Вальс с перебитым крылом

Этот вальс, этот вальс,

полный смерти, мольбы и вина.

Федерико Гарсиа Лорка,

«Маленький венский вальс»

Щелчок металлической крышки зажигалки. Острие огня задыхается в темноте. И режет-режет-режет лезвием по мылу, расплескивая тело на перламутровую слякоть. Так по кругу. Сколько раз уже: «Дьявол! Ты подлый пес! Почему ты убил ее?!» — срывается с языка и теряется в потемневших глазах Галлахера, который говорит каждый раз что-то новое. Никогда не отвечая, впрочем, на вопрос. Почему? — Какая разница? Если в клетке держать двух птичек, они будут петь друг для друга, а не для тебя. — Что за бре… Мыло, перламутр, боль. Сон смотрит на Галлахера: он все сделал правильно? Галлахер улыбается и запускает сцену заново. Почему не может закончить — самообман для хозяина положения — неведомо. — Слушай, мне плевать, как ты это сделал… Меня заботит только одно — ответ на вопрос… — тут Сандей набирает побольше воздуха в легкие, как всегда, но не выдерживает этого слишком тяжелого вздоха и выпаливает дрожащим голосом: — Дьявол! Подлый пес! Почему ты убил её? Галлахер сокращает расстояние между ними и проходит мимо, про себя снова жалея, что пошел по сценарию: — Видишь ли, в гуще событий люди не видят соринки в собственном глазу… Но могут ее почувствовать. Хочешь ответ? Ты его получишь. Он достает зажигалку, и тепло рассеивает сумрак зала. Сандей смотрит на него с холодной ненавистью. И ведь правда разгадал его план, удивительно способный глава клана Дубов. Но ведь не это в нем самое пленительное? Ведь мог бы быть этой самой гармонией не снаружи, а внутри себя самого. Покой и радость же лучше, чем тысяча ловушек? — Это судьба сыграла с нами злую шутку. Щелчок. Огонь задыхается. Сон пронизывает жалом спину, и острие вырывается из груди. Хрип сохнет на бескровных губах. Потому что кровь — это слякоть грез. Галлахер еще не успел спросить его… Что ж, еще разок. — Почему ты убил ее?! — Про птичек. Ты задумывался, кто ты сам? Вольная птица, оставленная на произвол судьбы или птичка в клетке? Финал для каждой ты знаешь сам. — Тебя не касается. Откуда ты вообще это знаешь? — спрашивает все еще зло. Запомнил бы пару последних моментов собственной смерти… смерти?.. говорил бы иначе. Может, чуть более испуганно или менее напряженно. Он вообще бывает, этот Сандей, расслабленным? — Я же ищейка. Изучить всех вокруг, не изучив одну из главных фигур Семьи… плохой бы был из меня глава Гончих. — Ты еще хуже. Ты убийца и предатель. Щелчок, огонь задыхается, острие занесено за спиной, но не режет. Хотя преддверие боли уже зудит, просит наконец разорвать тело на брызги. Мир замирает на минуту, дает Галлахеру необходимое время, чтобы подойти поближе. Сандей не двигается с места. Он не знает, что умирал, но вполне готов к этому. В нем читаются на последней грани сдерживаемые ярость и боль. Галлахер проводит кончиками пальцев по его щеке и склоняется совсем близко, чтобы разглядеть. В глазах немного, едва заметно стоят слезы. И пахнет он: надежда, страх, вера… и немного горечь. — Потанцуем? — предлагает Галлахер мягко. Сандей, наконец, делает вдох и медленно поворачивается к нему. Галлахер ловит себя на беспощадной мысли, что так лучше, что лучше, когда он дышит, двигается, ненавидит, но в глазах — в этих глазах обреченного тащить на себе ответственность размером с целую планету — светлая печаль и прощение. И Сандей хочет сказать «нет», его трясет от едва сдерживаемого гнева. Галлахер смотрит на Сон, и тот выполняет работу безупречно — снова брызги перламутровой жижи вместо крови, но на этот раз тело Сандея падает