Умей проигрывать

У МоддиЧата позиция изначально проигрышная: идти против Пугода в суд, когда сам нарывался. Ещё и личное пари нависает дамокловым мечом. Но поражение есть поражение, и теперь приходится искать это сраное платье горничной. Модди не хочет вспоминать, как он его достал. Как собирал непослушные кудрявые волосы в небрежный пучок на затылке вместо привычных хвоста или косы. Но всё это стоило того, чтобы Пугод слюной изошёлся. — Красивое платье, МоддиЧат. Пугодовского взгляда под шляпой не видно, но Модди и без того ощущает, как его одними только глазами пожирают буквально. Наверняка есть на что взглянуть: чувствует, как лицо, наигранно скорченное в недовольстве, горит от смущения, что хочется то ли Пугода убить, то ли от него спрятаться. Вместо этого — прядь непослушную со лба сдувает. Ажурный топ платья на накачанной груди натянут едва не до треска, чулки второй кожей облепляют крепкие бёдра. Пышная многослойная длинная юбка топорщится от вставшего члена. Юркий язык, проскользнувший по губам Пугода, не остаётся незамеченным. Дыхание учащается у обоих. — Напоминаю, Модди, — голос Пакета хриплый от возбуждения. Если бы у МоддиЧата не было бы опоры в виде стола за спиной, то он упал бы на колени, насколько бы позорным это не считал. — Это время не вычитается из наказания. Модди и так помнит; соглашаться на условие не хотел с самого начала, но что–то пошло не так. Возможно, ещё в тот момент, когда он Пугода на МайнШилд позвал. — Шляпу хоть снимешь? — спрашивает зачем–то, хотя знает прекрасно, что в начале цилиндр никогда не снимается — Не дождёшься. — и Пугод скалится плотоядно. — Не желаешь присесть? — почти шепчет хрипло, подталкивая на стол, и Модди с тихим «о Господи» на выдохе слушается. На самый край усаживается, ёрзает задницей по столешнице от неловкости. — Молодец. На самом деле Модди мог бы поерепениться, но знает не понаслышке — нельзя ни в коем случае. Последствия, если не наступят сразу, обязательно настигнут позже. Особенно, если Пугод знает — а он знает — что на самом деле сопротивление наигранное. С ним по–другому не получается; он к оргазму приведёт только при одном условии: ты честен и с ним, и с собой. В этом, пожалуй, самое интимное. И от этого до неловкости жарко. — Ты ведь знаешь, что служанки должны безукоризненно подчиняться любым приказам хозяина? — Модди слышит усмешку ехидную в чужом голосе и хмурится. Поднимает голову, теоретически глядя в глаза нависшему над ним Пугоду. — Я не буду участвовать в этих ролевых играх, Пакет. — отрезает безукоризненно. — Это вычитается из трёх часов, ты не заставишь меня. — Эх, а я бы взглянул на тебя в такой роли, — он вздыхает наигранно–обиженно, и тянется за верёвкой, — Дай–ка свои руки. Ведомый чужими касаниями, МоддиЧат руки за спину заводит послушно, позволяя связать предплечья тугим узлом — другие под литыми мышцами рвутся быстро. Пугоду, конечно, нравится, когда он использует свою силу во время секса, например, трахая его на весу, но сейчас ему нужен максимально покорный МоддиЧат. Парадокс. И в желании, и в его формулировке. Пугод кожу запястий под верёвкой поглаживает успокаивающе, что–то обдумывая для себя — или просто залипнув; Модди не видит его лица и, в отличие от Пугода, редко может прочитать мысли. Тому это только на руку, только на пользу его планам. Пугод наслаждается румянцем пленительным на щеках, смущённым лицом, что старательно создаёт вид отрешённости с оттенком недовольства; у него есть несколько вариантов того, как можно вывести партнёра на откровенные эмоции. Сердце у Пугода колотится бешено: Модди перед ним до безумия горяч. Немного взбудораженный ненавязчивой лаской, он смотрит выжидающе, чуть обиженно дует щёки, лишённый возможности касаться в ответ. Пугод знает, как Модди важно держать всё в своих руках, даже в пассивной роли иметь возможность контролировать ситуацию хоть как–то, и со связанными руками он определённо чувствует себя растерянным. Пугод в восторге, искреннем восторге. И чёртово платье на партнёре — словно