу с почти пятью тысячами участников, но там уже нет ничего, стена удалена полностью, вычищены все медиа, закрыты и обезличены аккаунты админов. Еще сутки назад в группе было на тысячу человек больше — полетели отписки сразу после статьи. Тут ведь не все наемники, при такой аудитории большая часть — просто дрочеры на жесткие видео. Прорываются через модерацию, такие везде пролезут. Но те, кто снимал — на шесть тысяч человек выложили такое? С кое-как закрытыми лицами, без измененных голосов? Или выкладывали давно, когда в группе действительно были только свои, коллеги? Тогда что — годами спокойно жили, не интересуясь судьбой трофея? Спросить бы любого из них — о чем ты думал? Он пересматривает видео, говорит сам себе, что больше к нему не вернется, возвращается в Питер, возвращается в башню, возвращается к компьютеру — конференция была на полдня, а он еще и уехал сразу после своего блока, нечего там было делать, не с кем общаться, работы полно — и между строчками кода, между сообщениями от техлидов, между спорами о том, не уходят ли они в оверинженеринг последние пару дней, между плотными блоками рабочей рутины почему-то то и дело всплывает увиденное, как будто его задело все-таки, как будто это же пиздец. Всплывают образы, и не картинками — отдельными словами, строчками текста, как ему пересказали, так он и запомнил — саперная лопатка, получается не сразу, валяется рядом на земле, позируют. А из самого видео только одно застряло в памяти — первая секунда, когда объектив еще не опустился к лежащему на земле человеку, оператор зацепляет горизонт, захватывает занесенный уже для удара лом или кувалду, не разобрать точно, и говорит — так будет с каждым террористом. Они считали, что наказывают террориста, а в статье написано, что погиб обычный гражданский. Или ничего они не считали, прекрасно знали, кого казнят — или записали убитого в террористы за какую-нибудь ерунду? В половину девятого Сережа понимает, что не видел Олега с самого утра. Наваливается вдруг чудовищная усталость, такая, что ни о каком коде и речи не идет — дойти бы до машины. “Ты на работе еще?”— пишет Сережа Олегу. Вообще они редко уезжают по отдельности, не предупредив друг друга — хотя задачи у них разные, объем работы несопоставимый, и Олегу ждать Сережу в недели кранчей — значит, лишить себя сна совсем, он же приезжает в башню спозаранку, ему нужно нормально ложиться, а не под утро. Олег читает сразу, но не отвечает пару минут. “Да, — пишет наконец. — Зайти?” Сережа лайкает сообщение. Олег открывает дверь почти через полчаса. Все это время Сережа думал — подключиться к камерам, посмотреть, чем он занят? Хотя в половину девятого он может заниматься только документами. Или какой-нибудь поздний разговор с провинившимся сотрудником. Или внеурочный обход. — Извини, что долго, — говорит Олег от порога. — День непростой. Он останавливается у входа, складывает руки на груди. Прекрати, хочет сказать Сережа, не надо оправдываться передо мной, не говори ничего, ты же не на ковре у начальника, пусть я формально и твой руководитель, но мы с тобой вместе всю жизнь, мы работаем вот так несколько лет, неужели сейчас мы снова вернемся к разговорам про субординацию? — У меня тоже, — вместо этого отвечает Сережа. — Поехали? И они едут домой, спускаются вместе на лифте в молчании, потому что устали за день оба. Олег по привычке пытается выйти первым, задевает плечом Сережу и тот вздрагивает — задумался, чуть ли не задремывать стоя стал, не ожидал прикосновения. — Прости, — говорит Олег. Больше не трогает — понимает, что у Сережи сложное настроение. Открывает заднюю дверь машины, включает какой-то ненавязчивый лоуфай, ведет ровно, плавно тормозя на светофорах. Дома Сережа раздевается сам, кидает вещи на пол кое-как, не знает, о чем попросить Олега — хочется прижаться к горячей груди, как обычно, хочется уснуть в тепле и покое, как всегда. — Я минут через десять приду, ладно? — говорит Олег в спальне. Сережа кивает. Десять минут превращаются в двадцать, в полчаса, Сережа прислушивается к тишине за дверями, пытается различить голос, шаги, звонок телефона, вибрацию сообщений. Засыпает медленно и тяжело, думает — нет, о таком я Олега не стал бы просить, точно бы не стал. Как можно такое произнести? часть 3. Встреча с Залиной на следующий день по графику — обсуждают коммуникацию по грядущему обновлению, определяются, к кому пойдут на интервью. Иногда и встреч не требуется, Залина скидывает отобранных персонажей с краткими комментариями, Сережа при необходимости задает вопросы, окает одного-двух из десятка финалистов, дальше уже работает Залина. Но тут она пишет, что зайдет лично, присылает блогеров за полчаса. А там среди понятных персонажей — десять миллионов на Ютубе, семь миллионов на Ютубе, два миллиона во “Вместе”, имена на слуху, Сережа давно перестал стесняться того, что он создатель главной российской соцсетки и к кому попало не ходит — среди всех этих вдруг оказывается какой-то абсолютный ноунейм с блогом в ЖЖ про путешествия. И что он планирует делать? Тур по достопримечательностям Лахты? Может, Залина ошиблась? Нет, не тот у нее уровень, чтобы косячить по мелочам. Сережа даже не гуглит персонажа, ждет полчаса и, как только Залина подходит к столу, спрашивает в первую очередь: — Что за Константин из ЖЖ? — Константина, — говорит Залина, — я бы хотела обсудить без переписок. Она садится рядом, называет фамилию — и, когда Сережа не реагирует, быстро произносит: — Главная наша ЧВК. Можно было и не уточнять, конечно. Во вчерашнем расследовании они упоминались. Там особенно и гадать было не нужно — в хэде той, закрытой группы админы не постеснялись обозначить себя прямо. — Так. И? — Вот он — их журналист. Пару лет как начал называть себя военкором, но до этого ездил с ними по всему миру, типа этнографические заметки. Сейчас в десяток изданий пишет про горячие точки. — Так, — еще раз говорит Сережа, уже прекрасно понимая, к чему все идет. — И когда он захотел интервью? — Четыре дня назад. За три дня до расследования. А группу почистили