ему в объятия. Они нежно вальсируют, и Галлахер с нарастающим возбуждением наблюдает, как руки, отталкивающие его, слабеют, а золото в глазах остывает до состояния глины. — Не спи, птенчик, считай такты. Наш танец будет долгим. И зал перемалывается в прах. Сандей погружается в грезы, но мягче. Глубже, чем сон, но выше, чем смерть. Опускается всё ниже, и ни один из двенадцати отрезков Пенаконии Грез не хочет забрать его к себе. Скоро и они закончатся. И всё закончится? Мыло сгущается. Почему мыло? Почему лишь пузыри вместо бесконечной темноты? У смерти не бывает мыльных пузырей. Он вытягивает руки в закрытую позицию и делает оборот. Мир крутится и выплевывает его из сумрака. Сандей жив. Но он в этом не уверен. Тело вязкое, как мыльная вода, и во рту так же мутно, будто он все еще под водой. Он открывает глаза: в лицо бьет свет. В резиденции вчера умерли все до единого. Это осознание толкает его прочь, но он спотыкается и падает на колени. Всему виной цепи на ногах. Комната кружится перед глазами. Падение уже состоялось? Вместе с домом и он тоже?.. Но почему тогда он жив? Где Робин? Мертва. В дверь раздается вежливый ритмичный стук. И входит Галлахер, не услышав его разрешения. Вязкое во рту — кровь. Сандей отползает поближе к стене, сам не понимая, чего боится. Не слишком ли поздно уже бояться? — Ты сегодня беспокойный, — он присаживается рядом и хватает его за подбородок. — И рана опять открылась. Полон рот крови, посмотри. Сегодня? Сколько прошло времени? Кровь вязкой тьмой проступает у него на груди. Впереди затяжной плен? Как бы то ни было… Сандей плюет ему в лицо. Галлахер вытирает щеку, усмехается. — Попробуем иначе. И рывком поднимает его на ноги. В груди режет всполох боли. Он не понимает, чего хочет Галлахер. Открывает рот, чтобы спросить, но только облизывает пересохшие губы, переминаясь с боли на боль. Впрочем, что бы он ни сделал, это будет справедливо. Робин умерла от рук Галлахера, но по его вине. И это не исправить, сколько ни кидайся в бой. — Ты будто смирился. Сандей поднимает на него глаза и равнодушно пожимает плечами. Плечом. Второе не двигается, наверное, задето сильнее, чем кажется. — Смирение — одна из самых почитаемых добродетелей. Но к тебе она не относится. Потому что она у тебя грешна, птенчик. Она для тебя уныние. — Не все ли равно? — резко. Резче, чем хотел бы, отвечает Сандей. — Абсолютно поебать, — заключает Галлахер и припадает к его губам. Сандей кусает его, и кровь смешивается на губах и сползает по подбородку. Нет-нет-нет. Этого не должно было быть. Плохой знак. Ужасный. Если кровь стекла — это точно конец. Галлахер отстраняется, чтобы взять его за руку и продолжить танец. Танец? Поддерживающее прикосновение к поясу вызывает только боль, но Сандей стискивает зубы и идёт. Не попадает в такт, у Галлахера в голове свой вид музыки, и она точно не имеет ничего общего с Гармонией. Он вальсирует, волоча за собой Сандея, который спотыкается, почти кричит от каждого движения, но упорно пытается не отставать. Танец продолжается, пока сознание не гаснет. Коридоры Пенаконии. Отель. Тысячи молчаливых этажей. Реальность, где все крепко спят? Звук шагов мягко заглушает ковер, и Сандей уверен, что секунду назад вокруг него не было заглохших эрудроидов. Они стоят на коленях и протягивают ему револьверы — десять эрудроидов, но девять револьверов. Он берет седьмой и гомон в голове затихает — он сделал правильный выбор. Теперь шансов больше, чем никаких. Это тяжелый револьвер, фиолетового цвета, будто может выпускать только мыльные пузыри. Но любое оружие лучше, чем ничего. Галлахер