Не один

Если в сложное время концентрироваться на плохом, можно сойти с ума. Наверное. В любом случае, Столас постепенно сходил: от новостей ли по телевизору или от резких перемен в жизни — не имеет большого значения. Это давление в голове не прекращалось, эта тревога постоянно держала в глазах белые зрачки. Уже целые сутки зрачки. Никогда они не горели так долго. Настолько плохо он не ощущал себя, даже когда мешал антидепрессанты с абсентом. В те разы можно было хоть проблеваться, прийти в себя и продолжать существование — сейчас хоть блюй, хоть плачь, хоть разложись на атомы, всё равно ничего не изменишь. Так что, очевидно, он ничего не делал. Пытался прийти в себя. В голове совсем не осталось мыслей, не осталось надежды, что можно что-то исправить, что нужно бежать домой и разбивать Андре и Стелле наглые рожи — за дочь. За любимую дочь. Которая не простит его, явно. Он собирался, но не сегодня. Пока Ад сожалеет о слишком мягком для него наказании, пока запускают салюты в честь первых бесов, кому удалось сбежать из зала суда, не лишившись жизни и дома, пока Стелла даёт интервью, срочные и высокомерные, о том, что Вия теперь в безопасности — рано. Можно лишь больше проблем создать. Хотя куда уж сука больше, кто скажет? Где-то на фоне, периферией, он улавливал только, как Луна и Блитц крутились вместе на кухне, в большей степени ругаясь, отчасти — обсуждая рецепт какого-то супчика, не забывая приправить брань аргументом «пока ты будешь нести хуйню, Столас умрёт от голода!». А Столас был не против. — Блять, Луни, ну пойми ты, что если я тебя не отравил, то и его не отравлю, я знаю, что делаю! Блитц взмахнул ложкой, которой не так давно всыпал в кастрюлю приличное количество соли. Половину лунки, если быть точным: потому-то и пришлось разбавлять и кипятить воду заново, что затянуло этот бессмысленный спор. Бессмысленный, потому что Столас, даже сильно вслушиваясь, не смог бы отгадать, в чём дело — да и на это не было никаких сил. Луна скривилась в ответ отвращённо: — Ты дебил? Блитц стукнул ложкой по столу, восклицая: — Да с чего бы дебил?! — Ты дебил? — Луна настойчиво повторила. — Да почему?! — Дебил. Вывод был сделан. Браво. Луна развернулась раздражённо, собираясь привычно послать отца нахуй и уйти в свою комнату, позволяя ему готовить любого вида дрянь, лишь бы уже не пиздел. Но по пути она остановилась, её взгляд задержался на Столасе. Сидевший к ним спиной, не сказавший за день больше двух простых фраз, укутанный в одеяло — он смотрел на выключенный телевизор и не шевелился. Будто умер. Уши непроизвольно прижались к голове и опустился хвост. Столас выглядел таким уязвимым, таким хрупким — и ей было бы плевать по большему счёту, но именно он спас её отца от неминуемой смерти. Именно благодаря ему она имеет возможность спорить с Блитцем, обнимать его, как вчера, есть блинчики на завтрак, какими бы пригорелыми они ни были… Именно благодаря ему у неё есть семья. Её опора. Дом. Луна глянула назад, на Блитца. Он, заметивший её недолгий ступор, так же уставился в спину Столаса. Грустный, задумчивый. Не знающий, что сделать. В таких ситуациях тяжело помочь правильно, почти невозможно: попытка отвлечь может восприняться как обесценивание, неуважение, разговор на тему может разбить ему сердце сильнее. А бес был не мастер помогать, ему так казалось. Так что выбрал просто дать время, но, кажется, времени нужно слишком много — а за всё это время Столас мог бы и с собой что-то сделать. Блять. Ну и ситуация. — Псс… псс, Блитц, — Луна позвала настолько тихо, насколько смогла. И, убедившись, что на неё смотрят, показала ему глазами сначала на грустную птицу, а потом на кастрюлю. Глаза Блитца расширились на максимум. «Его?» «сюда?», — он