уже постфактум, спустя несколько часов после публикации. Значит, он знал — а админы группы с сотнями видео, где запечатлены военные преступления, не знали. Или это просто совпадение, но чтобы поверить в него, надо быть совсем дурачком. — И какой формат он вообще хочет? Интервью, монолог, короткий комментарий? — Хочет пообщаться с тобой лично и согласовать формат. — Нет. — Естественно, нет. Залина придвигается ближе. — Ты должен быть в курсе, что интерес есть. Запомни его лицо, если столкнетесь где-нибудь на публике — комментариев не давай, наедине с ним не оставайся, всегда держи в голове возможность диктофона. — СБ перекинь. — Уже. Но и ты не расслабляйся. И имей в виду, что могут зайти с другими лицами, этот-то известный, про его аффилированность будет на первой странице любого поисковика. — Учту. А есть вообще понимание, насколько он настойчивый? — Как и все они. С крыши по окнам полезть не должен, но… Что за “но”, что Залина мнется? Сережа кивает, мол, рассказывай, раз начала. — Это не в тему, так, штришок к портрету. И пруфов никаких нет, история скорее из разряда common knowledge. В общем, пару лет назад он работал еще с двумя журналистами в ЦАР. Они поехали на сюжет, по дороге наткнулись на засаду, машину расстреляли из РПГ. Ну и… сам понимаешь. Из тех, кто поехал, не выжил никто. — А этот? Сошел по дороге? — Он за день до этого подхватил какую-то местную лихорадку. — Повезло. — Повезло, — соглашается Залина. — Те журналисты знаешь почему с ним поехали? Потому что писали… сам понимаешь, про кого. Друзья потом нашли материалы, когда наследство разбирали. Они хотели посмотреть, что у этих за интерес на африканских рудниках. А наш Константин якобы нашел им проводника. — Повезло, — повторяет Сережа. Интересно, эти двое, когда поехали на сюжет без него, без человека, которого они исподтишка пытались раскрутить на эксклюзив, неужели не понимали ничего? А этот — как организовал? Сам договаривался с какими-то местными бандитами, проявил инициативу, или просто получил время и место, куда нужно было заманить расследователей? Как он вообще работал с ними, зная, что они под него копают — и что он должен привести их к гибели? А может быть, действительно совпадение. В таком виде история не укладывается в голове. Когда Залина уходит, Сережа возвращается к работе. Нет, говорит он себе время от времени, когда тревога становится настолько невыносимой, что начинают трястись руки, и хочется перевернуть монитор, швырнуть клавиатуру в стену, а может быть, разломать ее на части; он хрустит суставами, вытягивает ладони перед собой, убеждаясь, что невыносимая дрожь только кажется, что он контролирует каждое свое движение, контролирует себя; нет, повторяет он себе, ты не полезешь читать статьи про этого человека, ты не будешь проверять его соцсети, ты не воспользуешься своим расширенным контролем над “Вместе”, чтобы выцепить крохи информации, которые никому не нужны и ничего тебе не дадут. Ты не будешь читать новости, ты не будешь листать ленту, ты не будешь пересматривать видео. Зачем, если стоит закрыть глаза — и каждая сцена всплывает в памяти так ясно, как будто на стол перед тобой положили покадровую распечатку. Каждая сцена. Каждое лицо. И все же спустя несколько часов он разрешает себе самую малость — заходит на свою страницу во “Вместе”. У него, естественно, закрыты личные сообщения для всех, кто не добавлен в друзья, а заявки в друзья каждый день прилетают сотнями, и многие из этих сотен потом спамят в комментариях, чтобы их добавили. Сережа так предполагает — естественно, у него в комментариях расширенный спам-фильтр. Он заходит в неразобранные заявки, открывает поиск по имени. Он находит страничку Константина в заявках, поданных четыре дня назад. Одновременно с запросом пресс-службе. На что он надеялся? Понятно же, что Сережа не общается в соцсетях непонятно с кем. Может быть, он активничал в комментариях? Но поиск по уведомлениям за последнюю неделю ничего не дает. Константин подал заявку и на этом остановился. Не стал проявлять настойчивость. Да уж, с непонятной радостью думает Сережа. По окнам этот не полезет. Что бы я сделал на его месте — если исключить, что ему не наплевать и он не постучался по двум самым очевидным каналам для проформы? Постарался бы пересечься лично — но я не селеба с ежедневными выездами и красными дорожками. Я из башни-то вылезаю не каждый день. Постарался бы найти общих знакомых и зайти через них. “Ты на работе еще?” — пишет Сережа Олегу. Они опять целый день провели порознь — и хотя рабочие обязанности Олега не подразумевают регулярного пересечения с гендиректором, он все равно заходит хотя бы пару раз за день — спросить, как дела, предложить пообедать вместе, показать какое-нибудь смешное видео с животными — как будто личные сообщения не существуют. А если в запаре и не может выбраться — хотя бы пишет. Или Сережа пишет. Это, в конце концов, не игра в одни ворота. И вот Сережа пишет — ты на работе еще? На часах снова поздний вечер, в здании остались только ночные смены технического персонала и совы, которые предпочитают спать до полудня и кодить до трех утра. Для самых погруженных в работу есть даже спальные мешки в зонах отдыха. Может быть, в одном из таких сейчас дремлет Олег. Хотя зачем ему спальный мешок? Весь месяц тупо на полу спали, даже прикрыться было нечем — всплывает в памяти, и Сережа говорит нет, нет-нет-нет-нет, не замечая, что бормочет вслух, что сжимает кулаки так крепко, что становится больно. Лезет же всякое — неуместное, ненужное, давно забытое. — Домой хочешь? — спрашивает Олег с порога. Сережа отвечает — слушай, я посмотрел тут кое-что и теперь не могу выкинуть это из головы, мне плохо второй день. Нет, не так. Он отвечает — как сотрудник моей СБ, предположи, как этот человек может выйти со мной на контакт? Нет, он отвечает — как думаешь, кто из моего близкого окружения может знать его? — Очень хочу, — говорит Сережа. Они вновь спускаются в лифте в молчании, едут домой в стерильной, неестественной тишине, которую не делает менее