ждет его на новом витке этажа, прямо у лифта. Сандей прицеливается. — Я ждал тебя, пусть ты и принес смерть, — говорит Галлахер, и голос его эхом разносится по пространству. Сандей стреляет. Но попадает в себя. Грудь прошибает в районе солнечного сплетения. Галлахер стоит все еще безоружный, далекий. Игнорируя шок тела, делает шаг вперед. И снова взводит курок. Выстрел. Неважно, кто из них умрет. Пуля попадает в бедро и остается внутри. Сандей кричит и падает на одно колено. Выстрел. Неважно, кто из них умрет. При любых обстоятельствах они больше не увидятся. В плечо — и навылет, револьвер выпадает из ослабевших пальцев. Галлахер начинает приближаться. Сандей надеется, что умрет чуть раньше, чем он успеет подойти. И в полушаге от встречи отель поглощает тьма. Тело болит по-настоящему. Болит. Так, что с губ рвется стон. И мир рвется. Сандей сидит на полу, прикованный ошейником к стене. На этот раз это тюрьма. Похоже, именно та, которой была Пенакония до прихода Гармонии. Галлахер смотрит на него с осуждением. — Где я? — спрашивает Сандей пустым голосом. — В живых, — хмыкает Галлахер и с громким хлопком закрывает зажигалку. Сандей поднимает на него взгляд. Даже это движение болью отзывается во всем теле. Галлахер слегка улыбается и по-доброму треплет ему волосы. — Но еще рано. Ты не готов вернуться на настоящую Пенаконию. Как так получилось, что Галлахер взял под контроль грезы? Какую-то их часть, обрывки, полумиры, но он смог это сделать. Насколько опасное существо скрывается под маской детектива? И почему, почему он к нему так неравнодушен: хочет убивать медленно, или, чего хуже, не убивать вовсе, а оставить висеть между сном и явью, здесь — между грезами и небытием. Робин… Робин он также истязал перед тем, как убить? — Ты… отпусти меня или убей. Не смей превращать Грезы в средство пыток. — Я подумаю над вашим предложением. Как-нибудь потом. Мир схлопывается. Плечо больше не болит. Сандей в темноте, которую замыкает тусклый свет где-то вдали. Но спустя секунду гаснет и он — просто блик уставших глаз, никакой не свет. Что-то мешается. Что-то не дает ему спокойно идти, будто чужая одежда, кандалы, или. Или. Чужие. Руки. На запястье, потом на животе, на шее, на колене, прикосновения появляются и исчезают, замедляя движения, расшатывая чувства. Будто лепят из него что-то. Прикосновение к нижнему крылу выбивает из него стон, который бьет темноту как стекло — на тысячи черных осколков. Они осыпаются и темнота закрытых глаз становится утром. Свет далекой звезды греет по-настоящему, и это совершенно другая планета, греза кого-то о пройденных мирах, где бывают рассветы и закаты, где на каждый полутон неба есть своя легенда и свой цвет. Они на широкой кровати у самого огромного окна, и их укрывает только тонкая простынь. Крылья свободно двигаются и это лучшее, что он ощущал за последнее время, но он снова прижимает их к своему телу, чтобы скрыть наготу. Галлахер спит рядом, умиротворенный и довольный, а Сандей все еще чувствует его прикосновения. Тянется рукой стряхнуть их с себя, затереть и соскрести, но руку дергает — кандалы звенят. И по утру идет рябь. Паника накрывает его с головой, крылья, кажется, сейчас сломаются о тело, но цепи на руках и ногах нужно снять. Иначе… иначе… Галлахер открывает глаза — и Сандей перестает вырываться. Вопреки разуму, умоляющему перерезать себе горло, тревога унимается. Галлахер обнимает его за талию, осторожно отодвинув крылья, которые, казалось, уже окаменели, и утыкается носом в живот. Дышит. Живой. Почему он жив, а Робин нет? — Не смей, — выдыхает сквозь зубы