По струнам

Игорь клубы не любил. Энергию предпочитал выливать в работе - выжать себя так, чтоб без остатка, чтоб домой возвращаться без сил, ватой в голове, в ногах и никакого чувства вины соленой водой наполняющего легкие, бесконечного одиночества со всех сторон давящего и тоски, сжимающей горло. Лишь сон и пустота. Игорь гей клубы не жаловал. Обычно, когда хочется, то Игорю без разницы парни или девчата, да и познакомиться в обычном баре проще. Да и в гей клубах не везет ему обычно. Ищет то он чувств, любви. Романтик. И в таком месте ее не водится, сколько не пытайся. Любовь, Игорь знает, водится в простых и привычных вещах. На спортивной площадке у школы за игрой в футбол, за синяками и медкабинетами, за встречами на переменках и переглядками через парты, за долгими неловкими разговорами, размышлениями о будущем и страхе перед экзаменами. В длинном коридоре универа, на скучной лекции и в кокетливых улыбках, утаскивающих прочь от лишних глаз. В ремонтной мастерской, куда привел случай и продолжил в ударах под дых на нелегальном ринге, неуместно долгих объятий потных тел и провожающих со встречи горящих глазах. Но с появлением Хазина, Гром совсем поплыл. Не сказать что их отношения сложились - они собачились. Они не могли не собачиться. Оба колючие, обоим есть что сказать и язык за зубами держать не хотят. Оба напряженные до предела. Игорь - натянутая струна. Игорь — толстый прочный жгут. Его бьют, его ломают, а на нем лишь вмятины остаются. и то едва-едва. Он выдерживает всё. Он встает и восстанавливается, стоит лишь немного со стороны помочь. Петя - оголенный провод. Петя раскаляется моментально. По нему ток искрит всегда, всегда готовый защищаться, готовый скалиться, кусаться. Глаза бешенные становятся чуть что. Уже поломанный когда-то явно. Криво склеенный, собранный кое-как, из того, что под рукой оказалось. И все делает чтобы больше ничего и никого не подпустить, не дать надавить снова — еще раз и сломается окончательно. Не вернется к жизни. Даже такой. У Пети глаза пустые. У Пети глаза, словно он на том свете побывал. У Пети взгляд, словно он уже умер когда-то и сейчас его второй шанс. Петя смотрит как смотрит мертвец, смотрит так, словно упадет — разложится и больше не найдет сил встать. Больше не найдет сил выбраться. Пете не помочь со стороны. Он боится — себя, других. С него опять кожу снимут. Его еще слабее сделают. Петя всегда держится из последних сил. С Петей связываться не хотят. Он неадекватный. Он говном изольется и всегда найдет до чего докопаться, всегда найдет за что обосрать, стоит провиниться. Игорю даже нравится. Мало с кем так открыто высказаться можешь — что о нем думаешь, кто он и чем занимается. Ну да, язва страшная, за словом колким в карман не полезет. Скажет кто есть кто, шушукаться по углам не будет. Гром не помнил в какой момент все началось. Хазин перевелся, шуму наделал. Генеральский сынок московский — все с ним ясно. Дело его — белые пятна. Походка, взгляд, дорогие часы и такой же парфюм, не по-карману обычному менту. Все в нем мажорское. Отослали, наверняка, за то что накосячил где-то, вот теперь и выпендривается, срывается и кошмарит всех, чтоб боялись, чтоб уважали — не заслужил же. Мажорам таким веры нет. Только и могут, что по-пустому мозги трахать, а на деле ничего от них не дождешься. Но Петя вгрызался, держался, не отпускал - словно то последний шанс. На что шанс то последний только не понятно никому. Связываться с Хазиным не хотел никто. Когда работали вместе, бывало, с его людьми на перекурах пересекались — жаловались те, как всех достал, как жизни явно нет у него никакой кроме. Смеялись по-злому. Провинился-то видать сынок генеральский знатно, вот теперь мозги всем и ебет. Дослужиться до прощения хочет. Игорь вообще-то сам также думал, но вступился же. «Девчат, оставьте в покое его, работает и классно, пример брать надо — это вы лентяи и олухи просто». Потом еще долго думал чего влез-то вообще. Сам же согласен — с такими только так и бывает. И сам же следом сцепился с ним. Посрались тогда знатно. Думал, прям там подерутся. Вломить хотел дико. Каждую черту лица тогда запомнил. Каждый контур за черной водолазкой. Руки сильные. Мышцы напряженные. И глаза. Черные, бешеные. И тонкие губы в язвительной полуулыбке. Не помнит как их разняли тогда и кто то был. Долго ходил пыхтел потом какой этот щегол московский