дополнение к этой картине, делающее чужое смущение, отчаянно скрываемое под недовольством, ещё отчётливее, ещё очаровательнее, ещё соблазнительнее, как и всего Модди. Делающее его покорнее. Пугод никогда бы не подумал, что может быть таким извращенцем. Он аккуратно, будто на пробу, проводит пальцами по кайме кружева, по ленточкам бантиков, по открытому участку кожи на шее, не скрытом воротом. Модди кажется, что ничего более обжигающего в мире нет, хотя он определённо точно знает о своей неправоте. И это подтверждается, когда Пугод с жадностью сминает его бока, гладит ноги, разводя их в стороны, чтобы удобно устроиться ближе, ладонями ведёт вверх, чтобы затронуть каждый уголочек божественного тела этой простой, но собственнической лаской. Модди пыхчит, губы кусает, всё ещё строя из себя недовольную невинность, но голову откидывает, не препятствуя появлению засосов на шее — всё равно пятна вновь окажутся скрыты под воротом свитера; а Пугод ими метит от души, затрагивая все эрогенные зоны, до которых дотягивается. Пугод в принципе в сексе хорош: и как актив, и как пассив, что Модди удивляться не перестаёт идеальной композиции его инициативности и отзывчивости. А ещё у Пугода неимоверно хорошие навыки отсоса, которые он предпочитает использовать крайне редко. Но сейчас Пугод опускается перед ним на колени — и Модди думается, что Новый год наступил на несколько недель раньше. Шляпа падает на пол, и Пугод тут же ныряет с головой под пышные юбки, которые прячут его прекрасно. Модди немного обидно — его лишили и возможности коснуться, и возможности увидеть. Но дымка разочарования моментально слетает к чёрту, потому что отсутствие видимости нагоняет дрожь от чужой непредсказуемости: что Пугод сделает сейчас, когда приблизится к истекающему смазкой органу? Сжалится ли настолько, чтобы взять в рот полностью, чтоб у Модди фейерверки под веками взорвались? А он только удерживает ноги Модди разведёнными и мажет горячими влажными губами вдоль края чулок, доводя до дрожи, и зубами — вот блядство — тянет за резинку белья, языком сквозь ткань по напряжённой плоти проводит, выбивая из груди мужчины вздох жалобный. Джекпот. — Так отчаянно делал вид, что тебе не нравится. — хихикает Пугод ехидно, руками помогая себе стянуть чужие трусы. Модди его не слышит на таком расстоянии и смиренно стонет в открытую, распалённый, смущённый, жаждущий прикосновений острых. Конечно же использование рта оказалось самой действенной тактикой. — Умоляй, Модди, моли о прощении, и тогда я, возможно, сжалюсь над тобой. Пугода не волнует, различает ли Модди его голос под из–под слоёв ткани. Он просто тешит своё самолюбие, наслаждаясь чужой от него зависимостью. Пятна яркие оставляет на внутренней стороне бёдер с упоением, кончиком языка ведёт тонкую полоску к лобку, под пупком прикусывает легонько, и Модди чудом равновесие удерживает, чтобы не завалиться спиной на стол. — Пугод… — тянет имя с придыханием, желая взъерошить уложенные воском каштановые пряди и насадить партнёра наконец ртом на пульсирующий член. Но получается только пяткой стучать о деревянную поверхность, ощущая щекочущее хихиканьем дыхание на коже. Пугод так блядски доволен этим нуждающимся тоном, что собственный член сжимает сквозь брюки и выглядывает из–под юбки с ехидной усмешкой. — Скажи мне то, что я хочу услышать, Модди, — и свободной рукой тянется к его возбуждению собрать стекающую по головке смазку, срывая с губ оханье поощряющее. — Скажи, что был не прав, и получишь мой рот. Язык парня умел не только в минете, но и в убеждении людей, как об этом можно было забыть. Гордость жужжит где–то на подкорке вместе с молнией пугодовских брюк, но Модди сейчас ведом не здравым смыслом, а желанием пронизывающим, поэтому — всё равно публично уже проиграл — шепчет сбивчиво: — Я был неправ, Пакет, пожалуйста… У Пугода глаза безумием загораются от восторга, смешанного с предвкушением. Он член собственный достаёт из белья, медленно и с упоением водя кулаком по всей длине, потому что сил нет просто