нормальной тихо играющая музыка; тишина подавляет все, и Сережа даже опускает окно, ставит локоть на стекло, ветер мгновенно вцепляется в правую половину лица злыми мелкими иглами. Сережа ждет, что Олег попросит поднять окно — у них нормальный кондишен, Олег не любит ездить с открытыми окнами, на дворе не лето; но Олег молчит, и Сережа слушает, как свист ветра, шум города, рев двигателя и расслабляющий лоуфай в динамиках размываются, затихают, подчиняются оглушительной тишине. Уже дома, уже в кровати, уже засыпая, Сережа набирает Олега, потому что звукоизоляция у них хорошая, если он где-нибудь на кухне, не докричаться; набирает, слушает гудки, извещающие, что абонент сейчас разговаривает. Воображает, как обходит квартиру, стараясь ступать тише, босые пятки скользят по натертому до скрипа полу, и квартира будет казаться неживой, как и всегда ночью, а Олег вынырнет откуда-нибудь из-за угла совершенно неслышно, и каким он будет тогда? Он представляет Олега в песчаного цвета форме, как на тех, старых фотографиях, которые он никогда не пересматривает и пару раз порывался удалить из глубин переписки, но не смог, не хватило духу; он представляет Олега с ножом, представляет его залитым кровью, и только когда понимает, что ужене представляет ,снова говорит нет-нет-нет-нет, бьет себя раскрытой ладонью по лбу, хочет закричать — но сдерживается. — От тебя пропущенный, — говорит Олег через две минуты. Он так и не переоделся в домашнее, только пиджак снял. — Не мог до тебя дозвониться. — Позвонили срочно, работа. Что случилось? — Останься со мной, — говорит Сережа. Ему обычно не нужно просить об этом, но вчера Олег ушел, Олег принял за него решение, и теперь, чтобы все стало как раньше, Сереже нужно просто сказать. — У меня еще звонок, — говорит Олег. — Неважно. Останься. Если дело действительно срочное, он настоит на своем — но Олег не настаивает, а переодевается молча и ложится за Сережей, привычным движением прижимает его к груди. — Нормально? — спрашивает вполголоса. Сережа кивает. Они не спрашивают обычно такие вещи, понимают друг друга без слов. …а еще — Сережа понимает, когда Олег засыпает, не просто расслабляется, а засыпает на самом деле. Сам он старается дышать спокойно, хотя и понимает, что вряд ли сможет обмануть Олега, но у него все равно временами случается бессонница, а последние несколько дней были тяжелыми. Почему не спишь? Бессонница. Зачем встал? Нужно в туалет. Он даже проводит нужное время в туалете, нажимает на кнопку смыва — хотя из ванной в спальню не доносится ни звука. Зачем потянулся за телефоном к изголовью, когда уже залезал под одеяло? Захотел проверить время. Зачем взял не свой телефон? Перепутал. У Олега есть и вход по отпечатку пальца, и фейс-айди, но он использует старый-добрый пароль из восьми цифр. Сережа пару раз посмеялся над этим, Олег сначала посмеялся за компанию, а потом сказал — слушай, Серый, так меньше шансов, что телефон разблокируют против моей воли. Фейс-айди — это вообще пиздец с точки зрения безопасности, телефон к лицу поднеси — и привет. Господи, Олег, да кто полезет в твой телефон против твоей воли, спросил тогда Сережа, это было еще время, когда он задавал дурацкие вопросы, когда не понимал все без слов; тебе поименный список или так, примерно очертить горизонты, ответил Олег, и Сережа замолчал, не захотел думать о том, что Олег в самом деле предоставит ему список имен. Поэтому телефон Олега запаролен кодом. Сережа, естественно, его знает. Сначала он смотрит список последних вызовов — как маленькая необязательная ступенька к тому, что важно на самом деле, ради чего он рискует; смотрит, вслушивается в ровное дыхание Олега, готовится выронить телефон из рук, если он пошевелится, сонным голосом пробормотать что-то — перепутал в полусне, обычное дело, полез смотреть время, разблокировал на автомате. В вызовах за вечер — несколько входящих с неподписанных номеров, все исходящие на непонятные контакты —Памир218, Манас+961, ДраконСПБ, какие-то инициалы. Можно запомнить, можно пробить. Он открывает “Вместе”, заходит в личные сообщения. Переписок у Олега гораздо меньше, чем звонков, и листать далеко не приходится. Нужный разговор — в верхней части экрана. Сережа открывает его, сначала не может понять, почему диалог такой короткий и кажется оборванным, а потом лезет в настройки и видит — включено автоудаление сообщений через двадцать четыре часа. Что было в удаленных — не сможет узнать даже он. Константин пишет Олегу в полдень: “Приветствую! Есть подвижки?” Олег отвечает почти два часа спустя: “В работе” Константин реагирует сразу: “Ты давай, поднажми. Инфоповоды нужно отрабатывать, пока горячо” Олег оставляет это сообщение без ответа. Константин пишет спустя три часа: “В твоих же интересах не тянуть ;)” Олег читает, снова молчит. Сережа кладет телефон на место. Он почти уверен, что Олег все поймет, когда проснется, что его выдаст неправильное расположение телефона, не в том порядке закрытые приложения, пятна от вспотевших пальцев. Ему снится видео с казнью предполагаемого террориста, только во сне он наблюдает за ней не с экрана, а на расстоянии пары шагов; лица тех, кого в расследовании позднее назовут головорезами, размазаны, а голоса искажены, они двигаются медленно, как будто на старой, зажеванной пленке, и Сережа может остановить их, вытащить жертву из-под растянутых, ненатуральных ударов, но он не делает ничего, только смотрит в глаза умирающему человеку, потому что ему остается делать, кроме как молча наблюдать за уже свершившимся и повторяющимся, повторяющимся, бесконечно повторяющимся в его голове кошмаром? *** И в третий раз Сережа пишет "Ты на работе?", хочет добавить "еще", чтобы трижды повторенное подряд сообщение стало совсем абсурдным, но сейчас середина рабочего дня, третий час, Олег в это время иногда уезжает по делам или отправляется на тренировочный полигон куда-то западнее от Лахты, но во второй половине дня он всегда возвращается, и уместнее было бы спросить "Ты уже на работе?" "Подъезжаю, буду через пять минут. Что случилось?"