охуевший. И встречи снова ждал. Чтоб высказать не высказанное. Ждать и взглядом искать в привычку вошло. Думать о нем. Слава только, что не пересекаются почти. Дело закрыли и забыли. Когда пересеклись снова, как с цепи сорвались, но остыли быстро. Наверное тогда и началось всё. Петя его тогда подкинуть предложил — видать извинялся так. В машине ехали и Игорю так спокойно было. Петя молчал и курил, рядом совсем. Игорь залип украдкой. Заметил тогда, что впервые его расслабленным увидел. Игоря образ Хазина на делах сопровождал, стоял рядом и язвил, на нервы действовал. Домой с ним шел и ругался, что всё у него не так, что опять холодильник пустой, что в квартире бардак. Иногда лицом к лицу привстанет, чтобы Игорь лучше разглядеть мог — и лицо вытянутое, и глаза черные, и нос переломанный, и губы тонкие. Всё думал, откуда Хазин такой вылез, откуда в нем такая тоска, откуда в нем нерв такой и взгляд цепляющегося за соломинку. Игорь думал, а Петя не отвечал. Иногда только курил рядом, на соседнем сиденье. Так о нем и не выяснил ничего. Увидел, понял, но не выяснил. Когда голос услышал не понял даже сразу — это он себе придумал или вживую. Вживую было. Хазин материл, что не в свое дело лезут, палки в колеса вставляют, мозгов не имеют. Игорь тогда припомнил — про методы ФСКН известные, упрекнул, что и тот такой же, московский ФСКН-щик, за собой бы следил. О Хазине ему так узнать и не удалось почти ничего — разве что про его карьеру в наркоконтроле. Тот и заткнулся. Кольнуло видать сильно. Игорю даже хорошо стало — они в Москве все такие, а Хазину стыдно хотя бы. Не такой же, другой всё же. Прав Игорь, другой. Хороший он парень. Только потом Игорю стыдно стало, хоть Хазин в обиду себя и не дал, Игоря стыд съедал. Дурак. Бегал, повод искал как подойти, извиниться. В курилке его поймал. Сам же стажера гонял еще вчера за сигареты, мол, брось, вредно это, ты ж в полиции работаешь, ты ж молодой совсем. Будто сам в 16 сигареты не стрелял, будто сам не бегал с парнями учиться круто сигареты держать, чтоб девчонок впечатлить. У Игоря сердце трепетало, когда в курилке стояли. Петя, может, сказал больше чем стоило — зато легче стало, зато отпустило. Игорь видел. Игорь уставился и оторваться не мог. Тот дым медленно выпускал, глаза закрывал черные устало и длиннющие ресницы опускались на кожу, челка растрепанная — опять за голову хватался, ругался, значит. «Нормально все, дядь, прав ты. Такой же я». Петя руку ему на плечо положил и ушел. Игоря в горле горечь сжала. «Петь, нет». А Петя не слышал. Оно и правильно. Ему лучше знать какой он. Гром раздосадованный в участок вернулся. Сразу в папках утонул. Сидел только вспыхивал и недовольно себе под нос бурчал. Лишний раз не лезли к нему — про Хазина что-то услышали и только сочувствующе вздохнули. Злой, голову опустил, а в глазах нежность самая. Кепку натягивает, а в голове только взгляд кричащий — доброты банальной. И у Грома сердце скулит. Рядом ему быть надо. Гром же сам такой — ему простое, ему доброты, ему любви. У Грома сердце большое, горячее, его на двоих хватило бы. Хазин в тот день как раз щеглом московским перестал быть, Петей стал. Петя перед глазами постоянно. Черные глаза-омуты, походка с плечами перекатывающимися, стойка эта упирающаяся в стену, в стол, волосы растрепанные в стороны, мускулистые руки тонкой тканью обтянутые, тело, как в футляр закрытое, ни шеи, ни ключиц не видно, только по силуэту гадать остается. Потрогать хочется. Обнять. С того момента в курилке обнять хочется. Самому руку в волосы запустить. За лицо взяться, поднять за подбородок и в глаза эти посмотреть. Увидеть всё, узнать, услышать. Хочется его руки на своих. Холодные они совсем. Зато Игорь теплый. Согрел бы. Хочется прижать его, чтобы расслабился, чтобы в руках его растаял. Так на лицо его расслабленное посмотреть хочется, на глаза спокойные. Хочется улыбку его увидеть. Не язвительную, не бешеную. А самую настоящую. И чтобы таким он на Грома смотрел. Хочется чтобы рядом с Игорем был, чтобы расслабился, чтобы успокоился, чтобы доверился. Чтобы мог рядом быть, чтобы мог отпустить, что заставляет по иголкам ходить каждый день, каждый час. Хочет, ждет и взглядом ищет. Исподлобья смотрит, следит. На взгляд ответный надеется, но чуть что сам отворачивается, когда опомнится. Нет, не до этого, не время, не место. Это всегда не время и не место.