спокойно смотреть на такой откровенный разврат. Модди давится воздухом и нетерпеливо ёрзает на столе, ожидая, что над ним наконец сжалятся. Но Пугод не собирается уступать так просто. — В чём же ты был неправ, Модди? — хрипит с ехидством откровенным. — Поведай мне. Модди смотрит на него обиженно, бурчит про петицию, про кусты, про озеленение ГНДР, про суд, и оторваться не может от растекающегося по пугодовскому лицу самодовольства. У Пугода дыхание дрожью идёт, рука на члене чуть сжимается, останавливаясь, и он, не скрывая ухмылки, продолжает допрос. — И чего же ты хочешь за свою честность? А он только взгляд отводит, не в силах выносить откровенное насмехательство. Щёки красные и глаза блестящие пытается спрятать от пристального взгляда карего янтаря. Пугода такое не устраивает: он встаёт на колени меж чужих разведённых ног и обеими руками тянет моддичатовское лицо на себя. — Не отводи от меня взгляд, Модди, так прощения не вымаливают. Модди не то чтобы собирался вымаливать прощения, а вот чужих прикосновений — очень даже. — Чего ты хочешь? — и Модди сдувается, как воздушный шарик, что вся напыщенность и выдержка из него выходит махом. — Твой рот хочу. — шепчет неловко, вынужденный смотреть прямо в чужие глаза. — Всего тебя хочу, пожалуйста. Пугод его щёки гладит со вселенской нежностью и целует напористо, жарко, мыча приглушённо, губы чужие сминая с удовольствием, немного прикусывая, наслаждаясь тихим пыхчанием. И сам охает ошарашенно, чувствуя, как затянутые в гладкий плотный капрон пальцы чужой ноги касаются его всё ещё торчащего из брюк члена. Необычное ощущение заставляет сладко содрогнуться и простонать в голос, разрывая поцелуй. Модди такая реакция нравится, хоть и сделал он это неосознанно. — Нарываешься, Модди, — шепчет так очарованно и под юбку обратно ныряет, не позволяя ответить. Модди больше кажется, что он не «нарвался», а «дорвался», потому что мокрый пугодовский язык скользит широким мазком по его члену, наконец, и это ощущается так хорошо и правильно, словно последний кусочек пазла, утихомиривающий этот водоворот ощущений. И он позволяет своему голосу отскакивать эхом от стен, жмуря глаза от смущения, покусывая губы немного, пока Пугод медленно насаживается горячим ртом, обводит языком вены, обжигает пах горячим дыханием и мычит, посылая приятные вибрации, звуча так удовлетворённо, словно это Модди отсасывает ему, а не наоборот. Всё, что Модди доступно, — звуки непристойного хлюпанья, чужого дыхания, приглушённого довольного голоса, а также волной захлёстывающее удовлетворение, что топит в наслаждении. Пугод каждый раз его своим ртом до исступления доводит, до громких восторженных звуков, до сбивчивого шёпота. Языком юрким с ума сводит, узоры вырисовывая на подрагивающем от возбуждения органе, капли предъэякулята слизывая медленно, обычно глядя в глаза, чтобы поймать каждое изменение во взгляде заворожённом. Позволяет в волосы вплетаться мозолистым пальцам, и хмурится недовольно, если Модди перебарщивает, насаживая его слишком интенсивно. Сейчас же у Модди из опций только слушать и чувствовать, и он этому отдаётся с упоением. Пугод щёки втягивает, ещё плотнее возбуждение его обхватывая, и так медленно–медленно его изо рта выпускает с громким хлопком, что в голове что–то тоже фейерверком взрывается. — Сделай так ещё, — просит без колебаний, слыша, как Пугод отдышаться пытается, слюну сглатывает, шмыгает немного. И незамедлительно хрипит в ответ: — Попроси правильно. — Пожалуйста, сделай так ещё раз. — с придыханием произносит Модди смиренно, и Пугод с довольным протяжным «умничка» — или померещилось? — на выдохе, заглатывает его член по основание снова. И ещё раз, и ещё, давясь откровенно, но дрожащие моддичатовские бёдра и возбуждённое пыхчание, смешанное с тихим скулежом и оханьем, его поощряют так сильно, что собственному стояку мягких поглаживаний мало, хочется кончить до безумия, надрочив себе быстро и рвано под аккомпанемент чужого наслаждения, чтоб сперма Модди по горлу стекала, по губам