Сандей. — Что? Касаться тебя? Обнимать? Может, я об этом всю жизнь мечтал. — ворчит Галлахер в ответ, почти мурлычет. По спине пробегает холодок. — Отдыхай, глава клана Дубов. Больше возможности не представится. А всё, что ты мне мог запретить, я или уже сделал или сделаю чуть позже. — Грезы не считаются, — голос дрожит. Почему-почему-почему всё так происходит? почему этот подлый пес так себя ведет? почему говорит, что мечтал об этом? о чем? Сандей оглядывается мельком вокруг: тишина, теплый свет, никого вокруг, и кажется, что мир замер в этой комнате и дальше не двинется, пока воображение не подскажет — куда. — Еще как считаются. Грезы разные, но тело-то твое. Этот мир еще один симулякр. — Разбивай. Галлахер хмурится. Ему искренне не хочется что-то делать. — Разбивай эту грезу. — Ну и вредный же вы, господин Сандей. Утро оборачивается в металлические крепления Пенаконии, их застилает пурпур, загораются бра, и становится отель. Но не возвращается боль. Сандей чувствует себя лучше, чем когда либо — по крайней мере — физически. Разум его не в силах осознать всё произошедшее, вместить новую грезу, даже если она похожа на реальность. Разум устал. Вдалеке гаснут бра. По одному кусочку коридора забирают каждые двадцать пять секунд. Сандей опирается на парапет и смотрит в ледяную черную бездну внизу. Он улыбается, когда его поглощает темнота. Щелчок света. Это металлическая крышка бьется о корпус, и гасит огонь. Когда темнота редеет, Сандей видит вокруг только серую обшивку космического корабля. Где он на этот раз? Галлахер появляется из-за угла, как ни в чем не бывало. Тащит в руке что-то темное и крупное. Круглое? И, замечая его, выпускает дым, уронив сигарету. Подходит ближе, и бросает ему под ноги головы Безымянных с остывающим на дне их глаз светом. Сандей втягивает носом воздух и, почувствовав слишком ясно кровь, отшатывается к окну, будто хочет провалиться в космос за его пределами. И он хочет. — Зачем ты их убил? Кровь. Её так много, что она подбирается к ногам широкими ручьями. Щупальцами чужой смерти. — Они много рыли. Хотели найти тебя, наверное. Чтобы прижать к стенке и добиться объяснений. Да и неважно. Теперь уже точно. — Ты сам себя слышишь? Они же гости, первопроходцы, зачем? Зачем… Он сбивается на шепот, закрывает лицо крыльями и делает еще один шаг назад, но поскальзывается на крови, и Галлахер ловит его за руку. Теперь его перчатка в крови — тоже. Но он пачкает и его одежду — безупречно белую, проводя второй рукой по спине. Сандей кричит что-то неразборчивое и отталкивает его прочь. Лишается опоры, и падает аккурат перед застывшим взглядом женщины с красными волосами, другой вид красного, не кровь, не роскошь, чужие цвета и теперь уже пустые глаза, цвета плохого золота. Галлахер громко смеется, поднимает его, ухватив покрепче за воротник и заставляет посмотреть на себя, оставляя красные следы на его лице. Шепчет: «продолжим», «нет», «будь милосерден, это почти исповедь». Сандей дрожит в его руках, но позволяет снова вести себя в танце. Видно, что его едва держат ноги, что дыхание прерывается на всхлипы. Ему безумно, до саморазрушительной агонии жаль. Жаль первопроходцев, жаль Галлахера, жаль Робин и жаль крушение Гармонии. Он не выносит смертей, он готов на всё, лишь бы спасти как можно больше живых существ. Галлахер останавливается и просто обнимает его. И всё перетекает в иные плоскости. Голов нет. Сандей стоит не в кровавых объятиях, а сидит на неудобном высоком стуле за стойкой. В руке дрожит бокал чего-то приторно-пряного, розового, с золотистой пыльцой по самому краю. Напротив него стоит