"Забери меня на обед"

"Ок. Подняться к тебе?"

"Не надо, подожди внизу"

У топ-менеджеров выделенная секция парковки, на которую попасть можно только по пропуску; в это время дня тут никого, половина парковочных мест свободна, теплый приглушенный свет заливает проходы, неестественно громко звучит гул вытяжки. Олег ждет его у машины с сигаретой, затягивается, не разжимая губ, пепел летит вниз, на колеса; увидев Сережу, он поднимает руку в приветствии, бросает окурок на землю и затирает ногой. — Не рано для обеда? Сережа пожимает плечами — он еще и не завтракал толком, так, выпил кофе и схватил батончик из автомата. Он садится в машину вперед Олега, на переднее сиденье, сдвигает его так, чтобы едва-едва помещались ноги, чтобы не получилось привычно сползти назад. Олег замечает его маневры, но ничего не говорит. — Куда хочешь? Сережа хочет сидеть в тишине на переднем сиденье олеговой машины, ковырять бездумно крышку бардачка, иногда вылезать, чтобы размять плечи — в машине у него мгновенно все затекает, хотя казалось бы — есть навык часами сидеть скрючившись за компьютером. Он хочет, чтобы Олег так же молча сидел рядом, никому не звонил, никому не писал, ни о чем не спрашивал. Он говорит — хочу в парк, и давай в Мак по дороге, типа пикник. Мака по дороге не оказывается, они берут бургеры в ларьке у центрального паркового входа, а потом снова садятся в машину, Олег поворачивает на съезд к дальней части, говорит — на заднем сиденье толстовка в пакете, переоденься. И это имеет смысл, потому что без кепки и толстовки наверняка пара человек захочет автограф. Какой бред, иногда думает Сережа, я программист, как вообще так получилось, что меня могут узнать на улице и попросить автограф или совместное фото? Еще пока Олег разворачивается у входа, Сережа утыкается в телефон, делает занятое лицо. — Перед обновлением нужно заниматься обновлением, а у меня в приоритетных тасках какая-то ерунда. Вот бы медийным лицом “Вместе” был кто-то еще. Он вечно так жалуется, ничего необычного. — Ммм, — говорит Олег, не поворачивая головы. — Что там у тебя? — Выбираю, к кому пойти на интервью. Все какие-то уроды. Он скроллит ленту совершенно естественно, задерживается на каждом кандидате из Залининого письма на пару секунд; он не уверен, что Олег скосил взгляд на экран именно тогда, когда Сережа разглядывал Константина и ссылку на его ЖЖ. Он может только рассчитывать на это. Давай, Олеж. Удобный момент. — Это официальная обратная связь от “Вместе”? Сережа не выдерживает, поворачивает голову и успевает поймать улыбку на лице Олега. — Официальная обратная связь будет от пиар-службы, а это личная позиция генерального директора. — Не иди ни к кому. — Пиар тогда повесится. — Ну вот, обновишь команду естественным образом. Они смеются вдвоем. Олег паркуется как можно ближе к тропинке, ведущей к холму, с которого можно будет увидеть башню, Финский залив, водный горизонт, встречающийся с небом. Трава еще темная и влажная от осенней росы, ветер дует от залива и приносит с собой холод, Сережа засовывает руки в карманы толстовки — в одну секунду нормально, а потом сразу кажется, что уже зима на пороге. Они не задерживаются на вершине, где с лавочек открывается вид на воду — летом там хорошо, а сейчас холоднее, чем на пляже — спускаются ниже, к подножию холма, и оказываются защищены от залива и от пронизывающего морского ветра. У Олега куртка совсем легкая — он надел ее вместо пиджака и стал похож не на телохранителя, а на бандита средней руки — брюки для серьезных разговоров, куртка для нормальных дел. Когда на вершине холма налетает ветер, Сережа замечает, как Олег на мгновение морщится. — Хочешь, поедим в машине, — спохватывается Сережа уже внизу, там, где раскрошившиеся бетонные ступени заканчиваются и начинается плотно утоптанная песчаная дорожка, отделяющая холм от редких деревьев, которые когда-нибудь превратятся в крохотный лес. Олег качает головой. — Нет уж, пикник так пикник. Давай только место найдем не на ветру, а то ты на самом деле ни на какое интервью не пойдешь. Они останавливаются в глубине будущего леса, там, где воздух кажется почти теплым, а на лавочках нет влажной пленки. Когда лес станет настоящим, кроны сомкнутся над головами, будут дрожать от ветра, сочиться по утрам влагой и рассеивать солнечные лучи на тоненькие слабые блики. Но сейчас они садятся и чувствуют, как налетевший с залива холод потихоньку отступает. — И главное, Залина меня пытается пропихнуть на интервью, такое, знаешь, про меня, а не про обновление, — говорит Сережа с набитым ртом. Делает еще одну попытку. — Набрала мне каких-то светских хроникеров. Не прямо светских, конечно, но ты понимаешь. Они вообще осознают, что я через