размазалась, но это разрушит столько планов на вечер! А он, как назло, вновь тянется ногой к его члену, неуверенно, как слепой котёнок, и проводит по длине, как дотянуться может. Пугод отстраняется с пошлым хлюпаньем, падая лбом на покрытое тканью чулка бедро, и заглядывается немного на стекающие по напряжённому члену капли его слюны, пока восполняет запас кислорода в лёгких. Под юбкой в целом какой-то парник от количества тяжёлого пугодовского дыхания, здесь выпущенного, и всё сексом пропахло, заставляя голову кружиться сильнее. Он слои ткани скидывает с головы и на Модди смотрит, изучая плоды своих трудов: у того губы искусаны, краска с лица перетекла на уши и шею, а кудряшки на лбу взмокли красиво, прилипая к коже. И глаза искрятся таким жгучим, отчаянным желанием, что Пугод отказать не в силах — ни ему, ни себе более. Мозг быстро приходит к необходимому решению. Подтолкнуть Модди чуть дальше от края стола нетрудно — тот, расслабленный лаской, податлив неимоверно; гордость стоптана и оставлена ещё за порогом, а в голове ничего, кроме пульсирующего вожделения. Пугод для него целое шоу устраивает. Пиджак с плеч скидывает куда–то в сторону, ослабляет галстук, окончательно от брюк с бельём избавляется. Модди заглядывается: обычно участвует непосредственно, а тут только и остаётся, что любоваться тем, как скользит по притягательному телу ткань ненужной одежды. И хочется ладонями провести по мягкой коже, по твердым мышцам, смять бока жадно. Вместо этого получается только позволить Пугоду оседлать свои бёдра и притянуть себя для поцелуя. Пучок на затылке всё же рассыпается под настойчивыми пальцами, но Модди это не заботит совсем. Заботит только Пугод, цепляющий пуговицу за пуговицей на любимой жёлтой рубашке, что даже галстук в итоге снять не удосуживается, вкус чужого пота на языке, потому что любезно позволяют уткнуться носом в ключицу, и дрожащие вздохи в ответ на жадные укусы в шею и плечи. Пугод в нетерпении дёргает ткань платья так, чтобы юбка в складки, но всё равно жутко неудобно, отчего приходится на весьма жестокий, по мнению МоддиЧата и его спины, шаг пойти — и Модди заставляют улечься полностью, благо стол позволяет. Всё ещё связанные за спиной руки ноют неприятно, зажатые между деревянной поверхностью и тяжестью собственного тела, но Пугод жесток, а Модди сам виноват — никто его не развяжет, конечно же. Вместо этого Пугод тянется за смазкой, на пальцы льёт щедро и выделяет несколько тягуче–долгих секунд на то, чтобы удостовериться в своей растянутости и оставить внутри достаточно вязкой жидкости. Модди взгляд отвести не может от чужой закушенной губы, от дрожащих ресниц; насколько может голову поднимает, чтобы разглядеть хоть немного, как длинные изящные пальцы проникают внутрь, но Пугод его свободной рукой прижимает обратно к столешнице с глазами властными, что спорить не хочется. МоддиЧат вздрагивает всем телом, глаза от него не отрывая, когда Пугод медленно насаживается на его член, обхватив его так туго и сладко, что с ума сойти можно. Будь его воля, Модди бы тут же подмял партнёра под себя, игнорируя все правила игры, ноги чужие развёл бы так широко, как позволила бы пугодовская растяжка — а она позволяет, ох, какой же он гибкий, — и трахнул бы жёстко, быстро, чтоб он умолял замедлиться от слишком большого давления, от чрезмерных ощущений, чтоб вскрикивал его имя, срывая голос, чтоб– — Господи! — но кричит Модди, потому что Пугод так умело скачет на его члене, так хорошо принимает в себя каждый сантиметр, так по–блядски задыхается, кусает губы, дрожит чувственно. — Польщён, — и улыбается, скотина такая, улыбается. Модди хочет касаться его тела, сам за бёдра держать, помогая с каждым движением, жадно кожу мять, тянуть целоваться, таз вскидывать, чтобы до ошарашенных вдохов, до протяжных стонов, но не может, блять. И Пугод своей властью над ним упивается сполна, растягивая губы в наглой ухмылке, пальцами порхая над чужим телом, сквозь ткань ёбаного платья дразня каждый изгиб напряжённых мышц, что заучен