Галлахер и мешает коктейль, будто в руках у него музыкальный инструмент. — Напугался, птенчик? Живы эти ребятки, их слишком запарно убивать, честное слово. Неблагодарная работа, я бы даже сказал, бессмысленная. Один из них дракон, другой стелларон, третья… Впрочем, тебе этого знать необязательно. Успокоился? Вижу, что нет. Сандея трясет, и розовая субстанция в бокале опасно плещется у самого края. Он не может сразу осознать его слова. Всё неправда? Или прямо сейчас он врет ему в глаза? Галлахер перегибается через стол и осторожно забирает у него из руки бокал. — Прекрати это всё. Хочешь убить — убей, но не надо… Он говорит тихо, подняв лицо именно в тот момент, пока Галлахер еще рядом. — А я не хочу. Убивать тебя или отпускать. Быть может, из нежных чувств? Каждый день одно и тоже, должна же быть в конце пути какая-то радость? Выпей со мной, будь же милосерден. Галлахер отпивает из его бокала и протягивает ему обратно: — Не отравлено, видишь? Сандей смотрит на него в упор. — Я не хочу тебя заставлять, — его голос становится холодным, жестким. Приходится взять. Отпить. Просто чтобы больше не смотрел. На языке сладко, терпко. Сандей слишком давно не ел сладостей, не отпускал контроль. Кто-же, в самом деле, должен трезво мыслить. Но эти грезы контролировать он не в силах. А Галлахера? Есть ли стопроцентная управа на этого сумасшедшего пса? Сандей делает еще один глоток. Коктейль опаляет его изнутри, и, быть может, он способен вытравить из него тревогу? Он залпом допивает всё, что там осталось, и ставит бокал на стойку. Мир становится острым и ярким, сладость почти невыносимой, эрудроиды извиваются в танце, но музыки нет. Галлахер ловит его помутневший взгляд и сам становится почти что дьяволом, вьющиеся волосы сливаются с тьмой, и из глаз льется кровь. Кровь и вино. Где вода? Воды! Чужие руки тянутся через стойку, чтобы поймать его, падающего всё ниже, но только утягивают дальше на дно. Все верно, дьявол так и работает. Где-то над его головой отрывисто: «Я больше так не могу». Он открывает глаза дома, в резиденции утренней росы, которая все еще дом, и все еще не головоломка, запертая изнутри. Ему двенадцать лет. Робин что-то напевает, танцуя посреди зала. Переплетает льющийся свет на своем теле так, будто он — тонкое кружево. Впереди еще много лет. Впереди войны и голод, перебитый пулей голос, померкший свет. Семья. Фестиваль Гармонии. Впереди этот мучительно-долгий танец с Галлахером. Сандей тянется к ней, поющей и святой, а она улыбается легко и по-взрослому. И растворяется, став тенью от сломанного освещения. Перебой теней, там, где они сходятся в одну — ширится и поглощает Сандея, поглощает теплые ощущения и наполняет всего его жаром, сладостью, липнущей к телу, отрывистыми вдохами и болью на грани полного помешательства. — Просыпайся, — горячий шепот в самое ухо. Сандей отмахивается крылом. Низкий тихий смех. Сандей резко выныривает из душной грезы? сна? и ловит смеющийся взгляд Галлахера. Он держит его на коленях, сидя в чаше для погружения в грезы. Но в ней совершенно нет воды. Сандей встает, покачнувшись. Галлахер вовремя подставляет ему руку и помогает удержаться на ногах. Теплое касание его ладони пугает и настораживает. — Где мои перчатки? — Ты забыл? Сам же их снял и выбросил. — Почему? — он спрашивает тихо, он не уверен, что готов услышать ответ. — Ну, они стали довольно грязными, — лениво бросает Галлахер, — а может, ты мне их проиграл? Или когда я трахал тебя прямо посреди бара, ты залил их слезами? — Этого. Не было, — чеканит Сандей, глядя на него сверху вниз. — Уверен? — Да. И