Больше никуда не вляпываться

Сукин сын. Мудак. Сволочь. Отмороженный. Когда они подерутся было только вопросом времени. Прокопенко хватается за голову, а Гром мнет разбитые губы и сплёвывает в сторону. — Игорь, да почему!? Игорь громко дышит и отводит взгляд в сторону. В голове бурлит и накатывает волнами, голова разрывается и слова просто не помещаются, не собираются в мысли и предложения. — Федр Иваныч, я, — Игорь начинает с трудом и спотыкается. — Даже не начинай! Даже не начинай! Я не собираюсь опять выслушивать это!, — Федор Иванович кипит не меньше и ходит из угла в угол, пока не останавливается у стола и несколько раз бьет ладонями, — Я прошу тебя. Только две вещи. Никуда не ввязывайся и, — он делает паузу, — я не знаю как, но просто дай ему шанс. — Федор Иванович, да я не могу. Вы же сами видите, он же просто сволочь московская. — Вот, вот! А на той неделе он был "сука конченная", уже лучше! Давай, в том же духе, — у полковника подогнуты губы и круглые глаза. Он набирает воздуха, — Игорь, просто пообещай мне. Больше никуда не вляпываться. Договорились? Игорь виновато кивает. Не верит сам, но он хотя бы постарается. Хазин рычит и огрызается. Игорь сам себе говорит — Хазин начинает. Это всегда он. Федору Ивановичу просто не надо знать. Игорю просто надо постараться. Просто в следующий раз, когда искоса будет рассматривать, не искать причин, как школьнику, как пацану неотесанному, за чтобы зацепиться. Найти повод и задеть. Задеть плечом, словом. Неважно. Тот сделает в ответ, а может начнет даже раньше. Федору Ивановичу просто не надо знать, что стояло за дракой. Хазин тем же взглядом стреляет, хмурится с разбитой бровью и ставит стакан с темной жидкостью на стол. — Это что? — Взбодриться. Ты вроде такую химозу любишь. Кофе отдает химическим на языке и металлическим у неба, но сладко, 3 ложки сахара — как раз чтобы перебить вкус, но сохранить бодрящий эффект. Хазин уже уходит, когда Гром наконец пробует и почти незаметно улыбается — больше глазами, чем уголками губ. Хазин замирает где-то в проходе, на несколько секунд и бросает взгляд. Федору Ивановичу просто не надо знать, что оба кое-что о себе поняли в той драке. Когда Игоря сбивает в один большой ушиб с дороги на больничную койку навестить приходят все. толпой. Шутят, поддерживают, грозят пальцем и повторяют, хватаясь за голову — неужели я так многого просил! И все знают, да, для Грома — много. Не много остаются на приеме, но достаточно, чтобы последний из них устал ждать до каждой затекшей мышцы на неудобном стуле. У Игоря веки тяжелые и глаза почти не открываются, а все тело ломит, как бы он не уверял в обратном. Хазин заходит отдельно ото всех. Ждал, когда уйдут, чтоб не пересечься, чтоб не узнали, что был и есть тут. Что не все равно. Заходит и говорит больше обычного, но Игорю это почти неразборчиво. Голова ноет и сильно устал от ребят. Испугался? Садится рядом — Игорь чувствует плечом, вот он, совсем близко. Честно. Игорь хочет посмотреть, но повернуться больно, а еще хочется помолчать, хочется послушать. Сделать вид, что спит, не слышит, не знает. Надеюсь, поправишься скоро. Рука на руку. Не дружеский жест, чтобы встряхнуть, поддержать. Другое. У Игоря сбитые костяшки и ссадины. Хазин накрывает ладонью и гладит большим пальцем. Немного щекотно и заставляет улыбнуться почти незаметно. Мизинцем за мизинец и переплетаются пальцами. Гладит, даже просто прижимает больше, в ответ. — Гром, это не Пчелкина. — Хазин, я в курсе.