Вот он я весь перед тобой

У Хазина глаза налитые кровью, капилляры полопались кровавыми пятнами от слез до черного пятна радужки неподвижно уставившейся напротив. Взгляд бешеной собаки. Рука взъерошит волосы, а рот приоткрыт точно в оскале. — Да, дядь, прикинь, да, — слова звенят ударами по стеклам, — вот он я перед тобой. Хазин разводит руками, выпадая на шаг. В одежде, обнаженный перед Громом до самого мяса. — Вот он я — такой, каких ты ненавидишь. У Хазина нервно дрожат руки и кровь пульсирует так, что все артерии сейчас лопнут. Слова смакует, словно они не по обоим режут. — Это я "тупой мажор без принципов, без тормозов". Я, блять, как этот Гречкин твой, — слишком легко вспомянет досье, случайно попавшее в руки. Игорь тогда желчью изошелся, будто реально не понимает. Хазин только покосился, — это меня бы в суде отмазывали, а я бы сажал, кому сам порошка закинул, — он подходит ближе и смотрит черными дырами, не глазами. Смотрит с ревом, с криком, каких нет в голосе, — я так и делал. Голос ниже, тише. — Хазин, ты о чем? Глаза в глаза и долгая минута, протянутая вечность. Хазин держит спину, но не может удержать взгляда. Не может остановиться, из стороны в сторону и падает в пол, задрав нос. Игорю он как на ладони. — Дядь, — начинает и сразу спотыкается. Студенту жизнь сломал. Скинул груз. В суде не отмазал. Надеялся, что само решится. А может, сразу похуй было?.. — Я хуйло, а не человек, я знаю, — говорит не Игорю, говорит из самого детства. Игорь уже не уверен. Его Хазин под кожу пускает, а Игорь не уверен. Хазин должен быть прав. У Игоря внутри отвращение по горлу поднимается от таких, но сейчас внутри другое. Петя может что угодно говорить, а Игорь смотрит на него — дрожащий нервом лист, у которого только в позе, во взгляде боль, раскаяние, и не может в нем Гречкина или кого хуже увидеть. — Я по-другому не умею. У Хазина отчаяние и отвращение к себе за двоих. За то, какой он. За то, каким только быть и может. — Петь, хватит, — длинной рукой тянет к плечу, чтобы к себе лицом развернуть. Снова глаза в глаза и Игоря утягивает вглубь, — я ж знаю, ты не такой. Я вижу прекрасно. В глазах ни тучи, только солнце по голубому небу, и всё будет хорошо. Ладонь рядом с лицом опускается, и Петя так льнет под его тепло. Ненадолго совсем. На мгновение. Теряет обладание и оба растворяются в прикосновение кожа о кожу. Даже если это пальцем о шею. Помутнение. Осознание. Страшно, что дальше. Признать страшно, что дальше может быть. — Да нихуя ты не знаешь, Гром. Смотрит исподлобья, как кусает, ускользая из-под руки. Призрачно еще Грома на себе ощущает и тянет рукой туда, не то сбросить призрак, не то продлить прикосновение. — Петь, перестань. Ты мне зачем говоришь это? Снова рука на плечо, ниже по кости к локтю, тянет к себе ближе. — Хочу, чтобы от отъебался от меня. Глаза в глаза и стена между ними. У Пети дымка — в ней отец. Я не знаю, что ты думаешь обо мне, но это заебало. Я так больше не хочу. Я так больше не могу. — Я не тот, кого ты придумал себе. Я не тот кем, хочешь, чтобы я был. Игорь придумал Петю. Игорь от такого Пети ждет быть другим. А Петю всего рвет на части. Он там не Игоря видит — своего отца. Игорю правду в лицо сказать тяжело. На себя посмотреть и в слух сказать — еще тяжелее. — Я тот, кого ты должен презирать. Так тяжело даже себе признаться. Просто устал. Просто хватит. Просто и без ожиданий. Просто таким, какой есть. Просто любить. Просто за то, что есть. Такой. С ошибками. С пороками. Безнадёжного. Неумелого. Слабого. Поломанного. Просто настоящего. Сейчас бы просто закинуться. Порошком ударить в голову и не видеть себя больше таким. Настоящим. — Нет, это не так, — Игорь теряется в мыслях, подбирая слова. Их должно быть так легко сказать. С десяток на языке вертится и всё не то. Так сложно подобрать слова. Так сложно найти сюжет. Не презирает, не может, не придумал. Не признает. Он же видит — Хазин не такой. — Тебе надо отдохнуть. От Игоря теплее рядом. И на душе теперь чуть легче. Он так устал. В ушах стучит чуть тише. Может, услышит что так нужно. Может, что дальше не так страшно.