Уже не ты...

Насколько ненормальным можно считать дыхание, вырывающееся изо рта черными сгустками дыма? Он выпускает выдох и заторможено смотрит на то, как мельчайшие частички тьмы рассеиваются в окружающем воздухе, медленно, плавно — будто кровь, попавшая в воду. В голове царит оглушающая, звенящая тишина, перекрывающая собой все. Прямо перед ним люди в военной форме разевают немо рты, машут руками и медленно, ужасающе медленно, наводят в его сторону оружие. Кто эти люди? Что они хотят от него? Кто он вообще такой? Но отзывается лишь пустота — перетекает из тишины, заполняет его тело, как вода пустой сосуд. Он полон ею, он болен ею. Рука поднимается медленно, будто воздух вокруг превратился в желе — но все равно это быстрее, чем могут шевелиться те люди напротив. Он должен бояться их — за это опустевший мозг цепляется отчаянно. Но почему должен? Зачем ему пытаться их остановить? На правой руке нет указательного пальца, и это отдается вдруг острой, режущей болью по нервам, будто пока глаза не видели — разум не осознавал травмы. Срез на плоти — ровный, гладкий, уже запекшийся. Даже косточка имеет аккуратную гладкую грань. Но ему казалось, что эта часть тела все еще с ним — он ощущал ее, будто та была на месте. Больно. На это ощущение наслаивается еще одно — будто рой раскаленных пчел оживает в груди. Он смотрит вниз и видит собственную рубашку, изрешеченную выстрелами. А заодно — левую руку, висящую безвольно вдоль тела — на ней тоже не хватает пальца, но теперь уже безымянного. Боль оживает, разворачивается внутри, принося первую волну страха. Гормоны бегут по крови, обжигают вены. Люди напротив — это они ранили его? Они, принесли в его существование это скребущее глотку изнутри криком чувство? Он невольно сглатывает вязкую, тягучую слюну, не зная, что делать, куда бежать и как ему быть. Сейчас, из оскаленных дул напротив него, сорвется новая волна убийственного свинца. И тогда, сможет ли он выжить? Боль и паника медленно обволакивают мозг, сталкиваясь с инородным покоем внутри. Захлёстывают волнами, как прибрежные скалы в шторм… а затем отступают назад трусливо. От чего-то им не пробраться внутрь, не завладеть всем его существом Словно там уже есть что-то, занимающее собой все доступное пространство. Нечто сдвигается внутри тела — странно и непривычно, не по-человечески. А затем приникает ближе, устремляется глубже, натягивая чужое тело, как перчатку на себя, свивая внутри жуткое гнездо из плоти. Боль затухает снова, подавленная этим присутствием. Ты — это не я. Так кто же ты? И что делаешь здесь? В ответ на легчайшую мысль чужое присутствие становится шире, задевает теперь все, вплоть до чувствительных нервных центров в теле, и в мозгу. У ЭТОГО нет цвета, лишь чернота, которая вытекает теперь не просто с дыханием, но сочится из ноздрей, изо рта, стекает по коже невесомыми каплями из глазниц. Сердце бьется быстрее и быстрее — тем сильнее, чем четче этот мир застывает вокруг в мгновении. Он смотрит на свою поднятую руку, переводит плавно зрение с раны на кожу вокруг, которая вздыбливается змеиной чешуей. По ней идут волны, плоть разрушается, превращаясь в ту же взвесь, что он выдыхает, и распадается на крохотные частицы прямо в воздухе. Это должно быть больно. Но боли нет — она проиграла схватку и была изгнана из сосуда, называемого человеческим телом. Такое хрупкое, так легко его сломать. А нового затем можно и не найти — для этого требуется слишком много факторов. Чужие мысли смешиваются со своими, успокаивают неугомонное сознание, задающее слишком много вопросов. Память пытается приоткрыть завесу произошедшего, но ее отсекают безжалостно скальпелем чужой воли, как ненужное, словно она — гной и гангрена, от которой стоит избавиться. Чужие невидимые руки скользят внутри и