atarashii hajimari

***

      В это была вина Джисона. Он должен был проследить, должен был быть внимательней. Папа просил его быть аккуратнее, просил просто учиться, просто ходить на пары и учиться. Гуляй, веселись, наслаждайся своей молодостью, но учись, ты ведь знаешь, Джисон, чего нам стоило, чтобы ты смог учиться здесь. Это был престижный университет, в Сеуле, с лучшими преподавателями. В него было так сложно попасть, это была его мечта. А он взял и все испортил. Снова он все испортил. Просто учись, Джисони, ты ведь такой умничка, ты все сможешь, бельчонок.       По-началу он был очень рад, прямо был счастлив, на седьмом небе, когда, трясущимися руками он нажал на фиолетовую ссылку официального портала университета, когда, задерживая дыхания, пальцем прокручивал колесико мышки, чтобы долистать до списков абитуриентов. Когда открыл таблицу и слезящимися глазами в темноте комнаты смотрел на яркий экран своего ноутбука, сдерживаясь, чтобы не закричать во всю глотку, когда он увидел свое имя в списке зачисленных на обучение. Все эти бессонные ночи, все заученные правила, все слезы, пролитые на тонкие бумажные страницы учебников и конспектов, когда это все наконец-то оправдало себя. Он смог. Он поступил.       Папа так радовался тогда, обнимал его и целовал в щеки, в нос, в лоб, молодец, ты молодец, Хани, молодец. Джисон никогда не был самым умным мальчиком, но он был способным и упорным, и когда его спросили, кем он хочет быть, еще маленьким мальчишкой он ответил: «учителем». Он не знал, почему он так ответил, возможно, потому что хотел, чтобы его любили не потому что он такой умный и послушный, а потому что он хороший человек, не такой, какие его родители. Вот учитель Пак хороший человек, он добрый и никогда не ругается, и он Джисона любил, даже если он не знал правильного ответа. А его родители не такие. Они любили его только когда он приносил домой хорошие оценки. А он не хотел, чтобы его любили только за оценки.       Когда Джисон поступил, отец впервые его обнял. И впервые сказал, что гордиться им. Но Джисон хотел, чтобы им гордились не только когда он валиться с ног и не ест неделями, чтобы сдать математику на 100 из 100. Разве им нельзя гордиться просто так?       Когда Джисон уезжал в Сеул, отец его не обнял, только похлопал по плечу и попросил учиться хорошо. Не расстраивай папу. Он не звонил ему, когда он заселился в общежитие, не спрашивал у него, как прошел его первый учебный день, какие у него пары и какие его соседи по комнате. А папа спрашивал только, какие пары у него сегодня и завтра и с кем он живет. Ни как его самочувствие, ни как его дела, ни его планы. Учись хорошо, не расстраивай папу.       Все изменилось, когда через пару дней в его комнату въехал милый блондин с австралийским акцентом. От него пахло мятными конфетами и энергетиками, а в руке у него всегда была электронка с кислыми ягодами. Он был как светлячок, со своими оверсайз футболками, гирляндами и радужной подцветкой на компе и наушниках. И Джисон жил с ним в одной комнате, тихо ютясь в своем уголке, строча новые конспекты на своем стареньком ноутбуке с дисководом, пока светлячок не потряс его за плечо, сипло спрашивая:       — А у тебя подавители есть? — он укутался в свое голубое одеяло, с распухшими глазами и взъерошенными желтоватыми волосами, он не в затяг покуривал электронку, выпуская дым в сторону.       Джисон легко выдернул наушники из ушей и закопошился на своей кровати, ища рюкзак. Заглянув под скрипучую кровать, он вытянул небольшую черную сумку. Всю в пыли и грязи кое-где. В ней Хан нашел аптечку и звонко вытянул из множества бережливо собранных папой пачек с таблетками последний шуршащий фольгой блистер подавителей.       — Пиздец, спасибо, выручаешь жестко.       — Да ничего. — просто пожал плечами Хан. Почему-то он думал, что в общежитии все живут вместе, без разделений на альф и омег. А этот светлячок не казался омегой. Скорее быдловатым альфой, ну, или бетой на крайний случай.       — Я обычно трахаюсь, не люблю эти таблетки, — поделился откровениями светлячок, выдавливая на руку сразу две сиреневатые пилюли, и, закинув в роте обе, он запил их одним большим глотком энергетика. И сразу затянулся электронкой. — Они сильно чувствительность убивают. А тут я пока никого не нашел приличного. — грустно выдохнул он, кривя губы в унылой улыбке. — Я Феликс кстати.       — Джисон, — кивнул он, и отвернулся, пряча покрасневшие щеки. Его родители всегда говорили ему, что учеба — главное. Главное отучиться, найти хорошую работу, а не думать о парнях. Они никуда не убегут. Он закрывает ноутбук, не способный разглядеть расплывшиеся буквы на экране. Бросив незатейливый взгляд на упавшего в мягкие подушки Феликса, он закусил губу. — А это… правда?       — Что? — раскрывая свои заспанные глаза, спросил Феликс. И лишь посмотрев на красненькие щечки Хана, понял все. — Ещё бы. — он почти вспрыгнул на своей кровати, лишь в пижаме подтягиваясь к Джисону на кровать. Снизив голос до заговорщицкого шепота, он, хитро улыбаясь, продолжил: — Меня папа жестко пас в средней школе, когда спалил меня с одним челом дома. Хороший мужик был, кстати, до сих пор жалко, что расстались.       Джисон качал головой, глядя на свои руки, сложенный на коленях, и нервно теребил теплые кольца на пальцах. А Феликс продолжал, ближе подбираясь на кровати, и почти вплотную усаживаясь к Хану.       — Ну короче, папа меня тогда под домашний арест, типа, посадил, и я месяца три чисто школа — дом — школа — дом, ну и я пил таблетки все время, а потом мы с ним прямо в раздевалке на физре. И вообще все хуево было.       — Ммм, — промычал Джисон. Не то, чтобы он от такого смущался. Его история поиска в средней школе была похлеще всякого пубертатного подростка из самых похабных книжек и фанфиков. Да и пара игрушек у него под матрацем были спрятаны. Но с альфами ему общаться нельзя было. Даже рядом стоять, не то чтобы хотя бы за ручку держаться.       — А ты, че, еще с альфой не проводил эти дни? — улыбаясь, спросил тихо Феликс. Будто бы их кто-то мог услышать. А Джисон решил, что оправдываться он не будет:       — У меня родители строгие очень.       — А-а, ну, — протянул светлячок, затянувшись электронкой. Он перекидывает руку через Хановы плечи и треплет его по затылку, легонько потягивая за темные волосы. — Ну, считай, с девственностью можешь прощаться. Потому что ты мне нравишься!       Примерно тогда все и пошло не так. Через неделю или чуть больше к ним в комнату заселили еще одного парня — Хёджина. Высокого и утонченного, будто бы греческая мраморная статуя наяву, словно герой полотен времен ренессанса. Абсолютная противоположность светлячку — с одеколоном, крепко пропитым нотками спирта и горького марципана, со смольными волосами и выдержанным, пастельным гардеробом, как из журналов Вог. Тогда Джисон точно был уверен, что это альфа, но Феликс уверял его, что в одну комнату альф и омег не селят. В итоге Джисон проиграл десятку, а Хёджин оказался омегой.       Вот где-то да бывают же такие ошибки в мире, подумал Хан. В тот вечер они распили за знакомство бутылку дорогого вина, которую Хёджину передал отец, и получили пизды от куратора, зашедшего проверить, все ли на месте.       — Что это вы пьете? — спросил он, подходя ближе к ним, делая пометки в журнале.       — Сок, — смеясь, ответил Феликс. Прямо посреди их комнаты стояла табуретка, с тремя пластиковыми стаканчиками и коробкой сока. — Гранатовый.       На коробке было нарисовано яблоко. Мужчина вскинул брови, и, взяв один стаканчик, преподнёс его к своему носу. Очевидно, это был не сок. Он протянул его Феликсу и спросил:       — Чем пахнет?       — Соком, — немного подрагивая, выдавил из себя Ликс. Его улыбка спала с лица, а лицо побледнело.       Куратор усмехнулся, и, не церемонясь, вылил содержимое стаканчика прямо себе на руку, облизнув палец. Стаканчик он смял, и кинул к ногам Хёджина, прямо туда, где за его ногой была спрятана вскрытая бутылка вина.       — На этот раз, я сделаю только предупреждение. — медленно сказал мужчина, хмурясь, он обвел омег взглядом. — В следующий раз мы будем разговаривать по-другому. Так как вы умеете, да, конфетки? — он грязно облизнулся, и криво подмигнул.       — Мудак, — кинул Феликс, стоило двери закрыться. — Я бы ему яйца вырвал. Черт блять.       — А че он вообще приперся-то? — спросил Хёджин, легонько перекатывая вино по дну стаканчика.       — Не знаю, наверное, несовершеннолетних студентов отмечают. — пожал он плечами, наливая вино в новый стаканчик.       — Так мне 18, — нахмурился Хван.       — Мне тоже.       — Мне 17, — тихо просипел Джисон, вжимая голову в плечи.       — Чё? — одновременно воскликнули парни. Переглянувшись, Феликс засмеялся, — Мы малолетку спаиваем.       — Охуеть. — лишь добавил Хёджин, запивая удивление кислым вином.       Первые дни учебы были сумбурными, совсем не похожими на школьные. Пары длились дольше, дни были быстрей, слишком новых людей, запахов, привычек — от этого ломилась голова, пытаясь запомнить всех и каждого, но без блокнота бы не обошлось. Новые номера в телефоне Джисона появлялись без перерывов, батарея садилась по пять раз на дню, а сообщения во всех только возможных чатах лились потоком не останавливаясь даже на ночь. Хёджин учился на химии, а Хан и Феликс на программировании, но каждый перерыв они проводили перед воротами универа, перекуривая в больших толпах первокурсников, пытающихся познакомиться с каждым. Там они познакомились с Чонином, курящим исключительно ментоловый Вест, по три сигареты за десять минут. С хитрым, и лисьим прищуром он раздавал всем свой какаотолк и приглашал на посвящение в студенты на выходных.       Джисон тоже начал курить, потому что просто так стоять в толпе курящих подростков ему не хотелось, а дышать дымом или вдыхать его — разницы особой нет, поэтому он курил вместе с Хваном, шоколадный Мальборо без кнопки. Не то, чтобы ему не нравилось, но затягиваться он научился не сразу — поначалу просто вдыхал воздух, держал его во рту пару секунд и выпускал томным облаком. А потом он конкретно так набухался каких-то самодельных «профессиональной» Феликсовой рукой коктейлей, состоящих из всего попавшегося под руку алкоголя и парой капель спрайта, и пошел под руку с каким-то парнем покурить, выблевал ему в ноги, и спрятавшись в туалете снятого старшекурсниками клуба, просидел там часа полтора с Хёджином, раскуривая пачку за пачкой. И ему понравилось, как в голову ударяет дымок, если его «проглатывать».       — Я пойду, найду чего-нибудь выпить, только не отключись, плиз, — сказал Хван, скрываясь в задымленном и заблеванном коридорчике. Джисон остался сидеть возле унитаза, закинув ноги на сидушку. На полу вокруг были окурки и куча пепла, а телефон уже давно отключился. Музыка набатом отдавалась в его расплавленном мозгу, и хотелось смеяться, запрокинув голову, немного тянуло в сон и кружилась голова. Все казалось таким простым, незначительным, как разговоры о смысле жизни и любви, о сексе и будущем, о забытом прошлом и быстро уплывающим настоящим.       — Белка, ты чего тут делаешь? — где-то вдалеке раздался смеющийся голос. Хан нахмурился и посмотрел в сторону открытой двери, где стоял старшекурсник. Минхо, вроде? Может, Чонсо? Или Кенсу? Как его вообще звали? В лицо вглядеться вообще не получается, глаза слезятся от дыма и приглушенного света неоновых ламп, и это все кажется плохой затеей, и Джисон улыбается, протягивая руки вперед. Футболка липнет к коже, волосы растрепаны, металлическая цепочка обвязалась узлом вокруг шеи, и кольца кажутся лишними на пальцах, давя на припухшие пальцы. Парень напротив тихо прикрывает дверь, садится на корточки и машет рукой перед глазами Хана, ухмыляясь. — О, да ты вообще наклюкался что ли? Как зовут?       — Джисон, — улыбается он, приподнимается и хватает пальцами чужую футболку, неуклюже притягивая ближе. И обнимает, нахально укладывая голову на горячее плечо, опаляет белую шею своим пьяным дыханием. Сопит и носом трется о вспревшую, влажную кожу. — Ты вкусно пахнешь.       — Мило, конечно, но не блюй на меня, пожалуйста, — просит парень, поглаживая Ханову спину. — Джисон-и, кто тебя так накачал?       — Ликси, он очень хороший, — отвечает Джисон, нехотя поднимая голову, чтобы посмотреть в глаза парню. Красивые, думает он, дуя щеки. — Хён, он очень хороший.       — Феликс? Цыпленок с программирования? — скорее у себя, чем у Хана, спрашивает он. Джисон кивает, вспоминая желтые волосы Феликса. Последний раз, когда он его видел этой ночью, был перед тем, как его увел на улицу какой-то парень, полез его лапать и целоваться, а Джисона стошнило ему прям на кроссовки. Ликс стоял у барной стойки, весело улыбаясь какому-то старшекурснику-качку. — Господи, этому долбоебу алкоголь в руки брать нельзя даже. — ругается вслух парень. И треплет Хана по голове, заботливо спрашивая: — Ты как? Встать сможешь, белка?       Хан качает головой, крепче обнимая старшекурсника. Как его зовут-то? Неважно, главное, пахнет от него чем-то очень вкусным. Чем-то сладким и кисловатым, будто бы карамель пригорела к сковороде. Он дергается, пытаясь отцепить от себя Хана, но тот лишь ближе липнет, скидывая ноги с унитаза и поджимая колени в рваных джинсах — любезно одолженных ему Феликсом.       — Не отпустишь? — с надеждой спрашивает парень.       — Не-а, — качает головой Хан.       — Я Минхо, — смеется он, садясь на пол и позволяя Хану почти лечь на себя.       — Я Джисон.       — Я знаю. — Минхо улыбается, так по-доброму, без пошлости, он мягко гладит его по спине и не лезет дальше, не хочет смущать. Джисон поднимает голову, недовольно отлипнув от чужого, разгоряченного тела, и смотрит на его улыбку. Жмет плечами, и нервно перекидывает ногу через его бедра. Он не умеет курить, не умеет пить, плохо целуется, и секс у него был два дня назад, но ему вообще не понравилось. Потому что его лапали так похабно и неприятно. Но Минхоне такой. Джисон просто чувствует, что Минхо не такой.       — Я бы тебе дал. — говорит Хан серьезно. Минхо вскидывает брови, и щурит глаза.       — О как.       — Я серьезно. Ты меня не хочешь?       — Джисон-и, ты пьян.       — Хён, ты меня не хочешь? — он неуклюже двигается на его бедрах, и кладет чужие руки себе на талию. Обнимает за плечи, и смотрит жалостливо. Минхо взял бы его прямо здесь, но он же не уебок какой-то.       — Бельчонок, — ласково зовет Минхо, легонько поглаживая его по спине и бокам, не касаясь кожи, виднеющейся из-под короткой футболки. Джисон смотрит выжидающе своими глазами большими, и пальцами трет шею. И Ли хочется только ластиться в этих теплых ладонях, и держать их ближе, к себе, к щекам, к шее, к сердцу. — Тебя только обнять и плакать, а не трахать, уж прости.       — А, да, ну и иди нахуй, — вспыхивает Хан, показательно вскидывая руки, качает головой, пытается встать с его бедер, но ноги трясутся, и голова кружится, но рядом белый друг, на которого он любезно облокачивается.       Джисон прикрывает глаза, от дыма, что тонкой струйкой тихо прокрадывается из-под небольшой щелки двери, только сильнее воротит, но он стойко выдыхает и все-таки поднимается на ноги, выпрямляется, смотрит мутными глазами на свое отражение в зеркале, и думает, чего это не трахать-то? Его только и трахать, зря что ли глаза подводкой обводил и нацепил на себя все эти побрякушки? Пятерней зачесывает волосы назад, хлопает себя по карманам, и пьяно улыбнувшись Минхо, переступает через него, держась за стены.       — Джисон, ну куда ты, — Минхо лишь игриво улыбался, глядя снизу вверх на шатающегося Хана, дергающего ручку двери.       — Найду кого-нибудь, кто меня трахнет, — дерзко кидает Джисон, наконец отперев дверь и вывалившись в коридор, наполненный громкой музыкой, басами отличающейся о стены плиточного предбанника. — Чао, старый импотент, блять.       — Джисон, — альфу это только веселит — такая напыщенная гордость Хана, эта детская наивность в нем искорками так и кричит: «я взрослый!», хотя сам он краснеет, стоит на него посмотреть только не с нежностью, а с желанием.       Да, тут только обнять и плакать и смотреть мультики с попкорном. Минхо быстро поднимается, хватая выпавший из кармана телефон, и спешит хвостиком за пьяным парнем, пока тот не замотался с кем-нибудь. Джисон ведь сама душка, а сам ходячая куколка из категории «только исполнилось 18 лет, первый раз пробует секс со сводным братиком на вечеринке». В принципе, так и есть, Джисонлениво облокачивается на стенку с плакатом эвакуации и дёргает дверь, падая на входящего парня. Смеётся глупо, вскидывает голову и шарит глазки.       — Поосторожнее, малышка, — тянет хриплый голос сверху, Минхо узнает его — Дон. Он хитро смотрит вниз и руки прямо на бедра кладет.       — Джисон-и, пошли, — Минхо подходит ближе, и тянет Хана на себя, кивая Дону. А Джисон языком так цокает, глаза закатывает и жмется к чужой груди, назло заговорщицки предлагая:       — Трахнешь меня?       — Дон, он пьян, — вскипает Ли, но альфа смеётся сладко и руки на задницу спускает, пошло сжимая, и затягивает обратно в коридор туалета.       — Хо, не лезь, — он чмокает губами, а Джисону как-то и расхотелось уже, потому что вообще как-то не то. Дон целует его мокро в шею, и к себе прижимает так грубо, аж не пошевелиться. — Видишь, малышка повеселиться хочет.       А Джисон так глазами хлопает, они слезятся, и дыхание перехватывает, когда его к стене прижимают. Он смотрит на Минхо, беспомощно и пытается вырваться, но не получается.       — Дон, блять, — Ли его тянет на себя за плечо, а фуфайка под его пальцами жалостливо потрескивает. — Ты меня не слышишь, что ли? Он бухой, куда ты лезешь, нахуй? Мозгов нет совсем?       — Минхо, ты меня не испытывай, — дёргается парень, и обернувшись к Хану, пальцами хватает за щеки, ногтями впиваясь в кожу, — Смотри, какая лапочка, или что, ревнуешь? — он смеётся, и улыбается клыками, шлепая по лицу Джисона, а тот приваривается к раковине, едва стоя на ногах. Мерзко, отвратительно, даже на улице парень на улице таким не был. Он хотя бы спросил, можно ли его поцеловать. — Ну хочешь, поделим? Малышка против не будет, да?       — Сука, — Минхо с размаху ударяет ему прямо в челюсть, сжимая желваки, и нависает сверху над упавшим альфой, едва ли не плюя в него: — Дон, я не знал, что ты такой гандон. Ещё раз увижу, руки в жопу запихаю, понял?       Джисона потрясывает. Он не хотел. Ну хотел, но не так. А теперь он облапанный, опозоренный и будто испорченный. Стоит, жмется к стенке и пальцами за раковину цепляется, пытаясь надышаться терпким дымом и карамелью, которой вдруг стало слишком много. Минхо смотрит на него, совсем по-другому, мягко так и по-доброму, и тянет руку и Хан хватается за нее, будто за последний вагон, опаздывая куда-то, где он очень хочет быть.       