показал жестами, и гончая кивнула, что заставило его напрячься только сильнее. Он покрутил пальцем у виска и состроил печальную гримасу, мол, он сейчас не в состоянии, ты что ебанулась, дочь? — Ссыкло, — она шепнула, ухмыляясь. Блитц принял это как самое личное оскорбление из всех. — Он деприт, Луна, он нас нахуй пошлёт просто, — он прошептал громче, чётко отделяя слова и ярко жестикулируя. — Нет, это просто ты обоссался только от мысли о том, чтобы с ним говорить, — она продолжила издеваться, пока Блитц вскипал так же, как и кастрюля на плите. — Я просто пытаюсь думать о его чувствах! — он возразил, всплеснув руками. — Ну так отвлеки его блять, романтик недоделанный, — она потянула его за руку по направлению к выходу из кухонной зоны, но он, как ребёнок, усердно отталкивался назад и чуть ли не кусался в попытках спасти свою жизнь. Заговорить со Столасом?! Сейчас?! Нет, он не боялся! Конечно, не боялся, что за бред! Просто ему нужно время, ему нужно пространство, хоть что-то, чтобы не… Блитц упал на пол, мордой вниз — Луна слишком сильно его тянула. — Ссыкло, — она заключила опять, смотря на этот театр одного актёра с осуждением. В ответ ей очень глубоко, очень тяжело, очень показательно вздохнули, очень долго, очень нехотя поднимаясь, показали язык и всё-таки сделали шаг навстречу ужасному. Блитц ступал по полу, как по углям, будто царапины на паркете могли проткнуть ему ноги насквозь. Очень тихо, очень осторожно — он подошёл и присел на подлокотник дивана, уверенности ради в последний раз обернувшись на дочь. Та показала ему два больших пальца и улыбнулась поддерживающе. — Эй, Столс… Столас? — он позвал так мягко, как только смог. Удивительно было слышать его голос таким: вроде даже не подделывал, а всё равно звучало странно, так непривычно зажато, негромко, спокойно. — Птичка, слышишь меня? Столас вздрогнул и потерянно повернулся. Да, не показалось, Блитц действительно звал его. — Ты… эм… это… не хочешь… — он прокашлялся. — Не хочешь с нами приготовить ужин? — и тут же затараторил нервно, махая руками и не понимая, куда деть свой взгляд. — Ты не обязан, конечно, если не хочешь, это просто так, предложение, чтобы если что вдруг, в общем, да, давай с нами… И вжался в плечи, будто его собираются бить. Но секунда, две, три прошли — и ничего страшного не случилось. — Спасибо за доброе предложение, — он не улыбнулся, но в голосе его слышалась благодарность, лёгкая нежность, что-то такое чисто Столасовское, что никто другой повторить бы не смог, — но я не хотел бы вам мешать. Я лучше останусь здесь. И он сильнее завернулся в одеяло, словно в кокон. Белые зрачки снова уставились в экран, а Блитц обернулся на Луну, показав лицом и руками: вот видишь, я же говорил! Но та в ответ показала ему не сдаваться и попросить ещё раз. И он хотел возмутиться, но принял свою участь, решив, что в случае чего виновным в пиздеце будет не он. — Столас, — Блитц, слегка вздрогнув, коснулся его плеча. — Я понимаю… в смысле, наверное, не понимаю, но могу представить, что ты сейчас чувствуешь. Это… ну… просто пиздец, что всё вышло так, я знаю, что ты волнуешься, но… просто… пойми, что сейчас твоя бесконечная грусть ничего не исправит. То есть… Блять, как плохо прозвучало! — свободной рукой он вдарил себе по лицу. — Давай ты отвлечёшься? Немного. А потом мы придумаем, что делать, когда ты немного вернёшься в правильный Ад? М? Птичка? Столас натянул одеяло на голову. А смысл, чтобы сейчас ему становилось лучше? Что это изменит? Вернёт ему доверие дочери? Дом? Уважение? Он сам принял тупое решение, — нельзя сказать, что он предпочёл бы смерть возлюбленного, но явно можно было выкрутиться умнее, будь у него хотя бы несколько минут на