слово буду заикаться, если начнется про личную жизнь? Разорятся на монтаже. — Напиши, что монтажер с тебя, если так переживаешь за их бюджет. — Ты что, никто не согласится. Будут потом распускать слухи, что я намонтировал себе комплиментарку. — Ну и намонтируй. Пусть завидуют все, кому не хватило наглости. Редкие люди проходят по соседним тропинкам, неосознанно сторонятся друг друга. Между деревьями резвится маленькая кудрявая собачка — ее хозяева сидят в паре десятков метров, кидают ей мяч, но собачка наслаждается процессом — схватив мяч, она отбегает в сторону, начинает кружиться по траве, гавкает, не разжимая зубов. Когда кто-то идет мимо, собачка бросается под ноги, вертится вокруг, и тогда хозяева кричат: — Найда, Найда! — Хорошая какая, — говорит Сережа. Словно почувствовав его интерес, собачка вдруг со всех ног бежит к их лавочке и замирает ровно на таком расстоянии, чтобы Сережа смог, нагнувшись, дотянуться до ее морды. Мяч она не отдает — рычит предупреждающе, но когда Сережа убирает руку, подходит поближе и сама кладет свою драгоценную игрушку ему на колени. — Найда, не приставай! — кричат хозяева. Размахнувшись, Сережа бросает мяч в их сторону, и собачка несется обратно, радостно виляя хвостом. — Перепутала нас с хозяевами, — говорит Сережа, с трудом удерживаясь от отвратительного сюсюканья. — Ты ей просто понравился, — отвечает Олег. Сереже слышится в его голосе легкая, едва различимая грусть. — Сейчас она опять сюда прибежит, и ты тоже получишь мячик. Выражение лица Олега не меняется, и Сережа вдруг спрашивает, не особо задумываясь: — Ты хочешь собаку? Он тут же понимает, что это звучит фальшиво и глупо — все сейчас будет звучать фальшиво и глупо, когда в голове совсем другое, нужно как-то подойти к тревожащей теме, и вместе с этим нужно ловко избегать ее, так что любой разговор может быть обманкой, любой вопрос выглядит хитрой подводкой к настоящей теме. Неужели мы теперь будем всегда так говорить, думает Сережа? Ему кажется, что предыдущие смол-токи про погоду и еду были терпимыми, а попытка обсудить собаку — просто невыносимая, что сейчас Олег должен сказать — так, все, Серый, хорош кривляться, давай начистоту. Но Олег подкидывает в руках брелок с ключами от машины, как будто в самом деле размышляет. — Сейчас — нет, не потяну, времени не будет. Когда-нибудь потом — хотел бы. — А какую? Серый, хорош. — Честно говоря, никогда серьезно не думал. — А в детстве какую хотел? Олег усмехается. — В детстве хотел овчарку. У нас в деревне у кого-то была такая, знаешь, лохматая, вечно с колтунами, непонятно с кем скрещенная. У нее еще задние ноги были слишком короткие, и она смешно бегала. Но я все равно думал, что вырасту, и у меня будет вот такая овчарка. Или ротвейлер. Не знаю, кстати, видел ли я тогда вживую ротвейлера, или просто считал, что это крутая порода, надо ее хотеть. Про овчарку из детства Олег никогда не рассказывал. Может, он только что ее сочинил. — Забавно, — после короткой паузы говорит Олег. — Я почти не помню семью, не помню, как мы жили в деревне, что там был за дом, где вообще эта деревня. Я же находил документы родителей потом, не было у них никакого деревенского дома в собственности. Может быть, просто в гости приезжали. Это не запомнил, а овчарку запомнил. Они снова сидят в тишине, но сейчас Олег кажется отсутствующим — переживает вдруг всплывшее воспоминание, крутит его внутри, как играющий разноцветными бликами стеклянный шарик, и Сережа молчит — позволяет Олегу найти внутри себя место для нового сокровища. — В городе овчарке тяжело, — наконец говорит Олег. — Так что если когда-нибудь соберусь выбирать, точно буду смотреть породу поменьше. Может быть, кто-то приглянется в приюте. Чего загадывать. Точно, чего загадывать. Может быть, он прямо сейчас решит, что настало подходящее время для разговора, скажет — слушай, Серый, насчет интервью. И тогда уже будет не до собаки, не до поездок по приютам, вообще ни до чего. Давай, скажи что-нибудь, думает Сережа, скажи то, что должен, потому что это предсказуемо, это то, чего я жду от тебя, на что намекаю весь день — а все наши разговоры про собак ведь ненастоящие, мы играем в обычных людей, ты играешь. Невозможно, чтобы ты — ты, переписывавшийся вчера с Константином, обещавший ему доступ ко мне, это было понятно даже с удаленными сообщениями, нужно быть совсем дураком, чтобы этого не понять — ты сидел сейчас и думал, какую хочешь собаку. Почему ты не выполняешь обещанное? Почему ты молчишь? — Без тебя, само собой, я собаку выбирать не буду, — произносит Олег, и Сережа вздрагивает от неожиданности. — Ну слава Богу, — он нелепо смеется, только чтобы скрыть нервозность, — я уж думал, ты распланировал