чувствует, как по ноге что-то стекает, прямо между бедер, мерзко и влажно ползет вниз, не касаясь прямых брюк, вязкое и густое. А в пояснице просыпается тупой монотонный звон боли. Галлахер читает это по его лицу и довольно улыбается. Вся одежда кажется мерзкой, грязной и чужой. Сандей содрогается от отвращения. — Как ты посмел? — голос распадается на нетвердые слабые звуки, и в горле ширится тяжелый ком. Он отходит дальше, потом еще и еще, пока комната не заканчивается. Это один из номеров в отеле, а они все слишком маленькие, чтобы уйти совсем. Гллахер встает, разминая шею, обманчиво медленный, а затем оказывается рядом и, в секунду догоняя отшатнувшегося Сандея, прижимает к стене. Осторожно, но достаточно, чтобы не дать уйти. — Ты на всё так остро реагируешь? Я даже не сделал тебе больно. Почти, — он вытирает ему слезы и не обращает внимания на то, что Сандей всеми силами пытается вывернуться. — Ты подлая тварь, как тебе в голову пришло… — Не могу сдержаться, видя тебя здесь, беззащитного и разбитого. Ты уже решил умереть, так отдай свою жизнь мне. Отдайся, ведь в Семье принято делиться. — Никогда, — едва шевеля губами произносит Сандей и вдруг начинает кричать. — Я приведу грезы в порядок и без Гармонии! Сделаю так, что никто больше в них не запутается и не заблудится. Грезы смогут спасти, как спасали и до этого. Реальность станет ненужной. Надеюсь, ты получил что хотел, теперь уходи. Прочь! Убирайс… — его слова глушит Галлахер, вжимая всем телом в стену и прикусывая верхнее крыло. Больно. Почти до крови. — Благородная цель, господин Сандей. Это почти смешно — ты воссоздашь тюрьму, вот только у этой будет всего один надзиратель и удивительно золотые прутья, — он смеется ему в лицо. — Птичка выпала из клетки и решила запереть в ней людей. Ты не перестаешь меня удивлять. — Пусть так, но зато они будут счастливы. Все те, кто не может жить, кто… не справляется, — голос охрип и силы, наконец, закончились. Галлахер только усмехается, наклоняясь и подсаживая его выше, так, чтобы встать между раздвинутых ног. Сандей не сопротивляется, закрылся: крыльями — глаза, молчанием — от него. — Как скажешь. Когда мы в такой позе, ты можешь хоть всю Вселенную поработить, я и слова не скажу. Сандей перестает дышать и от самых крыльев по позвоночнику и выше, в затылок ползет чистый страх. Он упирается руками Галлахеру в плечи. Но в нем нет силы оттолкнуть его. Гармония молчит, хотя его зов все еще обращен к ней. И ему не выбраться сейчас. Ему не выбраться. — Ну вот. Ты теперь дрожишь от простой ласки. — Не делай вид, будто тебе есть дело. До меня или до Пенаконии. Отпусти меня. Прямо сейчас. Галлхер смотрит на него какое-то время, а потом со вздохом отстраняется и позволяет ему поправить одежду. Хотя единственное, что хочет Сандей — это снять ее и отмывать с себя чужие прикосновения, пока не сотрется кожа. Он идет к двери, но хочет бежать. Открывает ее в полную пустоту. Оборачивается. Галлахер стоит, раскинув руки в стороны. Он зовет его обратно. А потом говорит почти даже печально. — Снова выберешь смерть? Сандей молча шагает в темноту. Падение ощущается дольше, чем можно падать. Настолько бездонной пропасти не существует, а значит, это снова греза. Глаза слезятся, ветер сдувает слезы и оставляет их выше, чем он сам. Темнота обволакивает его все сильнее и он вдруг понимает, что падение — самое неконтролируемое событие. Самое ужасное. Скорее бы уже разбиться. Но он знает выход, ему подсказывает это сама греза, вплетает в сознание нужные образы, измененные и кривые, но он достаточно умен, чтобы разгадать ребусы. Ему нужно