подумать, — теперь его наградой стали вечные терзания, которые он заслужил. Которые он сам на себя навлёк. Которые ему судьба предначертала. Столас почувствовал, что сейчас заплачет, но слёзы не лились из глаз. Жалость и ненависть к себе смешались в один большой ком на душе, и что с ними делать, понять он не мог. Но вдруг прямо перед собой он услышал голос Луны. — Столас, посмотри сюда, — не скоро, но он послушался и опустил с головы одеяло. В руках она держала неаккуратно и явно наскоро вырезанное из картофеля сердечко. — Крутого особняка у тебя, может, теперь и нет, но зато есть вот это. Тебе тяжело, но ты не один. А ещё, более важное: Блитц нас отравит, если ты ему не поможешь. — Луна! — тот вскрикнул. — Я в этом доме готовлю завтраки, обеды и— — Ага, и я чудом выжила на этом хрючеве, — она хихикнула. — В общем, всё будет хорошо, Столас. С нами двумя, но со мной в большей степени, ты можешь об этом не беспокоиться, — а потом она потянула его за руки, заставляя встать, тепло улыбаясь. — Я не уверен, насколько это хорошая идея. Я же только вам настроение испорчу… — он проговорил тихо, обнимая себя за плечи. Блитц приободряюще положил руку ему на бедро и осторожно повёл на кухню. — Не парься, Столс, мы уже его друг другу испортили, когда не могли решить, как готовить эту хуйню. И ничего, видишь, какие дружные! Тебе это нужно, совёнок, а то совсем с катушек съедешь, пока мы будем на жопе сидеть в двух шагах от тебя и ничего не делать. Итак, Столасу поручили самое главное задание из всех. Подобрать специи. Совсем не потому, что Блитцу было страшно в его состоянии доверять ему нож, совсем нет. И пока Столас перебирал пакетики различного содержимого, ему вдруг показалось, что он листает страницы магической книги, переданной ему от другого правителя, или рассматривает удобрения для цветов в своём садике: зелёных, привередливых и мягких на касание. Вместо грусти это воспоминание внезапно подарило только спокойствие, будто во время медитации. Засушенные листочки в самом большом пакетике отдали ему детским гербарием, который он пытался какое-то время вести. Но, взрослея, пришёл к тому, что живые цветы привлекают его куда больше. Он просыпал что-то на стол случайно, и запах напомнил о шикарных блюдах на балах, с удивительной точностью покрытые ровно стольким количеством красных и чёрных специй, сколько считается идеальным. Коробка воспоминаний. — Как дела? — Блитц подошёл к нему со спины, дорезавший на мелкие части адскую картошку. На вид Столас знал её ярко-рыжей, крупной и мягкой, но оказалось, что знал он самый дорогой и лучший сорт. Обычный бесовской картофель был мелким, бесцветным, жёстким и, судя по рассказам Блитца, ещё и безвкусным. — Перец, зелёные сорняки… ага. А что-то для мяса? — Ты добавляешь приправу для мяса в суп? — Столас удивлённо на него обернулся. Бес был так рядом, между лицами пара сантиметров, но не возникло желания покраснеть и поцеловать, на душе было пусто, тяжело, будто выжали все возможные соки. — Обычно нет, но сегодня у нас наконец-то суп с мясом, а не со ссаными костями, — Блитц приобнял его, заглядывая в имеющиеся варианты. И Столас ощутил себя странно. Вроде какое-то тепло пробивается изнутри, но оно такое ничтожное, что можно спутать с обычным стыдом и волнением — и чёрт возьми, он понимал, что так быть не должно. — Какие вы добавляете? — Кто «мы»? — он не понял. — Ну… эм… вы, в смысле… — «вы, в смысле Гоэтии», он собирался сказать. Но не стал. — Забей. Знакомое есть что-то? — Честно говоря, нет. А что за мясо? Блитц не ответил, только ухмыльнулся и достал свою самую любимую приправу. Дал ему понюхать. — Нормально? — Нормально, — Столас пожал плечами. Ему в принципе не хотелось есть, он