будущее с собакой и без меня. — Дурак. — А если я захочу овчарку? — Значит, будет овчарка. Но гулять с ней ты тоже будешь. — Мне кажется, рано или поздно она уволочет меня куда-нибудь в залив, а я этого и не замечу. — Серый, — неожиданно серьезным тоном говорит Олег, и Сережа замирает — неужели, вот оно, нет, нет, пожалуйста, не надо, я ведь не готов, на самом деле не готов. — Я тебя люблю, ты знаешь? Я тебя люблю, поэтому… — Ты чего, Олеж? Олег пожимает плечами. — Ничего. Когда я последний раз тебе это говорил? — Не знаю. Вроде бы недавно? Нет, Сережа помнит — говорил в один из коротких, торопливых звонков оттуда, говорил до того, как пропал на месяц, до того, как вернулся со шрамами. Потом — как отрезало. Как будто слова о любви выжгли вместе с полосами кожи. — Нет. Давно не говорил. Прости. — Да чего ты. Я же и так это знаю. Я знаю так много того, что ты не можешь или не хочешь сказать словами, думает Сережа. Я знаю о твоей бессоннице, знаю, что в первый год, вернувшись оттуда, ты тайком от меня пил транквилизаторы и посещал психиатра, сам нашел его, ни словом не дал понять, что тебе нужна помощь; знаю, что среди коллег у тебя репутация отбитого, так и не пришедшего в себя до конца вояки, который вне башни только тренируется и спит, и ты сам подкармливаешь эту чушь, не делаешь ничего, чтобы показать себя с человеческой, нормальной стороны, а я ведь знаю тебя, знаю, каким ты можешь быть заботливым, чутким, ласковым, смешным, я знаю тебя как никто, ты хороший человек, самый лучший, я бы не смог полюбить другого; но твоя слава бежит впереди тебя, и когда ты забираешь меня с работы и привозишь обратно, или когда мы остаемся наедине в моем кабинете за закрытыми дверями, или когда ты сопровождаешь меня там, где по должности сопровождать не должен, стоишь за кулисами во время важных выступлений, оттесняешь назойливых журналистов во время пресс-конференций вперед охраны, по компании не начинают ползти слухи, потому что где я, а где суровый, жесткий, застегнутый на все пуговицы солдафон Волков? Ты бережешь меня ценой своей репутации, но чего я не знаю, так это того, когда ты становишься настоящим — со мной или без меня? Я не знаю — и не хочу знать, думает Сережа. Я не знаю, что случилось с тобой там, что оставило на твоей спине шрамы, с которыми ты так и не смог примириться, почему в холодную погоду ты по утрам колешь себе обезболивающие, почему раз в квартал ты возвращаешься к курсу транквилизаторов, что тебе снится, когда я просыпаюсь и нахожу тебя вытянувшимся, напряженным, со сжатыми кулаками, со стиснутой челюстью; что пытается проскользнуть в твои сны в те ночи, когда ты вообще не спишь, а до утра сидишь с телефоном в гостиной и делаешь вид, что расслабленно скроллишь ленту. Мы без слов договорились, что не будем поднимать неудобные темы, я не спрашиваю, ты не говоришь, а если я все-таки лезу туда, где не стоит, ты произносишь “Ничего серьезного, Серый”, и я останавливаюсь. И, кажется, последние несколько дней мы проделывали что-то похожее, без слов договаривались, что все понимаем, но не будем никогда об этом говорить; так просто добавить ко всему не произнесенному еще одну крохотную историю, не правда ли? Ты защитишь меня от последствий, журналист главной российской ЧВК Константин никогда не напишет мне в личку, а от меня требуется самая малость — достаточно часто говорить про себя “нет, нет, этого не было”, чтобы рано или поздно поверить, что ничего страшного не произошло. Вопрос “смогу ли я с этим жить?” звучит слишком искусственно, чтобы действительно волновать меня. Смогу — жил годами до этого и проживу еще. Тогда в чем дело, спрашивает себя Сережа. Прикасается к руке Олега, хотя договаривались не трогать друг друга на людях, и Олег, ни на секунду не задумавшись, переплетает их пальцы. Я тоже тебя люблю, люблю так, как не люблю никого и не полюблю никогда. Может быть, дело в этом. часть 4. Сережа никак не может запомнить его фамилию, и поэтому просто отфильтровывает всех Константинов, из пары десятков находит нужного. Прежде чем подтвердить заявку, разглядывает страничку — чужие стихи с фотографиями природы, свои фотографии без подписей — тоже природа, горы, пустыня, цветущая степь. Репосты предметов быта разных стран — что-то же он находит в этом чайнике, почему-то он выбирает его из десятков других, предлагает обратить внимание. А в описании — примерная датировка и регион. В нем есть нечто особенное или просто понравилась лазурная ручка? Я не понимаю и никогда не пойму. Нажимает “подтвердить заявку в друзья”. Сначала собирается остановиться на этом, все равно Константину упадет в уведомления, а дальше пусть он подбирает слова. Но тревога не отпускает, и Сережа пишет:

“Кажется, интервью уже не актуально?”

Где он сейчас? В России, ближнем зарубежье? Сережа возвращается к работе, нет смысла лезть и проверять, прочитано ли сообщение, каждые пять минут. Может, он спит, может, сидит с камерой под обстрелами или пьет с друзьями. Может, он отвлекся на уведомление и его пристрелили. Новое непрочитанное сообщение появляется через двадцать минут. “Сергей, доброго дня! Интервью всегда актуально, но приятно, что мы с первых слов с вами на одной волне” И улыбающийся смайлик. Сережа чувствует, что его начинает тошнить.

“Я не совсем понял, какого рода материал вы хотите. Вы же не берете интервью?”

“Не совсем так, Сергей) я делаю разный контент, но интервью как раз люблю больше всего. Просто я работаю в немного устаревшем формате — минимум меня, максимум гостя. Поэтому я и свои соцсети не развиваю, а нахожу для материалов добрые руки. Если хотите, скину вам пару примеров” “Они, как правило, находятся по имени моих гостей, а не меня” “Не вижу смысла беседовать с Сергеем Разумовским и пытаться что-то изображать из себя на его фоне :)”

“И куда вы планируете отдать разговор со мной?”

“В идеале — оставить у вас, в тематику мы встанем неплохо. Если не захотите брать в эксклюзивы — подберем площадку на ваш вкус” “У меня есть договоренности с несколькими крупными изданиями, согласовать можно практически что угодно” Сережа облизывает вдруг пересохшие губы.

“Я все-таки не понимаю, что могу рассказать военкору”

“И как в тематику моих эксклюзивов встраивается обсуждение видео с пытками”

Последнее слово Сережа стирает, вместо него пишет “с убийством человека”. Думает заменить на что-то совсем обтекаемое — и нажимает “отправить”, пока действительно не подобрались более дипломатичные выражения. “Сергей, я военкор по прихоти жизни” “И, строго говоря, военкором себя не считаю” “По образованию я востоковед и, наверное, в конце концов и умру, сжимая в руках какой-нибудь черепок, доставшийся нам от аккадской цивилизации” “Есть просто темы, от которых невозможно держаться в стороне”

“Еще меньше я могу рассказать востоковеду”

“И я бы не хотел строить разговор вокруг пресловутого видео, там, строго говоря, нечего обсуждать, тем более нам с вами. Вы — создатель крупнейшей в России соцсети, а не мелкий специалист по генерации фейков” Вот так. Сережа снова облизывается. Думает, что стоило бы включить кондер на полную — в комнате жарковато.

“Предлагаете поговорить про фейки в общем?”

“Именно! У нас как раз есть горячий пример, причем с технической стороны его обсуждать неинтересно — левая аудиодорожка накладывается одним щелчком, липсинк подстраивается за десять минут. Интересен механизм распространения всего этого в соцсетях — почему фейки продолжают жить, несмотря на то, что почти сразу было найдено оригинальное видео, где, естественно, все спокойно говорят на английском. Как вообще поддерживается жизненный цикл фейков и убивается оригинал.” “Я вам вышлю список вопросов, мы сможем затронуть много смежных тем”. Руки подрагивают. Сережа вытирает выступивший вдруг на лбу пот, все-таки кидает команду понизить температуру на пару градусов — невозможно соображать.