сделать четыре шага. Вальс, будь он проклят. Галлахер ведет его в танце. Без шансов оступиться. Потому что Сандей слишком безупречен, чтобы сделать неверный шаг. Он поднимает руки, как дирижер, хотя до Хора баланса еще далеко. Но он поднимает. руки. и делает первый шаг, замедляя падение, а потом еще три, оборачиваясь в грезу, как в старую штору. Падения нет. В ушах еще звенит от ветра, но он крепче сжимает руку Галлахера и успевает за его шагом. Вальс быстрый, легкий, и пока он не посмотрит вниз — они будут вальсировать. Это лучше, чем падение. Тем более что оно давно состоялось. — Не могу устоять, когда ты мне поддаешься. Даже в таких мелочах. Жаль, ты не позволишь быть с тобой, а ляжешь на алтарь Порядка, чтобы всех спасти. Но тебе помешают. Сестра и первопроходцы. Попытаются, это точно. Им не нужны, как нам, многолетние планы и интриги, они берут и разрушают, чтобы построить заново. Они двигаются так, будто всю жизнь только и делали, что вальсировали в полнейшей темноте. Сандей спрашивает: «Робин жива?». Голос его тихий, в него как будто вплетена эта самая Гармония, но и не будь он ее воплощением, звучал бы так же прекрасно. Галлахер улыбается: «да», и Сандей тоже улыбается. Галлахер видит — верит. Сколько ни причини ему зла, он простит. Он только так и может жить. Прощать и отпускать. Но Галлахер желает лишь одного — чтобы не прощал, не отпускал. — Ты прозвучишь хором Порядка. Гармония тебе, увы, больше не ответит. А я исчезну, будто меня и не было. — Это та история, которую ты ведешь? — Реальность, только и всего. Её можно изменить, разрушить, избегать, спрятать, но знал бы ты, Сандей, как мне хочется просто вечно вальсировать с тобой в этой пустоте. Сандей, прогнав из тела остатки боли, отрицая их, отодвигает вдруг вспыхнувшее сожаление — оно, оказывается, тоже умеет болеть, отводит взгляд, а потом, собравшись с силами, смотрит напрямую. На Галлахера. Видит его. До каждой щетинки на плохо выбритом лице. Он хочет приказать ему оставить себя, вернуть в реальность и исчезнуть, наконец, но не может произнести ни слова. — Наверное, мне стоит извиниться. — танец замедляется, Галлахер почти останавливается. — Недостижимый господин Сандей, я позорно сорвался и вытворяю с вами все, что заблагорассудится. И мне ничуть не жаль. — Ты сумасшедший. — И жадный, это точно. И это меня погубило, а тебя, быть может, и спасет. В следующий раз, когда будешь падать, не отворачивайся от тех, кто протянет тебе руку. — он выдерживает паузу, осторожно обнимает Сандея за талию и останавливается. — Не хочется отдавать вас, но придется. История пишется, ты идешь умирать за свои идеи, а я жду момента, когда снова смогу так безнаказанно касаться тебя. Сандей хмурится, выбирает из вздохов самый тяжелый, чтобы коснуться грудью Галлахера, и молчит. Галлахер все еще настоящий. — Ты проиграешь, — заявляет Галлахер, — твои идеи слишком утопические для этого мира. И тогда я снова приду за тобой. — Не придешь. Галлахер смеется, последний раз касается рукой его верхнего крыла, целует в самый кончик перьев и отпускает. Танец закончен. Сандей проваливается сквозь пустоту. И, падая, знает, что по пробуждении мир встанет на свои места. А потом встанет снова, уже под его контролем. Ветер касается его, вытягивает из пустоты звуками Пенаконии. Но сон о прошлом, о голубе гармонии и детстве, о добром голосе Гофера, о их идеях, о всем самом светлом и недоступном теперь, пытается забрать его сознание себе. «Мне хотелось бы…чтобы он выжил во что бы то ни стало». Кто выжил? — Ты во сне разговариваешь, птенчик? Пора вставать. И он просыпается.