не был уверен, что в него и кусок залезет, но разочаровывать этим никого не хотел. Чтобы жить, надо есть. Как жаль, что жить это так сложно. — Отлично! — Блитц впорхнул на кухню и подсыпал приправу в кастрюлю. Вода бурлила и действительно пахла каким-то мясом, но разбираться каким не хотелось. Хотелось лечь обратно и никогда ни с кем не общаться. — Ура, нам теперь придётся травиться не только этим, но ещё и твоей химозой, — Луна похлопала в ладоши, нахмурившись и добавляя в суп почти прозрачный картофель. — Только с этой химозой, милая, еда в принципе съедобна. Столас слушал, как они начали непринуждённую беседу. Луна рассказывала что-то о гончей, на которую запала половина собравшихся на прошлой тусовке, сказала, что у неё неприлично огромные формы, а Блитц пошутил, что он тоже бы запал на их месте. Потом он добавил, что если вдруг Луна решит ей позавидовать, то пусть держит в голове, что как правило самые красивые на таких тусах сосут больше всех хуёв. Та его толкнула шутливо, и он совсем невесомо сделал то же самое в ответ. Так естественно и беззлобно. Столас думал о своей дочери. Как часто им случалось в такой же весёлой обстановке заниматься простой бытовухой? Не очень. Особенно с появлением Блитца: времени между ссорами со Стеллой стало так мало, что он едва успевал работать и учить Вию магии, остальное занимал только сон и полнолуния. Он столько хотел бы с ней обсудить… — Попробуй, — Блитц вдруг появился рядом с ложкой супа, от которой шёл пар. Несколько раз он предусмотрительно подул, а потом поднёс к клюву. Столас нахмурился. — Тебе не кажется, что там слишком много соли? — Влюбился, — он ляпнул. А когда до него дошло, что именно, поторопился объяснить. — В смысле…! Когда пересаливают, говорят, что… это не про… блять, прости. Луна расхохоталась в голос, наблюдая, как отец становится всё краснее и краснее. И только он собрался наругать её, крикнуть что-то в ответ и снизить градус кринжа, как услышал тихое чириканье перед собой. И осознал, что Столас тоже хихикает над ним. Столас. Улыбается. Из-за его тупой оговорки. И Блитц залип, он так давно не видел эту улыбку. Так давно не слышал этот нежный смех. Сатана, прошло так много времени с тех пор, как у них всё было хорошо, до всех этих непоняток с чувствами, когда Блитц стеснялся, но ещё не боялся обнимать его во сне, говорить с ним просто так, когда они встречались каждый месяц без отговорок и «можешь не приходить, если не хочешь», которые он воспринимал как «не приходи, я не в духе». Забылись вмиг все занижения и грязные подкаты — ведь на суде Столас его защитил, пожертвовав собой. Значит, это не было тем, о чём Блитц думал, это просто то, как бывший принц себя вёл. Или что? Да не важно. Уже наплевать. Похуй. — Что такое? — он спросил, заметив, как на него долго и удивлённо пялятся, смешок медленно затих, и на лице возникло вопросительное выражение. — Блитц? — А… аа, ничего. Ничего. Рад, что моя хуйня всё ещё может тебя рассмешить, — тот объяснился. — Соли… соли слишком много? Прям пизда? — Не сказал бы, что «пизда». Просто немного больше, чем нужно. Не критично, не волнуйся. — Отлично. Луна всё ещё пыталась утихомирить приступ смеха, когда Блитц вернулся на кухню. Он передразнил её обиженно и выключил плиту. И раздался звонок. Опять от каких-то фанатов, которые хотели устроиться в I.M.P., очевидно. И было… сложно им не отвечать. Он пытался. Но сука… да, возможно, его слава была незаслуженной. Слишком незаслуженной. Но как же это было приятно. Это то, к чему он так стремился в детстве, почему завидовал Физзу. Ликующая публика, овации, любовь миллионов — аплодисменты. Когда тёмная из-за софитов толпа не молчит осуждающе от неудачной шутки, когда не надо стыдиться