Эхо

Слишком много людей в отделе. Опоздал и приходится проталкиваться вглубь через два полных участка, вынужденных толпиться под общими потолком и стенами. Радует, что это временно. Не радует собираться всем, когда чужие начальники разбивают свободных и не очень, перемешивают всех по указке сверху. Новую жизнь в дела, даже если неуместно. Даже если ни к чему. Даже если опаснее больше, чем полезнее. Впереди еще несколько рядов людей. Кто-то сбился кучками и уже о чем-то перекидывается, кто-то скрестив руки просто ждет и тихо ненавидит, а кто-то отводит голову и заставляет Игоря потерять любую опору.        Замирает время, замирает взгляд и сердце теперь не качает кровь. Знакомые черты горечью на основании языка, перекрывают горло.        Петя. Вдохнуть его глубоко в грудь, наполнять им лёгкие и кровь, дышать им вместо воздуха. Зашитая рана вскрылась без чужой руки, так и не затянувшись годами. Схватить, сжать в руках, прижать к себе самой большой силой и слышать кожей биение чужого сердца. Просто убедиться. Просто прикоснуться. Просто вспомнить, что верил — забыл. Замирает взглядом в пустоте и Игорь видит чужие черты — обливают холодной водой от головы до пят. Не выряженный щегол, не холеный московский мажор, но мужик с двухдневной щетиной, помятый, уставшими кругами под глазами и короткой стрижкой — отрастающим ежиком волос, таким же непослушным и в разные стороны; глаза, знакомые, глубоко вырезанные в памяти ножом по коре, до самой смолы, вяжущей черноты, из разрезов вместо крови. Глаза знакомые, но теперь совершенно чужие. Пустые, мутные и никакого бешенного блеска, стремления, жажды. «И как вы сами знаете…». Ближе, пробираясь на шаг, через одного, пока мужской голос зачитывает с листа. Взять за плечо, за руку, что правда, что не призрак, что здесь, что живой. Шаг и еще. Посмотреть в глаза, убедиться. Даже если глаза мертвеца . «...в рамках новой реформы органов власти…». На первой линии и коллеге отдавил ногу, шипит и грохочет так, что теперь смотрятся все. Косяком безжизненных глаз оборачиваются все до одного. Накрывает шлемом и в ушах только пульсирует собственная кровь. И пустые черные тоже. Смотрят сквозь, будто нет никого и ничего, и не было. Никогда. Выстрел между и пролетает целая жизнь, которой не случилось. По сторону темноты не вяжет по рукам и пальцам, не тянет за собой на дно. Выжженная земля и пепел. Там где желание жить, менять, слепая вера всё изменить, всё исправить, всё сделать, что будет идеально, будет хорошо, но будет, теперь — молчаливая просьба пристрелить, не сражаться, не рваться, держаться по инерции. «…будут образованы новые группы следственно-оперативных мероприятий…». Звучат имена, проходят мимо, будто и не здесь, будто и не в трех метров, а там, далеко и едва разобрать. Знакомые черты звучат каким-то эхом прежнего себя. Может даже обознался, может даже там кто-то другой? «Гром работаешь с Хазиным», — сменяется голос, не звучит. Гремит. Смотрят друг на друга как звери. Время стоит и кладет руку на плечо, соболезнуя. Сама вечность протянулась от человека к человеку, пока не теряются идущей толпой. Хазин не смотрит. Будто не было, будто не значило ничего. «Ну че встал, за дело».