***

Петя гей клубы не любил. Но развеяться очень хотел — к женщинам совсем интерес потерял. Не вставляло совсем. Думал, может склеит себе студента какого, пососутся, в туалете тот ему отсосет в продолжение и забудет. Был когда-то у Пети интерес, в клубе тоже пересеклись, но дальше ночи не зашло, Пете даже понравилось вроде, но не то чтобы он трезвый был. Пришло время еще разок попробовать — может это то что нужно. Как там говорится — один раз не пидорас, но может все же пидорас? У Пети нервы ни к черту. И сил всё меньше. Так хочется просто забыться, просто раствориться, отключиться и забыться. И Гром всё волком смотрит точно насквозь видит. Осуждает. Только зря, Игорь, Петя сам и так справляется. Хоть и держится, не падает снова в наркоту — старается другим отвлекаться. В сигаретах, в работе, в алкоголе бы, в сексе. И так опасно контроль потерять. Никого рядом нет, никого у него нет. Есть страх, есть одиночество, они как ком в горле давят постоянно. И Гром еще пялится вечно. Знает. Насквозь видит. Видит какой слабый, жалкий Петя в своей попытке всё оставить, заново начать. Смотрит все — ждет когда Хазин проебется. Смотрит как все они. Видит его всего. Какой слабый, какой переломанный, как держится из последних сил, как жадно хватается за всё, лишь бы на плаву еще немного удержаться, не упасть, себе повторяя — получится, сможет, если упадет из канавы больше не выберется. Игорь мужик-то нормальный вроде. Таким доверять хочешь. Честные такие. Все в лицо скажут — он скажет, он сказал. Петя только ждал это услышать. Надо было. Это про него. Он такой. Мужик хороший, таким доверять хочешь. Вот и вышло из него, о чем всё время в Питере сказать не нашел кому. И легче стало. И слава, что не виделись почти. Гром смотрит и наизнанку выворачивает. Гром. Заебал. Злит. Какого хуя тебе вообще надо. Геройствовать хочешь? Ну и иди геройствуй подальше. Хазин не герой. Хазин не такой весь правильный. Но старается — хотя бы лучше стать, хотя бы на плаву удержаться. Хазин вообще не хороший. Хазин вообще как человек говно. И что теперь? Хазину бы просто пожить — просто попробовать бы. Без вот этих ожиданий миллиона и груза на плечах. Собой бы побыть — не хорошим, не плохим. Собой бы. Каким бы он в итоге не оказался.

***

У Игоря Петя из головы не идет. Даже прошлое узнать не помогло, не отпустило. Не уважал такого Игорь, простить не мог — думал, не мог. Повторял себе — нет, не нужен ему никто под боком. Тем более наркоман бывший. Тем более сынок генеральский. Какие бы там ни были глаза, как не хотелось бы прижать, утешить и сердцем согреть. Как бы не видил в нем свое родное и близкое. Не тот человек. Может быть, есть другой, будет другой. Обязательно будет. Игорь убеждает себя, повторяет. Игорь держится. Держится так долго. А в клубе держаться не хочется. Нашел в прошлый раз парня — искал черты Хазина. Суррогат какой-то. Лицо смазливое слишком, плечи узкие, худые и руки тонкие. Такие схватят и не почувствуешь. А в Хазине сила была. И столько боли за спиной. К этому прикоснуться хотелось. А это - не то совсем. Но Игоря понесло и тогда. Целовались. Трахались. Начали прям там, но не то это было. Ещё хотелось. не хватило. Больше надо. Больше надо частиц хазиновых. Пети. Но в этот раз никого не мог углядеть. Напряженный нервный. И никто не цепляет. Злится сильнее. Взрывается когда с Хазины прям здесь сталкивается. Смотрит куда-то в бар — а там на него две черные дыры и челка взлохмаченная поднимаются, когда тот от бокала отвлекается и поворачивается в танцпол кому-то с игривым взглядом. И вдруг своим с Громом сталкивается. Удивляется, на долю секунды, не больше, и быстро в усмешке растягивается. Глазами искры пускает, стакан свой приподнимает приветственно, бровями ведет. И так спокойно глаза отводит обратно. Кого-то другого взглядом приглашая. Игорь за какие-то секунды рядом оказывается и смотрит так, глазами пожирает. Петя в розово-синем цвете, где его тело подтянутое играет пленительно, свет по силуэту спускается, грудные мышцы обтягивает, по плечам растекается, по шеи, на челюсть. И только неизменно черные глаза куда-то отведены и смотрят не на Игоря. Петя красивый такой. Игорь сглатывает. В голове пустота, а с языка рвется. Не