и получать по шее за неудачное шоу. Когда ты просто покоряешь обоянием, талантом, хоть чем-то. Когда тебя любят. Сейчас его любят. Любят родные и любят незнакомцы. И от этого слишком сложно отказываться, даже если приходится быть лицемером отчасти. Он отошёл к дивану и принял звонок. Радостный тон, много благодарности, «так, про него было лишнее» — всё как и последние сутки. Луна оперлась локтями о перегородку и наклонилась к Столасу. — Он тебя любит, — она сказала еле слышно. — Очень давно и очень сильно. — Оу, — он не особо понял, зачем она это сообщила и как ему стоит на это ответить. Вроде как… Блитц действительно признался на суде. Но думать об этом не было ни сил, ни желания: сейчас надо решать другие проблемы, в отношения пока рано, хотя и, честно сказать, подтверждение чувств беса немного грело сердце, давало какую-то надежду. — Я… спасибо? — Дай ему тебе помочь. Блитц, может, и кажется полным идиотом, но если он смог выдержать меня и стать мне близким, значит он справится с любой хуетой. — Я… — «…не знаю, готов ли впускать его в своё сердце обратно», хотел сказать Столас, но не успел, так как тот уже вернулся на место. И начался ужин. Получилось вкусно, даже очень, только почему-то Луна и Блитц поначалу слишком боялись есть, будто там действительно что-то намешано такое, что может отправить их прямиком к белому другу. Но как только горячий бульон попал в желудок, Столас начал есть с большим аппетитом, словно только сейчас осознал, как всё это время был голоден. И удивительно, показалось, что это самое вкусное блюдо в его жизни, будто там действительно был какой-то усилитель вкуса — либо ему так казалось от изнемождения, опять же, кто знает. — Так, а ты… понял секретный ингредиент? — спросил Блитц, ковыряясь ложкой в жиже. — Он там есть? — Столас искренне удивился, подмечая снова, что с большим желанием уплетает еду только он. И это показалось настораживающим. — Мышки… или крыски, кто-то там. Из мира людей даже, какие-то породистые, — бес осторожно сообщил, следя за его реакцией. Бывая в особняке Гоэтии в полнолуния, он иногда добирался до кухни и что-то абсолютно нагло пиздил оттуда, внезапно почувствовав ночной жор. И не раз видел в банке на самом верху дохлых крыс, слышал от Столаса, что это деликатес для хищных птиц, и как правило их растят в лучших условиях специально для королевского стола. Столас взглянул в кусочки плавающего мяса в бульоне. И вдруг расхохотался так сильно, что отец и дочь подпрыгнули от страха и покосились друг на друга. — Дорогие мои, — он проговорил через смех, — а вы знали, что деликатесом они считаются только в сыром виде? Они снова глянули друг на друга, и в глазах Луны Блитц прочитал «ну я же говорила тебе, что добавлять их в суп это хуёвая идея, надо было сначала спросить!». И они оба себя чувствовали… очень тупыми. Прям крайне тупыми, что не умудрились даже проверить в интернете, как вообще богачи это едят. Пиздец. — Ты была права, я признаю, ладно, — Блитц поднял руки в знаке примирения. Стыд, который обрушился на него, был даже сильнее, чем мысли о попытках отстоять себя, мол, понапридумывали хуйни, аристократы, это не наша вина! Но Столас вдруг поднялся с места и обнял сначала ворчащую на это Луну, а потом и Блитца, как-то подольше задерживаясь и потираясь клювом о щёку. Шепнул «спасибо». Это просто до глупого мило, как они, не понимающие ничего в тонкостях, решили просто его порадовать. Просто потратили кучу денег на то, что сами боялись есть, и приготовили в тайне, чтобы он улыбнулся. Чтобы отвлёкся. Чтобы вышел из состояния полной апатии. Чтоб ощутил, что правда не один, есть два самых верных плеча, на которые можно положиться. Пускай всё хуёво. Это ещё не конец.