давно. — Да, Модди, вот так, — тянет с придыханием, ликующе так. Модди со скулежом отчаянным голову откидывает как может, губу кусает, глаза жмурит. Пытка, настоящая пытка; Пугод нарочно дразнит его тем же стоном, который обычно выкрикивает оглушительно в экстазе, пока Модди вколачивает его в постель. Пятка в очередной раз с глухим стуком соприкасается с доской. Пугод хохочет, задыхаясь, — Как же это восхитительно. «Как же это унизительно» — думает Модди. Но вместе с тем сладко до одури. Пугод на нём выглядит божественно, наслаждающийся своим положением откровенно. Опирающийся руками то на моддичатовскую грудь, то на пресс, то на его ноги позади себя, елозит на нём с тягучим наслаждением, темп с ходу выставляя достаточно быстрый и резкий. По лицу видно — теряет терпение в геометрической прогрессии, жаждет его ничуть не меньше. А нетерпеливый Пугод — самый блядски горячий Пугод, который только существует, и даже моменты его гневных перепалок с кем–то такую волну жгучего вожделения в Модди не вызывают, как выражаемое всем телом нетерпение. Блеск пота на выбившихся из причёски прядях, на лбу, на манящем изгибе шеи взгляд приковывают, капли дразняще скатываются по груди, впитываясь в ткань болтающейся на плечах рубашке; хочется содрать её к чёрту. Ехидный прищур янтарных глаз считывает каждую эмоцию на лице Модди, словно в мысли проникает, и ему, безусловно, нравится до безумия то, какую реакцию он вызывает. Пугод не жалеет его совсем, да и себя тоже. Его ноги дрожат от усталости, он с ритма сбивается постепенно, но продолжает доводить их обоих умело, что вскоре оргазм накрывает оглушающей волной. Модди так облегчённо, так откровенно стонет, когда последняя капля семени попадает в презерватив, и выдыхает в предвкушении, что его руки наконец развяжут, что чёртово платье наконец можно будет снять, но Пугод смотрит так ехидно, что следующие его слова не становятся откровением. — Думаешь, так легко отделаешься? Ну, он надеялся, что да. Индюк тоже думал, как говорится. Иногда он действительно жалеет, что связался с Пугодом. Глядишь, не пришлось бы с нервной дрожью наблюдать за тем, как он вновь опускается на колени у стола, притягивая его к краю. Модди неловко до безумия, он чувствует себя неимоверно уязвимым после оргазма, а Пугод это словно игнорирует напрочь, разводит его ноги снова, на стол их заставляет поднять, сгибая в коленях. — Что ты собираешься.? — договорить ему не дают — Пугод тут же мажет языком широко меж ягодиц, и Модди всхлипывает отчётливо, громко, в ощущениях теряясь. Это уже не Новый год, это Второе пришествие. Пугод изводит его откровенно, щедро слюной смачивая напряжённое колечко мышц. Знает, что этого будет недостаточно для растяжки, но пока к ней и не движется. Лижет влажно, языком толкается в горячую тесноту и гладит мягко и бережно обтянутые капроном бёдра. В расслабленное после оргазма тело юркая мышца проникает практически не встречая сопротивления, зато ноги дрожат под ладонями. Модди головой крутит остервенело, чрезмерную стимуляцию не в силах вынести; пряди кудрявые по столу разлетаются, пока он пытается дышать хоть как–то, скуля сквозь закушенную губу. Так много, так чересчур, так блядски хорошо, что хочется ещё. Пугод хихикает сдавленно, улавливая чужой поток мыслей, неосознанно срывающийся с губ. Льстит, тешит самолюбие, возбуждает, что он не жалеет о сменившихся планах ни на мгновение. Чувствует себя так, словно в его руках — власть над всем миром. И в данный момент мир вокруг действительно сомкнулся на МоддиЧате, в его руки отдавшемся. Пугод позволяет себе взглянуть на результаты трудов, и член окончательно твердеет снова. МоддиЧат, растрёпанный, связанный, всхлипывающий от смущения и сверхстимуляции сквозь сбитое дыхание, с ярко–красным румянцем на коже — верх желания. Верх самоудовлетворения. Верх. Лучшее его творение. — Невыносимая пытка, — стонет Пугод, и Модди мысленно даёт ему оплеуху: смотреть — «невыносимая пытка»? — Хочешь поменяться? — хочет огрызнуться, но выходит только щёки