“По факту вы от меня хотите верификацию нужного варианта”

Константин печатает дольше, чем этого требует короткий ответ. “Грубо, но верно :)” “Мне нужно согласовать интервью”, пишет Сережа, но не отправляет. После секундного размышления печатает более лаконичное: “Мне нужно подумать”. Константин снова долго молчит. “Сергей, на самом деле огромное вам человеческое спасибо за отзывчивость” “Я долго сомневался, писать напрямую или нет, но мой многолетний опыт показывает, что личный контакт всегда продуктивнее увязания в пиар-службе” “Даже если наше дальнейшее сотрудничество не сложится, просто пообщаться с вами было очень приятно. Это, наверное, один из плюсов моей работы — не всем выпадает возможность лично сказать спасибо создателю главной российской соцсети” “А насчет сотрудничества у меня будет одна просьба” “Сами понимаете, актуальность каждого инфоповода имеет срок годности, а в нашем мире все решается быстро. Давайте так — если в ближайшие два дня вы примете решение побеседовать со мной, пишите, со своей стороны я устрою все максимально быстро. Если что-то не сложится — просто не отвечайте мне ничего, я вас пойму" Очень удобно, думает Сережа. Два дня тревоги — и все закончится, он все поймет, я все пойму про себя, не будет никакого интервью, не придется ничего объяснять. Интересно, напишет ли он на исходе первого дня Олегу с просьбой поднажать. “Я вам сейчас могу дать ответ”, пишет Сережа быстро, не давая себе возможности увязнуть в подборе слов. “Интервью не будет.” “У вас еще два дня, Сергей”, сразу отвечает Константин. “Я не тороплю”.

“Не хочу, чтобы вы ждали зря”

“Очень это ценю, Сергей, и все же не принимаю пока как окончательный ответ ;)”

“А еще не хочу, чтобы вы думали, что наше сотрудничество не сложилось из-за проблем с согласованием или каких-то внешних факторов”

Сережа чувствует, как в горле скапливается горечь. Буквы на экране вдруг становятся четче — так бывает в секунды страха, лучше видишь мир вокруг, ничего не видишь по сторонам.

“Я не дам вам интервью, потому что никогда не буду использовать свою соцсеть и свое влияние для отмывания репутации наемных убийц. Я не смогу повлиять на ваше присутствие во “Вместе”, это противоречит ценностям компании, а я не собираюсь идти против своих ценностей даже из-за таких мразей, как вы. И я знаю, что за это видео никому ничего не будет, вас все бросятся отмазывать, СК откажется возбуждать дело, а независимые СМИ вы начнете травить. Но я на вашей стороне не выступлю никогда”.

Вот так. Сережа сползает вниз по креслу. Хотел бы он думать, что самое страшное позади, что теперь можно расслабиться и принимать последствия своих решений. Но что страшного в том, чтобы назвать мразь мразью? “Жаль это слышать, Сергей,” пишет Константин, добавляя грустный смайлик. “Не забираю назад слова насчет приятного разговора. И уважаю вас за твердую позицию, хоть и не согласен с ней. Всего доброго!” Вот так. Иди ты нахуй, хочет написать Сережа напоследок. Передавай привет журналистам, которых убили из-за тебя. Вместо этого он открывает чат с Олегом, пишет: “Зайди ко мне, срочно”. Если не срочно — велик шанс передумать. А пока после разговора с Константином в груди колотится злое, веселое возбуждение, и картинка перед глазами все такая же неестественно яркая, как под веществами. Адреналин зашкаливает, пульс выше крыши, коктейль из гормонов в крови. Олег открывает дверь через семь минут. Сегодня он в полурабочем — легкие брюки без стрелок, рукава рубашки закатаны до локтей. Если отогнуть ворот — можно будет увидеть кулон чуть ниже ключиц. Если снять рубашку и зайти со спины — откроются два вспухших, затвердевших со временем шрама. Столько лет прошло, а Сережа старается не трогать их лишний раз, потому что Олег каменеет от любого прикосновения. Вместо этого он постоянно просит — сними рубашку, сними майку, хочу спать вместе, и чтобы ты обнимал меня, и мне было тепло от тебя, а не от пижамы, ты мне так нравишься без рубашки, ты такой красивый, ты самый красивый, мне достался самый лучший мужик, самый лучший, мой, мой, только мой. — Что случилось? — говорит Олег. Его Олег, самый любимый, Олег-Олеженька-Волчик-Волче-родной. — Ты видел недавнее расследование про Сирию? — говорит Сережа. Невозможно оттягивать больше. Нельзя. Олег кивает. Он смотрит так, как будто Сережа не просто прикоснулся к его шрамам, а полоснул поверх ножом. Этого достаточно, думает Сережа. Он понял. Но разве синонимов будет достаточно для твоей совести? — Расследование про то видео, — говорит Сережа, — где русскоговорящие наемники сначала забили кувалдой человека, потом отрезали ему голову и руки, потом подвесили тело за ноги и подожгли, а голову насадили на забор? Олег кивает еще раз. Сережа не полоснул его по шрамам, а вскрыл их наживую и насыпал на сочащееся кровью мясо соли. Кто угодно сказал бы, что Олег совершенно не поменялся в лице. Но Сережа видит разницу. Они ведь друзья. Лучшие друзья — Человек с позывным Волк, который сначала держит голову пленного, когда ее отрезают, а потом приносит бутылку с бензином — это ведь ты? Ничего не будет как раньше, когда было хорошо и было плохо, и хорошо значило, что Олег рядом, а плохо — что его нет. Ничего не будет так же, и непонятно, что делать дальше, непонятно, что чувствовать, непонятно, что говорить, он готовился к этому разговору так долго, кажется, всю сознательную жизнь, с того мгновения, когда Олег вернулся со срочки и подписал контракт, а может быть, с самого первого слова, сказанного еще в приюте, всегда он знал, что будет так — к нему подойдет незнакомец с лицом лучшего друга, к нему подойдет любимый человек и все в нем будет не таким, как было раньше, как было всегда. Но Олег кивает в третий раз, задержавшись на мгновение, и Сережа думает — так вот что чувствуют в такие моменты. Вот что чувствую я. Облегчение. Господи, какое же облегчение.