***

Однако, как только он остался один, эти мысли притупились так сильно, что показались смешными. Ветер игрался с перьями, салюты продолжали громыхать, а на соседнем доме виднелся огромный плакат «мы любим тебя, Блитц». Блитц… жив. Это важно. Но Столас будто мёртв, и игнорировать это тоже никак не получится. Отдал свою жизнь за его — по сути то и сделал, что планировал. Правда никто не умер, а он просто оказался вынужден существовать среди низших бесов по своей доброй воле. Можно же было иначе? Ему рассказали: Страйкер заявил, что был заказан Блитцем, вот только это ложь, это его жена, это шурин, шурин, который весь суд нёс какой-то несусветный бред и против которого можно было выдать свои показания. И дело бы просто… всё? Или нет? Или отвечать бы пришлось Асмодею, потому что его кристалл оказался не у его подчинённого. С каких вообще пор простым бесам делают такие подарки? Сука… Да как будто выхода и нет. Или… может, если бы они с Блитцем не поссорились, у Столаса был бы шанс оказаться рядом, забрать его к себе, спрятать. Быть там вовремя, а не за секунду до его смерти. Придумать план, а не импровизировать и оказаться ни с чем. А впрочем, есть ли вообще смысл жалеть о совершённом? Луна и Блитц были правы. Ничего не вернуть. Не ближайшие сто лет. Он в жопе. В огромной сука жопе, и никогда из неё не выберется. Он замычал. Какую-то простую меланхоличную высокую мелодию. Песню, которую однажды слышал в той самой Helluva-Novella, в той, чьи серии не пропускал никогда. Жалостливо ломался нераспетый уставший голос, темнота пожирала его силуэт, даже несмотря на открытую за спиной дверь в квартиру. — Закрывай глаза, ты увидишь, как солнца красный луч разгоняет страх. Помни, я с тобой, помни навсегда: встретимся опять, в моих снах… в моих снах… Тихо. Тишина кралась в сердце мурашками, тишина разрушала все выстроенные за день хорошие мысли. Наедине с собой со страхами не справиться никогда. Никогда и нигде Столас не ощущал себя настолько потерянным, настолько чужим. Даже в ненавистном доме — он хотя бы знал, кто он такой. А теперь, что ему осталось делать? Только… Вдруг другой голос зазвучал сзади: — Когда мир сгорит, я тебя найду, пусть надежды нет, пусть живу в бреду. И пускай тот сон, что приснится мне, остаётся там: в душе… в душе… Блитц во время пения медленно подошёл к перилам и облокотился на них, смотря вдаль. Столас проследил за ним, снизу вверх, за его спокойным и задумчивым выражением лица, каким оно редко бывало. И не ожидавший такого резкого прерывания своих депрессивных размышлений, он всё-таки не смог не спросить: — Ты такое смотришь? Блитц пожал плечами, всё ещё смотря на горящие окна в зданиях неподалёку. — Крутят иногда по телеку, видел пару раз. И тогда Столас не сумел сдержать подколки: — Именно поэтому знаешь песню наизусть? Тот на секунду запаниковал: блять, ну и проницательная же птица, с ним в разведку ходим. На самом деле тупые шоу по телевизору он смотрел постоянно, и это конкретное было только одним из них. Мюзикл, драма, «почему ты не любишь меня, Алехандро?». Глупость, но почему-то так цепляет, что оторваться невозможно. — Подловил меня, ладно, — он закатил глаза, улыбаясь, и Столас ответил улыбкой тоже. Правда она была мимолётной вспышкой, слабой и ничтожной. Совсем не такой, как во время ужина, скорее просто из уважения. И это ранило. Ранило, потому что Блитц не мог сделать ему лучше навеки, не мог подарить все прелести жизни, которые были у него всегда. Он мог только языком трепать о том, какие все Гоэтии ебанутые и как они все заплатят за свой идиотский поступок. Но смотреть на такого Столаса... это было слишком. Слишком больно. Но тут пришла идея. Он пропел: — Но я не боюсь, ведь я не один: всегда рядом есть кто мной дорожит. И пускай сейчас я на самом дне, я вернусь опять в дом к себе… Столас задумался: разве такие строчки были в оригинальной песне? Нет, точно нет. Тогда... — Ты это только что на ходу придумал? — Ещё бы! — он засветился гордостью, и это было так мило и приятно, что всё-таки искренняя улыбка невольно тронула клюв. Поддержка Блитца по сути последнее, что осталось у Столаса. Последнее, за что он мог как-то держаться. — Да. Мы что-нибудь придумаем, птичка. Я обещаю тебе. Ты мне жизнь спас, а я найду способ, как спасти твою. Положись на меня, хорошо? Столас устало прислонился головой к его торсу – и оказался тут же заключён в крепкие объятия. Бесовской хвост обвил талию, Блитц был таким тёплым, таким нежным, что на секунду, пусть и на жалкий ничтожный момент, он позволил себе поверить. Позволил себе просто посчитать это правдой. Позволил себе найти в них общую силу, которая точно победит зло. — Хорошо, — Столас прошептал. — Я верю тебе. Спасибо, Блитц. И ветер больше не казался холодным, полумесяц освещал бордовое небо над головой. Они просто обнимались, наконец-то не думая о грандиозном, огромном «что дальше?». Просто были рядом. Здесь и сейчас. — Не за что, мой совёнок.