Вера и утешение: Oh, Dieu!

— Спасение не предопределено... — слова пастора разнеслись мягким эхом по рядам внимающих. На воскресных службах их больше, чем в любой другой день, и все же большая часть лавок пустует, а некоторые из слушателей откровенно демонстрируют свое равнодушие к разглагольствованиям молодого проповедника — Тацуми Казехаи. Этот юноша, в прошлом известный как айдол, теперь стоял за кафедрой, стремясь привнести в католическую церковь элементы протестантского свободомыслия. — Спасение есть божья благодать! — воскликнул он, прижимая руки к груди и опуская глаза на страницу проповеди, аккуратно исписанную его почерком. Тишина была нарушена резким и душераздирающим всхлипом, который разорвал спокойствие зала. Слова Казехаи, только что звучавшие уверенно и убедительно, вдруг утонули в потоке отчаянных воплей. Эти рыдания принадлежали Аясе Майою — юноше, который ежедневно находил утешение и ответы в стенах церкви. Он был глубоко увлечен судьбой Тацуми после его ухода из академии и пытался понять, что заставило Казехаю изменить свою жизнь так кардинально. В этот момент Аясе, охваченный эмоциями, стремительно встал, его движения были неловкими и неуклюжими. Он напоминал зрителя в переполненном кинотеатре, который, согнувшись, пытается незаметно покинуть своё место, избегая лишнего внимания. Пытается уйти от взглядов окружающих, не дающих ему покоя. Смотря на медленно уходящую фигуру с фиолетовыми волосами, Казехая поймал себя на том, что именно этот юнец, больше чем кто-либо другой, нуждался в утешении, которое он пытался донести в своей проповеди. Когда солнце медленно скрывалось за горизонтом, священник стоял в полумраке пустой церкви, тихонько вздыхая. Его пальцы нежно скользили по краям одеяния, в то время как он шептал себе под нос молитву, словно стараясь найти в ней спокойствие или силы. Заканчивая свой ритуал, он с некоторой усталостью и разочарованием бросил текст проповеди на стол и позволил себе немного расслабить плечи, которые обычно несли на себе груз ответственности и веры. Вдруг в тишине, которая обычно приносила умиротворение, раздался резкий скрип. Звук прорезал воздух, заставив Тацуми вздрогнуть. Он обернулся с опаской, стараясь понять, кто или что нарушило молчание святого места в такой поздний час.  В полумраке вечернего света на пороге появился Майой. Его глаза, словно звёзды, мерцали от влаги слёз. Взгляд его, полон решимости, переплетался с тенью неуверенности. Он сделал шаг вперёд, и дверь за ним закрылась с лёгким щелчком, запирая его в священном пространстве. — Я не могу уйти, — произнёс он, его голос дрожал от эмоций. — Я не могу просто игнорировать то, что чувствую. Я пришёл, чтобы понять, почему ты изменился, почему оставил всё это ради чего-то другого. Казехая, почувствовав, как волна тревоги окутывает его, будто плотное облако, шагнул навстречу. — Oh, Dieu... — с лёгкой улыбкой вздохнул он, стараясь скрыть нахлынувшее смятение. Как и всегда, Майой не отличался терпением. Не выдержав волны эмоций и томительного молчания собеседника, он потянулся к священнику, обвивая его своими руками, словно стараясь впитать в себя его тепло. — Мы ведь все скучаем... Я... скучаю... — голос его продолжал дрожать, как осенний лист на ветру, когда он, потерянный в океане чувств, уткнулся лицом в грудь Казехаи. Эти слова, наполненные совместными воспоминаниями, повисли в воздухе. Сердце проповедника сжималось и трепетало в плену боли и ласки, словно две неуступчивые стихии спорили за господство в его душе. Он заключил Аясе в крепкие объятия, в которых таилась вся глубина молчаливого понимания. Он одаривал его редким мигом покоя, когда можно укрыться от бурь, терзающих изнутри. — Я тоже скучаю, — прошептал он, прижимая Майоя к себе ещё крепче. Его голос звучал, будто тихая мелодия, полная тепла и скорби. — Но я не могу вернуться к тому, что осталось позади... — продолжал он, когда горячая слеза, словно капля расплавленного серебра, скатилась по его щеке, отражая всю глубину его невыразимой печали. В этих словах звучало не только сожаление, но и принятие того, что прошлое осталось в памяти, как светлая тень, навсегда отпечатавшаяся в сердце. "Я искал ответы, и порой они находят тебя в самых неожиданных уголках жизни." Аясе слегка отступил, его глаза жадно искали в пучине лиловых глаз ту истину, которую он так отчаянно стремился постичь. Казалось, что в них сокрыта разгадка всех его тайн и вопросов, словно в них отражался весь мир со всеми его ответами. В этом взгляде было что-то, что обещало понимание и надежду, как луч света в бескрайнем сумраке. Майой тяжело вздохнул, осознавая, что Тацуми уже не вернуть. Для Казехаи путь священника был не просто ролью, которую он принял, а глубоко укоренившейся частью его сущности, частью, к которой он неизбежно должен был вернуться. И хотя это решение разрывало их совместный мир, Майой понимал, что не может изменить то, что предначертано. С отчаянием он вцепился в его губы, прикрывая глаза, как будто в этом поцелуе можно было спрятаться от суровой реальности и забыть о боли утраты. В этом поцелуе, полном бесконечной нежности и горевания, он искал утешение, пытаясь удержать навсегда те моменты близости и понимания, которые связывали их души. Это был акт прощания и признания неизбежности, когда нужно уступить место принятию чужого выбора, как бы больно это ни было. Тацуми почувствовал, как внутри него закипает волна эмоций, готовая вырваться наружу. Он понимал, что этот поцелуй был не просто прощанием, но и моментом, когда они оба осознали, что их пути расходятся. Время, проведенное вместе, стало частью их истории, но теперь каждый из них должен был идти своим путем. — Аясе... — произнес он, отстраняясь и глядя в глаза юноши, наполненные горючими слезами. — Помни, что ты всегда можешь найти утешение в вере, в том, что спасение действительно не предопределено. Мы сами создаем свою судьбу. Ты силен, и я верю, что сможешь найти свой путь. А теперь иди, mon ami. — Спасибо, — прошептал он в ответ. — Я никогда этого не забуду...