говорит, почти рычит. «Хазин, ты что здесь вообще делаешь!?» Смотрит так ошарашено. Глаза круглые. Зрачки расширенные. И глаза синие заливы стали — даже за ублюдочным светом видно. Хазин не видит уже с кем переглядывался, Гром нависает. Теперь только он. Паузу берет. У него на лице нервная улыбка натянута, но не злая. Смешно ему. Берет бокал свой, где едва осталось что-то - жидкость янтарная. Виски наверное. В его духе. «То же что и ты, Гром. Ищу себе кого-нибудь». Взгляд томным сменяется — в глаза заглядывает и опускается ниже оценивающе. По лицу, по губам опускается, по длинной шее напряженной, по ключицам открым, по плечам и рукам сильным, венами вздутыми покрытым и шрамами боевых ранений, от пальцев длинных на пах переходит и там где в тени и не видно ничего — поднимает, бровью ведет. Игорь не слышит. У него пульс забился в ушах и смешался с непонятной музыкой, когда Петя на него с интересом смотрел. Игорь мягче становится весь. Спокойнее. Спокойнее сам по Хазину проходится — будто не делал это только что, будто не делал в офисе, в машине, на выезде. За лицо цепляется. Красивое. Ближе может рассмотреть. Теперь вживую, теперь не додумывая. Остальное-то скорее трогать хочет. Шанс такой выпал. В голове вертится — думай-думай-думай. Сцена за сценой — что бы сказать. Чтобы так, чтобы не послал, чтобы продолжение было. Чтобы не отпускать. Не пошлет же его. Или пошлет? Даже сказать сам ничего не успевает, в кучу собираясь. «И нашел, надеюсь». Пялится Гром так жадно — знает Хазин этот взгляд. Языком по губе скользит и сминает, что у Грома кадык дергается как по команде, но губы не разжимаются, только глаза распахнутые. «Эй, бармен, повтори». Низкий бокал подъезжает по столешнице и почти ударяется о руку, когда Хазин стреляет глазами и делает медленный глоток. Пока не теряет терпения. Если бы он только знал. «Не хочешь? Ну и иди нахер». Глоток, шаг в сторону и накрывает чужая ладонь. Горячая, широкая. Останавливает за плечо и смотрит, словно в себе утопить хочет, в глазах просит забыться и воздух потерять. «Еще как хочу». Пальцы к пальцам по кроме стекла и Гром выхватывает себе, опустошает залпом и вот уже рядом как собственное продолжение, ладонь на талии и точно всегда там была, и должна быть. «Танцуешь?» Шаг один, два, третий — уже в толпе и алкоголь остался позади на стойке. Переливается в крови с движением от тела к телу. Руками по одежде, по бокам, по бедрам, прижимая ближе, сильнее, играя отпуская, лаская о швам снизу вверх и обратно жестко, дерзко, чтоб обоим хотелось завыть «хватит, хочу больше». У Игоря кожа обнажается быстрее — кусочек между задравшейся по пояснице футболкой и натирающим по взмокшей коже ремнем. Там между пальцы Хазина, по линии позвоночника прижимают телом к телу, разгоняют дыхание до бешенной скорости. У Игоря в голове привычное «думай, думай, думай» — десятки снимком голого тела и фантазиями какое оно под одеждой, как извивается под пальцами, под губами, под уколами зубов. Игорь в ключицу, в шею, под ухом царапает щетиной, сминает губами, мокро проводит языком, загибаясь в причудливом силуэте, пока Хазин не разворачивается спиной. Прижимается, выгибается, как под его руками Гром не решается и покрывается стыдом. Трется, дразнит и заставляется тянуться губами к губам, через ухо, через щеки. Широкими ладонями от плеч, по груди, задевая соски, замирает точно там, где расплывается до тяжести тепло и поднимается желанием. Петя разворачивается и Игорь жадно хватается, мажет и обхватывает руками, за подбородок и надавливает на щеки. Своими руками по узкой талии Игоря, по узким бедрам и ягодицам сжимает, упирается, пока поцелуй не становится совсем шумный. Громкий. Друг в друга. Стон. Мычание. Укус. Непонятно где кто и где сами. Пока в голове не утихает. Пока кровь в голове не уляжет. Пока не отпустит. Пока в кабинке не будет удара за ударом и громкого, злого «занято, блять». Пока не наваждение не сойдет, пока не начнут видеть, слышать, понимать. В туалете дышат друг другу в плечо, пока не приходят в себя. Хазин утирает рот тыльной стороной ладони и проходит, как ничего. У Игоря ватные ноги и он не понимает, как не спускается спиной по стене. Понимает только как же он блядски попал.