надуть обидчиво, и Пугод прикрывает глаза, открывая смазку. — Я на тебе уже напрыгался, — говорит, — Твоя очередь. — Мои ноги не выдержат. — Я условно. Кто б тебе контроль дал сейчас. И это «сейчас» включает в себя не только его состояние помятой податливости, но и положение в их игре. Сейчас лидерство за Пугодом. Нет борьбы, нет компромисса — МоддиЧат уже проиграл и должен смириться и подчиниться. И он так блядски хорошо это делает, что Пугоду хочется не отрываться от него вечность, ни разу больше не давать вожжи в руки, раз за разом доводить до слёз экстаза… Даже вкуснейшим стейком можно объесться до тошноты. Хорошее должно чередоваться с другим хорошим. В следующий раз он определённо ляжет под Модди сам, так, чтобы искры из глаз уже у самого полетели. А пока несколько кусочков на тарелке уж слишком желанны. Пугод пальцы пристраивает у моддичатовской задницы, пачкает вязкой жидкостью ягодицы, промежность — дразнится откровенно. — Пожалуйста, Господи, ну хоть что–нибудь, — хрипит Модди отчаянно, сверкая глазами из–под взмокших кудрей. Пугод с усмешкой припоминает, как тот усиленно строил из себя возмущение вначале, отказываясь открывать рот, а сейчас буквально умоляет трахнуть его чёртовыми пальцами. И кто он такой, чтобы ему в этом отказать? Модди в спине прогибается, насколько может, когда стенки податливо раздвигаются под напором влажных длинных пальцев, встречает медленные осторожные движения одобрительным оханьем. Пугоду даже кажется, словно он ноги чуть шире разводит. Смотреть спокойно нет сил никаких на кривящееся в жалобном удовольствии лицо, на гнущиеся брови, на дрожащие ресницы, на опухшие от укусов и поцелуев губы, на слезинки редкие на щеке красной от смущения. Потому Пугод позволяет себе наглость редкостную — и, стянув с чужого стояка использованный презерватив, в рот берёт полностью, немного жмурясь от неприятной комбинации привкусов латекса, смазки и спермы. Модди от такой двойной стимуляции вскрикивает, громко ударяясь затылком о столешницу, и шипит, пытаясь свыкнуться. Что–то шепчет заполошно, закатывая глаза наверняка. Пугод мычит довольно, слыша собственное имя, так требовательно и отчаянно срывающееся с чужих губ. Позволяет себе ещё разочек провести языком по всей длине, вздохнув с таким наслаждением, что Модди под ним трепещет как лист на ветру, и тянется выше, добавляя ещё один палец к растяжке. — Очаровательно, — улыбается Пугод, нависая над его лицом, ловя каждое изменение в выражении, жаркое дыхание с чужих губ своими цепляет и наконец–то — наконец–то, господи–боже–мой, — расстёгивает несколько пуговиц на этом грёбаном платье и от души метит засосами и укусами по груди. — Так хочешь мой член? У Модди смущение на лице дополняется откровенным недовольством — на этот раз настоящим. Он вот–вот закричит требовательно, что да, хочет, и Пугоду желательно бы поторопиться, но тот затыкает его серьёзным сосредоточенным взглядом, внезапно вынимая пальцы из горячего нутра, и рывком стягивает его со стола. Дрожащие ноги не держат, путаются в опустившейся ткани юбки, и Модди падает на колени — случайно, незапланированно, и Пугод такого не предусмотрел. — Оу, мило, — моддичатовский подбородок пальцем поддевает, — Раз уж устроился, не поработаешь немного? Модди мысленно чертыхается собственной расхристанности, пока Пугод головкой по его губам ведёт, пачкая в смазке, и руку кладёт на волосы, сжимая. — Открой рот, Модди, — шепчет хрипло, глядя сверху вниз так властно и требовательно, что МоддиЧат не подчиниться не может: послушно размыкает губы, позволяя чужому члену лечь на свой язык. — Смотри на меня. Это странно, это неловко, это горячо; Модди ещё ни разу ни в одной из ролей не приходилось сохранять зрительный контакт во время минета, но — он списывает это на перевозбуждение — ему нравится, так чертовски нравится. Он в восторге от того, как лицо Пугода меняется в наслаждении, как его пальцы сжимают кудрявые пряди требовательно, насаживая. Пугод выглядит чертовски довольным. И в этом заслуга Модди. В