Минхо без слов выводит его из туалета, и через толпу, крепко держа за руку, пробирается к барной стойке, усаживает на высокий стул, заказывает спрайт со льдом и смотрит, так спокойно, тихо, будто бы вокруг не пахнет травкой и потом, и музыка не долбит по ушам. Смотрит на растрёпанные волосы, на красные щеки, на утболку, выбившуюся из-под ремня на джинсов, на дрожащие ноги и в слезящиеся глаза. Нежно гладит по коленке, теребя нитки, торчащие из рваных дыр, поправляет футболку и рукой утирает слезы, ласково гладя по щеке.       — Ну чего ты, белка, в клубах не бывал никогда? Один говнюк попался и сразу в слезы? — улыбается он тепло.       — Прости, — Джисон готов уже разрыдаться, потому что да, не бывал, да, ни разу ему такие не попадались. Он такое только в кино видел и там это было легче, там никого так сильно не зажимали.       — Джисон-и, носи с собой шокер, ну, или баллончик на всякий.       — Но ты же не такой.       — То, что я тебя там не выебал, когда ты предложил, не значит, что другие бы так не сделали, — серьезно отмечает Минхо, протягивая ему стакан со спрайтом. — Такими предложениями раскидываться не надо.       — А я не хочу других, — хмыкает Джисон, потирая нос. — Хочу тебя.       — А ещё чего ты хочешь?       — Домой хочу.       В глазах Джисона безграничная тоска, и толика боли, которую ему никогда не получится скрыть, но когда Минхосмотрит на него так, он её и не хочет скрывать. Потому что хочется верить, что он поймет, а если и не поймет — похуй. Он и так опозорился, куда ему ещё. Кто не рискует, то не пьет шампанское. Джисон, кстати, шампанское никогда не пил.       — Пойдем домой. — просто отвечает Минхо и больше ничего не нужно.       Утром шел дождь, мелко и грязно. В комнату с грохотом ввалился Феликс, гремча своими цепочками и браслетами, он скинул кроссовки у коврика, бросил на пол рюкзак и промчался со своим ангельским светом к кровати.       — Пиздец, ты че в шоколадном фонтане искупался? — шепотом заскрипел на своей постели Хёджин, для него, видимо, это пробуждение было таким же неясным, как и для Хана. Разлепив еле глаза, он криво поднялся на локтях. — Че от тебя несет за километр?       — Ебать тебя не должно, — огрызнулся Феликс, срывая браслеты и кольца, — Зато у вас тут, как в кондитерской.       — Неудачно повеселился? — смеется Хван, и кровать под ним скрипит еще сильней. Ебучие пружины, думает Джисон.       — Блять, слов даже цензурных нет, ты не понимаешь.       — Да тебе и нецензурных бы не хватило.       — Ты представь, этот хуила весь такой няшка, коктейльчик я тебе куплю, вот держи сигаретку, ой, ты замерз, держи мою куртку, поехали ко мне, кино посмотрим, раменчикапоедим. Ну я такой, блять, поехали, че мнешься-то, — впопыхах рассказывает Ликс, размахивая руками и топая по комнате. Он садиться к Дисону, стягивает носки и тормошит его болезненное тело, перелезая через него и садиться к стенке. Хёджин подходит ближе и садиться к нему, отбирая электронку из рук, чтобы затянуться. Джисонмычит, но слушает. — Короче, приезжаем, «рамен поели», — он выделяет это кавычками, — Причем несколько раз.       — Мы поняли, ты наелся, — кривится Хеджин, — Избавь от подробностей, ок.       — Ну этот гандон такой, ну все, пока, пиздуй, — Феликс пыхтит, а Джисон с Хваном сдерживают смех, пока он краснеет, — И просто меня выгнал, даже такси не заказал, пидорас.       — А ты что? — спрашивает сипло Хан, укутываясь в одеяло. Он в пижаме, к удивлению. Потому что он не помнит, как добрался до общежития.       — А я ему нассал в кусты возле двери. Ну там цветок какой-то в горшке стоял, ну неважно. Блять, надо было на двери нацарапать что-нибудь.       — Типа, «гандон», — подкидывает Хеджин, пальцем вырисовывая в воздухе буквы.       — Да! Блять, не могу с него, — все еще злиться Ликс, как цыпленок, ну правда. Волосы взъерошены, на лице и следа нет от вечернего макияжа, а Джисон смутно помнит, что у него были блестки по всему лицу, прямо как в «Эйфории». — Ладно бы у него там было, ну, не знаю, валына 20 на 20, а у него, ну вот так, — он показывает свою небольшую ладошку и сжимает пальцы.       — Я же попросил, без подробностей.       — Ну знаешь, когда тебе шампейн конфетти на лицо делают, а через минуту за дверь выставляют, без подробностей не обойтись.       — Ну это очевидно.       — Я ему ебало расцарапаю, только увижу.       — Верю.       — А вы че? Расквашенные какие-то. — Феликс все-таки выдыхает, и всматривается в их припухшие лица, остановив свою тираду. Он к этому ещё вернется. Он вообще-то три часа шел до общежития, потому что телефон сел, а автобусы не ходили. Обязательно вернется.       — Ну конечно, ты свою бодягу не пил даже. Зато мы с Хани все выпили. — кривится Хеджин, вспоминая этот спиртовой вкус на языке. — Если бы ты не флиртовал со своим гномом, увидел бы, как его разьебло. — он улыбается и вкидывает брови, пихая ногой Джисона.       — Себя видел? Ты блевал дальше, чем видел. — шипит Хан, сворачиваясь калачиком. Голова гудит, и правда, думает он, пахнет как в какой-нибудь самой уебищной кондитерской. Энергетиками, ванилью, шоколадом и сгоревшей карамелью. Карамель. Минхо. Он вскакивает на кровати, оглядываясь вокруг и замечает аккуратно сложенную на стуле одежду, в которой был вчера. Джинсы, белая футболка и худи. Это не его худи.       — Ну блевал и что? Я хоть в унитаз, а не на ноги какого-то пацана.       — Рил? Хани, это комбо. — улыбается Феликс и смотрит туда же, куда смотрит Джисон. И улыбается еще шире, так по-уебански. — Это его? Как зовут? Старшекурсник? Хани, с малолетками не связывайся, да и со старшаками тоже, они гандоны все.       — Это не его, — тоже улыбается Хван и кашляет. — Испар сгорел, меняй свою хуйню, — он выкидывает электронкукуда-то на пол, и смотрит своими глазами на стул, на кучу одежды и тянется за серой худи. — Птичка напела, что это старшак.       — Ну-ка, — Феликс тоже тянется к худи и рассматривает крой. Ни значков, ни надписей, зато пахнет карамелькой. — Что еще птичка напела?       — А еще, напела, что Хани очень плохо себя вел и чуть по ебалу не получил.       — Хани, молодец, но знаешь, если хочешь с кем-нибудь переспать, по ебалу получать не обязательно. — улыбается Феликс и треплет его по волосам, заваливаясь сверху. — Подвинься.       Ликс залазит под одеяло и лезет с объятиями, и хрипит от приторного запаха. Джисон и сам, как ходячая бочка с медом, пахнет пчелами и цветочками, а еще от него веет перегаром и горечью. Хёджин пихает их, и перелазит с другой стороны, обнимая Хана со спины. Тепло.       — Ну и как этого мальчика зовут? Он хороший? Ты только скажи, я ему хер оторву. — грозит маленькими кулачками Феликс.       — Да ты даже своему оторвать не смог, — встревает Хёджин, и смеется прямо в шею Джисону. Да. они вместе — целая бомба из пота, запаха табака, перегара и ебучей сладости.       — Я ничего не помню, — жмет плечами Джисон, пытаясь вспомнить хоть что-то, кроме запаха карамели и имени. Помнить футболку и сильные руки, и что-то очень приятное, оседающее на спине, коленках и голове. — Его зовут Минхо.       — И все? Это не дело.       — Правда, ничего не помню. — жмется Хан. — А еще, нет, помню, что он сказал, что тебе в руки алкоголь давать нельзя.       — Правду глаголит, — соглашается Хван, и поднимает голову, едва не заваливаясь назад от резкой боли в висках. — Ликси, пробьешь мальчика?       — Спрашиваешь, — цокает Феликс и закрывает глаза. Дождь все ещё хлещет по окну и где-то тихо вибрирует телефон, наверное, Хеджина, но это все неважно.       Наверное, доверять такую задачу Феликсу было не самой хорошей идеей. Через три дня он выловил в курилке после пар одну черную птичку по имени Ян Чонин, привел в их общажную комнату и посадил на стул, прямо посреди комнаты и засветил в лицо фонариком в виде небольшой лаванды. «Вежливо» выпытал информацию про своего короткоствола, и хорошего мальчика Минхо, ну и еще пару интересных фактов про всех остальных, но это не так важно, и, дав печеньку к чаю, отпустил с богом.       — Итак, — деловито выдохнул он, сложив ладошки в замок на столе в столовой, кивнул головой, и начал: — Новости не очень хорошие.       — Мне страшно, что в твоих понятиях, хорошие новости, — бросил Хёджин, попивая горький, голимый айс кофе из местной кухни — единственное, к чему он смог прикоснуться, потому что остальное доверия особого не вызывало.       — Захлопнись, — прыснул Феликс и продолжил, медленно растягивая слога: — Есть информация, что наши мальчишки не самые хорошие ребятки в этом заведении.       — А ты удивлен? Я лично нет, — все-таки рискнув попробовать сухую, пережаренную в масле картошку, хмыкает Хван. — На вкус также херово, как и на вид. — он откидывает откушенную картошку и падает на спинку стула, кривясь.       — Неудивительно, да, ну короче, птичка рассказала, что твой Минхо, Хани, — он пальцами указывает на Джисона, мирно попивающего зеленый чай без сахара. Ему сладости и так в жизни хватает. Под строгим присмотром Феикса, он осветлил волосы и закрасил желтизну синей тоникой, ему не очень понравилось, но Хёджин сказал, что он «соска что надо», так что возражать он не стал. Но теперь сухие кончики лезли в глаза, которые он исправно подводит подводкой, которую в итоге забывает смывать перед сном и, теперь он больше эмо, чем соска, но ему это тоже не поможет. — В общем, пол универа переебал.       — Был бы я им, я бы весь универ переебал, — усмехается Хван, и получает укоризненны взгляд с двух сторон. — Не ну вы его вообще видели? Это вообще чудо, что он Хани не того этого.       — Порядочный, хули. — соглашается все-таки Феликс.       — А твоей гном чего?       — Не лучше. Они на пару работают, один половину, второй половину.       — Да похуже будет, он же тебя отбарабанил и выгнал, а Хани до комнаты довели, спать уложили, неудивительно даже, что он пол универа оприходовал, джентльмен все-таки. — ну слова Хёджин подбирать не умеет, зато одевается хорошо. Умеет балансировать. — Ну не дуйся, я же правду говорю. — гладит он по спине Джисона, а тот только супиться сильнее. А ведь он чувствовал, что Минхо не такой. Выходит, подводит чуйка.       — Хани, ну ты не расстраивайся, — поддерживает Феликс, и улыбается своей улыбочкой этой дурацкой. А как тут не расстраиваться? Джисон думал, что у них любовь такая, как в дорамах, а в итоге, его даже не трахнули. Так не лучше было бы, но он хотя бы знал, что он хоть «соска та еще». А его даже не хотят. — Ты этих альф не знаешь, что ли? Они ебут все, что движется, а что не двигается, двигают и трахают.       — А меня не трахнули, — Джисон дует щеки.       — Ну хочешь, сходим в клуб сегодня, — смеется Хеджин. и наваливается сверху. — Если проблема только в этом, то найдем тебе кого-нибудь. Ну не Минхо главное.       — Такого счастья нам не нужно, — хрипит Феликс и тянется через стол, чтобы заглянуть ему в глаза. Поддевает пальцами подбородок, и смотрит на лицо, оценивая. — Тебя только приодеть получше, а то ходишь в своих оверсайзах. Блять, да носил бы ты скини, тебя бы прямо здесь бы уже…       — Феликс, — перебивает Хван.       — Любили бы, — Ликс вскидывает руки и затягивается своей новой фруктовой электронкой. — Любили бы. По кругу.       — Я тебя сейчас по кругу полюблю.       Джисон улыбается, грустно так. Ему Минхо только надо, не кого-то другого. Минхо. Разве это все было неправда? Он ведь его даже не лапал, как другие. Так обнимал тепло, как его даже Феликс не обнимал по-пьяни. И слов даже не нужно было. А худи он оставил зачем? Джисон теперь в ней спит вообще-то и стирать не хочет, потому что она Минхопахнет. Разве это все было просто так?       — А я Минхо хочу, — Джисон заваливается на стол, перебивая их небольшую перепалку.       — Не ну он ебанутый, — хлопает глазами Ликс и затягивается. — Алло, Джисон-и, сигнал есть?       — Он меня так называл, — говорит Хан и дует губы и лбом в стол упирается.       — Пиздец.       — Ты не понимаешь, это любовь. — заступается Хеджин, поглаживая сожжённые волосы Джисона.       — В жопу такую любовь, — спорит Фелкс, — Мудаки не меняются.       — Ну у ребенка опыта нет, пусть прочувствует каково это, — Хван жмется ближе, и нависает над столом, глядя Джисонупрямо в глаза. Кривит губы, и забирает электронку у Феликса.       — Блять, ну пусть только попробует разбить сердце моему мальчику, на коленях приползет извиняться, — хмурится Феликс, и пробует остывшую картошку. В принципе, да, на вкус также, как и на вид.       План Феликса сделать из Джисон факбоя за 7 дней точно такой же, как и еда в университетское столовке — быстро, на глаз, крякнуть плюнуть и надежно склеить скотчем. Только склеить тут нужно Минхо, ну это не сложно, по его мнению. Он ведет его в ближайший секонд и подбирает самый «ебабельный» по, опять же его, Феликсову, скромному, мнению, гардероб, потому что одежде Хана только мусор и выкидывать, причем только ночью, чтобы, не дай бог, кто-нибудь да и увидел.       Его вкусу вряд ли можно доверять, но в одежде Хёджинаможно склеить только бабку-библиотекаршу, так что, выбора больше не было. В итоге, в гардеробе Джисонапоявились несколько очень скини джинсов, обязательно рваных и со всякими дурацкими вставочками, типа звездочек и надписей на английском, который читать стыдно, не то что произносить. Также они купили несколько футболок, к счастью, они были оверсайз, но лучше не думать, что на них было нарисовано, за такое обычно сажают, зато даже Джинни заценил. Парочку зипок, и колготки.       — Какие нахуй колготки, — вскинул брови Хёджин, разбирая кучу наваленной на кровать одежды. Колготки в крупную сетку. — Ты из него шлюху сделать хочешь?       — Ты не понимаешь, — отзывается Феликс, лукаво ухмыляясь, собирая самые лучшие вещи в руки. — Это часть образа.       — Такое даже в порнухе не надевают, ты совсем что ли.       — Хани, давай, покажи ему мастер-класс, — Феликс вручает Джисону одежду с колготками в ещё не вскрытой пачке и отправляет переодеваться.       Но такое не то, чтобы надевать на себя, на такое даже смотреть без слез и красных щек нельзя, думает Хан, натягивая колготки. Лишь бы не порвать. Джинсы были немного посвободнее, но вот этот разрез от колена до самой защитной сеточки колготок на бедрах был вообще отвратительный. Сзади было хуже, потому что там дыра была прямо под ягодицей, и нитки эти точащие кожу щекотали, неприятно и не красиво. Футболка прикрывала этот разрез, но красная надпись «ORGASM DONOR» и толстая стрелка вверх у ворота была таким посмешищем, как и этот сетчатый топ под футболкой. Он подтянул рукава и зацепил пару цепочек-браслетов на руках. Чокер на шею он нацепил дрожащими пальцами и еле мог взглянуть на себя в зеркало. Разве это «ебабельно»? Если клоунов ебут, то да.       — Блять, ну и че ты теперь скажешь, а? — гордо вскинул руки Феликс, подходя ближе к Джисону. Он его покрутил, поднял футболку и заправил в Джинсы. Подумал и выпустил, а потом вообще взял ножницы и обрезал, растянув торчащие нити, чтобы выглядело поприличней. Подтянул черный поясок колготок и, улыбаясь, шлепнул Хана по заднице. — Малышка готова.       — Это даже не-пошлюшьи, — закатил глаза Хёджин, закрывая лицо руками и скатываясь вниз по стулу. — Это хуже. В таком даже не трассу не выйдешь.       — Значит мы на правильном пути. — засмеялся Феликс. — Хани, как тебе?       — Пиздец.       — А я о чем!       — Ликси, это пиздец в смысле пиздец, а не охуеть пиздец. — поправил его Хван и без лишних слов накинул на Джисонаодну из зипок, Накинув капюшон ему на голову и затянув наполовину молнию, он хмыкнул. — Так получше будет, ну кроме этого, — он без лишних слов, расстегнул замочек на чокере и бросил его Феликсу, — Черный по горловому забери себе.       На этом первый день из плана Феликса был с силой завершен. Вторым этапом было раскрепощение. По мнению Хёджина это было алкоголизмом, но Феликс с эти был не согласен, поэтому он просто купил фляжку с красивыми розовыми цветочками на металле, и каждое утро заливал в нее немного чего-нибудь крепкого, поэтому от Хана и Ликсана протяжении недели постоянно несло то виски, то коньяком, то еще чем похуже. В принципе, Джисона это устраивало. Так и думалось проще и жилось в общем легче. Да и одежда, которую ему выбрал Феликс, ему уже начала нравиться.       Не так уж и плохо периодически ловить на себе все эти альфьи взгляды. Один конкретный было даже приятно ловить. А ещё Чонин тоже начал иногда удивлять, подкидывая разные слухи, которые он услышал от старшекурсников. Например, то, что Минхо ни с кем дольше трех месяцев не встречался. А Джисон с ним даже одного еще не встречался. Три — уже было бы победой. А ещё Феликс подкидывал ему идею, бросить его первым. Забавный интерес стал целью. А то че он ходит такой довольный, думает пьяный Джисон, затягиваясь предложенной каким-то стеснительным альфой, сигаретой. Он так нервно, своей потной ладошкой, тянется к его бедру, и Джисон улыбается, пододвигаясь ближе. Дергает ногой, играется. На темных джинсах его плетенная венами рука выглядит симпатично. В какой-то мере привлекательно. Был бы это Минхо, было бы лучше. Но пока приходится довольствоваться только этим.       Феликс пихает под бок и тянет полупустую фляжку, вскидывает брови многозначительно и затягивается одноразкой. Даже в курилках он тянет свои фруктовые электронные сигареты, с недавних пор, вместо привычных арбузов или клубники, он покупает шоколадную жижу, и пахнет от него ярко так этим же шоколадом. Обещал ведь оторвать, да короткие пальчики не дотягиваются видимо. Джисон криво усмехается и чередуя затяжки, делает несколько крупных глотков какого-то противного спирта. Кашляет, и пальчики на его бедре ползут под дыру на джинсах. Дразняще оттягивают сетку, и та тихим шлепком впивается в смуглую кожу, медленно краснея.       — Что это? — спрашивает Хан, облизывая губы. Блеск уже давно съеден, и горло неприятно обжигает как от горящего шота. Рвотного рефлекса уже, относительно, давно у него нет, и, иногда это даже хорошо, потому что он прежний уже три раза сблеванул бы.       — Абсент, — хитро улыбается Феликс, и пьет тоже, хмуря брови. — Семьдесят градусов. Смертельная хуйня.       — Ты бы еще водку туда залил.       — В водке сорок градусов, Хани. Пора бы запомнить уже.       — Ну я не алкаш, как ты. Откуда мне знать.       — Пизди больше, — смеется хрипло Ли, и глазами спускается на черный чокер на чужой шее. Альфа под его боком наконец смелеет, и второй рукой тянется к пояснице, играясь с растянутыми нитками на футболке. Короткими ноготками царапает кожу у позвонков, а потом полосит живот, грубо сжимая где-то под пупком, где головка члена натягивает кожу изнутри.       Туалет в самом дальнем крыле корпуса политического курса во время пары пустеет, а Джисона это не то, чтобы и волнует, когда его щекой вжимают в стенку кабинки и вдалбливаются в зад, даже не спустив колготки с худых бедер. Он не шлюха, точно нет, но разве можно отказать такому скромному альфе, когда он тянет его из курилки и предлагает мило проводить до аудитории, что и так в трех шагах? Дверь туалета звонко открывается, скрипя замученными петлями, а Джисон стонет, пуская слюни прямо в ладонь, крепко сжавшую его рот. Ему абсолютно похуй на шаги за пределами кабинки и на захлопнувшуюся дверь соседней.       Альфа, чьего имени он не запомнил, спешно натягивает ему джинсы, а он скулит от внезапной пустоты внутри и стоящего члена, сжатого наспех застегнутой ширинкой. Парень нервно чмокает его в щеку, и выскальзывает из туалета, спеша сбежать как можно скорее, ведь кого можно встретить в туалете для альф во время пары, если не препода? За свою жопу он все-таки переживает, а за Ханову нет. Ну и мудак.       Кабинка рядом пустеет, а Джисон шарится по карманам, выуживая смятую, но не сломанную сигарету из заднего кармана. Весь туалет переполнен туманным смешанным смрадом меда и земли после дождя. Как же этот запах называется? Джисон не вспомнит, даже если напряжет все свои пьяные извилины. Но он точно помнит, как зовут обладателя аромата сгоревшей карамели. На периферии он слышит его. Томно опускающегося по полу, как дым. Карамель горит, и все вокруг задымляется. Джисону не хватает слов, и зажигалка щелкает в его руке, и он поджигает табак, лишь бы перебить горький привкус сладости на языке.       — Долго там будешь стоять, белка? — смеется Минхо, смывая с рук мыло под струей горячей воды.       Хочется съязвить, но у Джисона все еще стоит, а рядом альфа которого он хочет уже давно, хотя для него все относительно недавно. Но этот противный запах земли прилипает к коже и пот холодит шею, и колготки эти пережимают все что можно, и что нельзя. И выглядит он как шлюха, а Хан вообще не такой. С засосами на шее и с чокером, удушающим на кадыке. Не такой. Это была разовая акция. Для этого альфы со снюром дождевой земли. Джисон не такой.       — Мне долго ждать? — вновь смеется Ли, и перекрывает кран. Вроде так добро, а вроде и с горчинкой на языке. — Я ухожу.       — Минхо, — отзывается хрипло Хан, но ноги едва ли двигаются. Пальцы немеют и он затягивается сигаретой. С шоколадным фильтром.       — Да, бельчонок?       — Ты издиваешься?       — Нет, что такое, бельчонок?       Хан хмурится, но в животе только и тянет от этого мягкого голоса. Им бы только сказки на ночь и читать, и Джисон бы уснул с радостью, привалился бы к унитазу и сопел бы с упоением слушая про каких-нибудь Гензель и Гретту, да вот задница вся липкая, и джинсы вдруг жмут. Он растеривает пуговицу, но легче не становится, а дыма будто бы больше становится. Он дурманит и залазит в самую глотку, испещряя легкие изнутри витиеватыми узорами. В голове пусто, перед глазами пелена, и тянет к плиточному полу. Привалиться бы виском к холоду, освежиться бы, но карамель оседает на пальцах сахарной пудрой.       — Бельчонок, я помешал? — в пластиковую дверь кабинки тихо стучатся, и Джисон прижимается к ней всем телом, медленно сползая на колени. Что-то странное. Будучи пубертатным школьником в своих фантазиях о студенческой жизни он точно не представлял, как в семнадцать лет бухой будет течь в туалете универа по какому-то старшеку, с котором один раз поболтал на вечеринке. Фанфик, ей богу.       — Что ты здесь делаешь? — мычит Хан, лбом прикладываясь к белой двери. На ней точно останется жирный след его тоналки, но это не важно. Важно, что из его зада течет, как в последний раз, смазка, и сигарета в сжатых пальцах тлеет, опадая пеплом на плитку.       — Использую туалет по его прямому предназначению, — отвечает Минхо, и вновь стучит. — Я войду?       — В меня? — выдает пьяно Джисон, и дверь открывается, в секунду закрываясь обратно.       — Блять, у тебя там течка?       — Что? Нет.       — Ты себя видел? У тебя течка.       — Я-то себя видел, а ты меня нет. Может, я просто дрочу, откуда ты знаешь?       — Я бы с радостью посмотрел, — весело отзывается Минхо, но в голосе его что-то ломается, и это отдается в теле Хана словно звон колокола, протяжным эхом внутри грудной клетки. — Где твой цыпленок?       — А? — не понимает Джисон. Сползает все ниже по дверце, по его лоб не повисает на небольшом отступе пластика. Тяжело дышать. И думать. И вообще все пиздец тяжело. — Феликс?       — Да, малыш, где он?       — Ммм, — сладко мычит Хан, прикрывая налитые свинцом веки. На подкорке сознания расписание пар, и, если, Феликс их не проебывает, то он точно должен быть на… да хуй его знает, где. Сил хватает лишь на то, чтобы выудить телефон из кармана джинсов и дрожащими пальчиками найти в списках контактов его имя. Хан нажимает на иконку с яркой фотографией и небрежно просовывать руку с телефоном под проемом между полом и дверью.       Минхо без слов понимает его намек, и забирает смартфон из рук, но небольшого касания пальцев к горячей коже омеги хватает, чтобы вызвать громкий стон, за который Джисону было бы очень стыдно, будь он в здравом уме. Губы сами вырисовывают томное:       — Альфа.       — Да ебаный в рот.       Когда-то Джисон слышал о течках и циклах. Возможно, на уроках половой просвещенности — он точно не знал, как назывались эти занятия, потому что как только их ввели в его учебную программу четвертого класса, его со скандалом из школы забрал отец, ибо нечего ребенку про такие пошлости слышать, и ему даже пришлось перейти в другую школу, до которой он потом все оставшиеся года добирался на автобусе по часу туда и обратно. Скорее всего, точнее, как он точно знал, это была школа с религиозным уклоном, на который ему, всегда было откровенно говоря, похуй — он регулярно прогуливал эти ненужные и необязательные уроки. Пока ему не вставили конкретных пиздюлей. Но это другой разговор.       