том, что с чужих губ срывается дрожащий вздох, что хватка в волосах крепчает, что весь его вид — чистое удовлетворение. И он смотрит на Модди в ответ, поглощённый восхищением, изучает капли слюны, стекающие с влажных губ, алые щёки, взгляд покорный, оставленные на груди засосы. Модди выглядит так развязно в полурасстёгнутом сраном платье, затраханный, с его членом во рту и с отпечатком удовольствия на лице. С резким выдохом отстраняет от себя чужой рот, принимаясь мягко поглаживать моддичатовское лицо, молчаливо хваля. Честно? Почти кончил. — Была бы у меня такая горничная на Пепелэнде… — вздыхает он мечтательно, позволяя Модди прокашляться и отдышаться. — Весь Пепелэнд готов стать твоей горничной. — бурчит тот хрипло, снова дуя губы, и Пугода это веселит неимоверно; словно доволен маленьким актом чужой ревности, который тут же спешит притупить. — Не повезло им, спать я хочу только с тобой. Пугоду кажется, словно румянец на чужих щеках вспыхивает чуть ярче. Модди нагибают над столом. Дерево теперь холодит грудь и щёку, успевшее немного остыть, а на нетвёрдых ногах удерживаться тяжело очень — руки всё ещё связаны за спиной и остаётся только доверить себя Пугоду, что держит за бёдра крепко. — Развяжи? — он хочет хотя бы хвататься за край стола, содрогаясь под чужим напором, царапать столешницу, откидывать волосы с лица, поворачиваться к партнёру, насколько сможет, и тянуться за поцелуем, но. — Нет. Но Пугод сегодня — редкостная дрянь. Он снова задирает его платье, фиксируя так, чтобы ткань не сползла, мешаясь, — Модди даже нравится ощущение, с которым она скользит по коже. Тянет за краешек соскользнувшего чулка, натягивая тот обратно, и оставляет на бедре красный след от шлепка, заставляющий вздрогнуть. Модди слышит шуршание презерватива и ёрзает в лёгком предвкушении, вызывая тихий смешок. Модди понятия не имеет, как Пугод это делает; как умудряется растягивать его каждый раз так, что от проникновения под веками звёзды взрываются, а с губ срывается протяжный стон. Внутри тесно, пугодовский член обхвачен плотно тугими стенками, но Модди знает, что это ненадолго, и уже совсем скоро он будет двигаться там свободно, выбивая тонну непристойных звуков. Модди потому и не любит под Пугода ложиться — тот знает, как довести до исступления, и делает это восхитительно, что после в глаза довольные, словно у сытого кота, смотреть неловко. Толчок на пробу — Модди закатывает глаза, чувствуя, как его хорошо распирает, как хватка на бёдрах крепчает, наверняка до синяков, и стон облегчённый не сдерживает совершенно. Пугод планировал откровенно издеваться, медлить, дразнить, чтобы снова заставить партнёра плакать от переизбытка и недостатка одновременно, заставить умолять ускориться, кричать громко, до сорванного голоса, но крышу сносит от приятной тесноты и осознания — Модди ждал его член и уже в восторге. — С ума меня сводишь, — стонет Пугод, одну руку перекладывая на связанные запястья, и тянет на себя, чтоб насадить до упора, ударить по простате, чтобы до мутной поволоки в чужих глазах, до дрожи, до закушенных губ. И все планы к чёрту летят. Никакой неторопливости не получается — только рваные рывки быстрые, что стол опасно расшатывается, словно рассудок. Пугод даже не пытается сдерживаться и вколачивает его в чёртову мебель безжалостно. Модди под ним задыхается в удовольствии, глазами мутными, влажными сверкает из–под мокрых кудрей. Шепчет заполошно, зовя его, и Пугоду больше не до насмешек над чужой уязвимостью — сам тянет его имя в экстазе. Громкие шлепки и хлюпанье смазки теряются в гортанном моддичатовском стоне. Капли пота стекают по коже лёгкой щекоткой. У Пугода от тяжёлого дыхания, от неимоверно приятных ощущений кружится голова. — Коснись меня, — едва слышит чужую просьбу и выполняет тут же — Модди постарался сегодня на славу, больше мучить ни его, ни себя нет никакого желания. Пугод руку тянет к чужим кудрям, смахивая их с пылающего лица, по щеке проводит мягко, шеи касается так, словно пальцы сомкнёт на ней вот–вот, слегка душа, но вместо этого ведёт под распахнутый ворот, горячую кожу дразня, щипая соски, отчего Модди лбом о стол ударяется, дёрнувшись. — Пугод, я почти… — Я тоже, — и целует невесомо за ухом, обжигая дыханием, за загривок кусает. Модди под ним содрогается в восторге, придавленный к дереву разгорячённым телом, позволяет тянуть себя за волосы, поскуливая от особенно глубоких толчков. Пугод, продолжая самозабвенно трахать его, тянется к текущему члену, надрачивая быстро. Маты моддичатовские ловит с упоением, сам щекочет его ухо несдержанным оханьем. Пугод всерьёз беспокоится за сохранность чужой спины, учитывая, как Модди выгибается, дрожа от оргазма, и пачкает белёсой жидкостью ткань юбки изнутри и ковёр под ногами. Сам нагоняет его через пару толчков и изливается в латекс, войдя до упора. — Развяжи меня уже, блять, — ноет Модди через некоторое время, всё ещё прижатый к чёртовому столу. Пугод мычит, неохотно поднимаясь, и тянет за тугие узлы, распуская. Блаженный стон эхом отскакивает от стен, когда Модди наконец чувствует свободу в движениях. Частичную, правда, потому что опять бессильно стекает на пол, не в силах на дрожащих ногах удержаться, и запястья трёт, разминая. Пугод усаживается рядом, кладя голову на его плечо, и оглядывает хаос вокруг: его смятый костюм, разбросанный по полу, наспех связанный презерватив — свой он шлёпнул на стол, ужасная лень, — и до ужаса затраханный Модди, растирающий руки, чтобы вернуть им чувствительность. Он красивый безумно, что взгляд оторвать не получается; слегка дует щёки от смущения, волосы растрёпанные собрать нормально отказывается, и в этом смятом полурасстёгнутом платье выглядит даже немного мило. Смотрит на него в ответ, тут же отводя глаза, и возмущённо дёргает плечом. — Слезь, я устал, — бурчит недовольно, и Пугод понимающе поднимает голову, оставляя лёгкий поцелуй на щеке. — Помочь дойти до душа? — предлагает искренне, зная, что сейчас партнёр никуда не дойдёт сам. Модди кивает. — Сначала надо этот кошмар снять. — Пугод его сегодняшний наряд кошмаром не считает, наоборот, планирует припрятать в дальнем сундуке и дождаться удобного момента, когда можно будет ненавязчиво подсунуть снова. Модди его затею считывает тут же. — Нет, Пакет. Либо в следующий раз его наденешь ты, либо я его найду и сожгу. — Засужу тебя снова за посягательство на частную собственность. Умей проигрывать. Пугод помогает Модди снять платье, не запутавшись в длинной юбке, и швыряет его в кучу к остальной одежде. Тянет руки к чулкам и медленно, с каким–то извращённым наслаждением стягивает по одному так, чтобы не порвать. Модди пыхчит опять, и смотрит в немой просьбе прекратить его смущать, но Пугод только оставляет поцелуй на коленке, уворачиваясь от чужой пятки, и откладывает капрон в сторону, протягивая руку в приглашении встать, наконец, с колючего ковра. В душе тёплая плитка и горячая вода. Модди подставляет голову под длинные пугодовские пальцы, просит обтереть его мочалкой; Пугод выполняет всё беспрекословно и предлагает на выбор два ароматных геля. Упасть после этого в удобной домашней одежде на чужую мягкую постель — верх блаженства. Модди с удовольствием вдыхает запах свежестиранного постельного белья, в которое уткнулся носом, и наблюдает за всё ещё снующим туда–сюда хозяином дома. Пугод утаскивает грязную одежду, убирает следы их сладострастия и любезно заваривает ему чай и угощает утренней едой, чтобы помочь восполнить силы. — Ты больше походишь на горничную, — замечает Модди, и Пугод хохочет, убирая вымытую посуду обратно в шкафчик. Плюхается рядом с ним и тянет в объятия, утыкаясь в мягкие мокрые кудри, и слушает любимое уже пыхчание. — Для тебя — кто угодно. Главное, не переходи мне дорогу. У МоддиЧата позиция изначально проигрышная: идти против Пугода — глупо, особенно если сам нарываешься. Но как–то так каждый раз выходит, что пугодовские дела его вдохновляют, будоражат, и нет–нет да руки чешутся что–нибудь вытворить. Тем более, когда по жопе потом дают так изощрённо, что даже и плюс.