На пару занятий он все-таки успел сходить, ведь они были прямо посреди учебного дня, и сбежать не получилось бы в любом случае, как он делал с физкультурой и нелюбимой математикой. На самом деле, его маленький одиннадцатилетний мозг тогда не особо понимал, почему какая-то тетя в белом халате рассказывала детям о презервативах и таблетках экстренной контрацепции. На манеке, прямо как из торговых центрах, но, — на удивление, надо же, — без одежды, она рассказывала о пестиках и тычинках, и о том, что не смотря, что они мальчики и девочки, некоторые мальчики имеют такие же половые признаки, как и девочки. Смутно, он это понимал, потому что фильмы с каналов, которые ему не разрешали смотреть, но он втихую смотрел, Джисон видел беременных женщин и некрасивые сцены родов. В его семье женщин не было — у него был старший брат, папа и отец. Но он никогда не задавался вопросом, как такое может быть, и почему у него нет мамы, и, в целом, жаловаться было не на что, потому что у него был папа. И на фотографиях из семейного альбома он видел цветные, освещенные вспышкой фотоаппарата, фотографии папы в больничной койке с маленьким собой. А еще у папы был большой полосной шрам на животе. Некоторые вопросы в маленькой голове Хана отвечали сами на себя.       На первом занятии женщина в халате рассказала им, что в мире есть альфы, беты и омеги, и все мужчины и женщины могут быть ими в любом порядке. Все зависит от генов родителей, поэтому нет ничего странного и необычного в том, что у ребенка могут быть родители две женщины или два мужчины. Это абсолютно нормально. Однако, омега-мужчина не может природным способом забеременеть от альфы-женщины, вернее, может, но это очень маловероятные случаи, как и пары из женщин альфы и омеги, а потому в мире больше мужчин альф и омег. Вроде так. Джисон очень плохо помнил теорию, и совсем ее не усваивал, потому что это все казалось ему странным, и папа строго-настрого запретил ему об этом разговаривать за ужином. Но отец все-таки об этом узнал.       На втором занятии эта женщина рассказала о том, что сама она альфа, и спросила ребят, знают ли они, кто они по своей «природе». Джисон не знал, но понял, что все его одноклассники и одноклассницы уже определились. Половое созревание начинается в тринадцать-четырнадцать лет, а Джисону было одиннадцать. Потому что отец запихал его в первый класс еще в пять лет, не плохие бабки за это отвалил, ради чего только? Все одноклассники были старше Хана на два или три года, поэтому для них эти занятия были в самый раз, это уж точно. Когда женщина спросила его, все вокруг засмеялись. Она хмуро окинула класс взглядом и поторопилась сменить тему, бросив что-то вроде: «В этом нет ничего страшного, иногда половое созревание может наступить и в двадцать лет».       Джисон не знал, почему он расстроился тогда — потому что над ним смеялись или потому что он такой глупый, что даже придумать ничего не смог, и постоять за себя. Скорее, второе.       На третьем занятии эта женщина рассказывала о течке и гоне — тогда то, когда она показывала классу презервативы и блистеры таблеток, листая слайды презентации, в кабинет ворвался отец Джисона — весь красный и злой. Наверное, Джисон должен был радоваться, что после такого позора он больше в этой школе не появлялся, потому что это было слишком унизительно. Кстати, что неудивительно, Джисон был омегой.       Узнал он это когда его первая течка началась прямо перед уроком физкультуры в новой школе, спустя полтора года. Его скрутило от боли так, что он упал прямо на лестнице и расшиб бровь о каменные ступеньки. Отец был этому не рад. Непонятно только, чему именно — что у него сын омега или что он разбил себе голову и пролежал дома на домашнем обучении три месяца.       В общем, больше тема альф и омег в их доме не поднималась. Порно и нцшные фанфики, которые он в тайне любил смотреть и читать, будучи подростком, много чего не рассказывали. Там все строилось лишь на том, чтобы поебаться чего бы это только не стоило. С доставщиком пиццы? Окей. С таксистом? За милую душу. За закрытыми стеклянными дверьми веранды, пока в них долбятся зомби? Пусть весь мир подождет. Ебаться — самое важное.       Но вот про роды Джисон мало, что слышал, про беременность — больше, но все еще недостаточно. Про течки и гоны — ну хочется безбожно трахаться днями и ночами напролет и можно залететь легко, если не предохраняться, а больше он ничего не знает. И в момент его совсем не смутило, что течка в их общагой комнатке началась не только у него, но и у Феликса и у Хеджина. Даже Чонин, зашедший всего один раз передать конспекты, потек и не выходил из своей комнаты неделю.       Джисон, конечно, кое-где слышал, что циклы течек у омег и гонов у альф могут совпадать, но не настолько же. Да и трахаться со своими соседями по комнате неделю подряд тоже не самая хорошая идея. Это помогает ослабить возбуждение и снизить боль от спазмов хоть немного, но член омеги и член альфы — все-таки, немного разное. Зато, Джисон побывал сверху. Хоть какие-то плюсы.       В первые два дня Феликс расчехлил свои запасы электронок, алкоголя и травки — «на черный день». Даже выудил пару розовых дилдо из своей сумки с игрушками. Мало ли понадобятся. Хеджин беспомощно лежал на своей кровати в гнезде из брендовых шмоток и брызгался парфюмом от Диор — любимыми духами его бывшего. Пока флакон не закончился. А потом он все-таки достал из черного чемодана несколько бутылок вина и блок сигарет. По его же предложению, они сделали на полу одно большое гнездо из своих общих вещей, и следующие три дня пили, курили и ебались. Так было проще.       Так было легче. Без резинок, без душа и без души.       На седьмой день Джисона начало отпускать. На девятый они заняли все стиралки в блоке общежития и кое-как прибрались в комнате. С божьей помощью засохшая сперма, пятна разлитого вина, смазка из трех задниц, и пепел от косяков и сигарет все-таки отмылись от ковра и линолеума. А смешанные запахи энергетиков, парфюма Диор, меда, абсента и виски, роз и травки выветривались еще неделю.       — Пиздец, — подытожил Хеджин, стоило напряжению спасть. И тогда, в их общажной комнатке, впервые все были с ним согласны.