снаружи тела — трогают беззастенчиво, изучают, прикасаются к плоти, узнавая ее. Столь подходящая — гораздо лучше, чем была до этого. Немного измененная невидимой взвесью, что он поглощал все это время незаметно, переходя из помещения в помещение, от уровня к уровню. Немного улучшенная — так, чтобы после выброса всех необходимых веществ в кровь, стать пригодной для слияния и смешения. Тише. Не думай. Не рассуждай. Просто позволь быть с тобой. Быть тобой. Он ощущает, как его обнимают со всех сторон одновременно. Разум блаженно чист — белоснежный лист, на котором можно написать новую историю. На лице невольно проявляется улыбка. Своя-чужая. Не человеческая в чем-то. Внутри разбухает все сильнее и сильнее нечто теплое — приятное, не холодное и не горячее, столь же близкое и понятное, как эти прикосновения изнутри. Ему все меньше места, оно растет, используя кровь и гормоны в ней, вместо подпитки. На первое время этого хватит с лихвой. Мужчина, стоящий перед военными, улыбается и смотрит прямо перед собой. Из каждой поры его тела наружу сочится непроницаемая, густая чернота. Она складывается в призрачный силуэт, и люди не успевают даже испугаться того, что жертва стала охотником — волна тьмы сметает их, гася огни чужих жизней легко, незатейливо. Приходит в сознание он уже не здесь. Под щекой холодный кафель и крошки стекла. Он лежит в ванной какого-то мотеля, совершенно не помня о себе ничего. Кто он и где? В голове шумит, желудок вкручивает спазмом. Мужчина успевает лишь добраться до старой замызганной раковины, как его выворачивает чем-то черно-пугающим, напоминающим дёготь и совершенно не имеющим вкуса. Мужчина пускает холодную воду, плещет ею дрожащими руками в лицо, а затем поднимает взгляд на себя в зеркало. И замирает. Белая кожа, сетка инфильрованных сосудов под ней — черная как у демона из фильмов ужасов. Белок в глазах черный, в уголках век насохли мельчайшие колкие частички того же, чем его минуту назад вывернуло. На рубашке уже запеклась и превратилась в бурые потеки кровь — и ткань как лохмотья, из-за серии выстрелов, пришедшихся в тело. Вот только эти сочащиеся сукровицей дыры в груди медленно затягиваются прямо у него на глазах. Если оглядеться внимательно, то можно увидеть пули, вышедшие из плоти какое-то время назад, холодными кусочками пугающего прошлого, лежащие на кафеле. На руках не хватает пальцев — но шрамы выглядят так, будто их нет уже очень и очень давно — зажившие розовые рубцы. «Майлз» — чужой голос раздается прямо в голове, наполняя собой до предела, в горле начинает першить, мужчина кашляет, выпуская наружу облачка черноты. «Майлз» — нечто зовет, будто пробует его на вкус. В сознании, словно приоткрывается небольшая щель в прошлое, и оттуда ураганным ветром вылетают слепящие воспоминания. Яркие, смущающие, болезненные — незнакомые совершенно. Он пугается их так, что сам захлопывает эту дверь и дышит загнанно, будто бежал долго-долго. А чужой голос смеется не громко внутри, поглаживая по затылку, растекаясь в венах. «Правильно Майлз, они не нужны нам», — в интонациях слышится снисходительное одобрение сытого хищника. — Кто ты? — хрипло выдыхает незнакомым голосом из отчаянно саднящего, как от криков, горла. Но ответом ему служит все то же смех, а затем сущность внутри приходит в движение, расползается в стороны, заполняет собой. Это сложно, фактически невозможно описать. Тьма внутри сгущается, обретает вес и объем, заполняет собой всю глотку, хоть и позволяет дышать. Тело скручивает от дрожи, когда нечто неописуемое прикасается к каждому участку нервной системы, заставляя выделяться в кровь адреналин, от которого сердце стучит быстро и загнанно, а затем и эндорфины, накрывающие собой. Ему словно дают сладкую конфетку за послушание, этой острой вспышкой удовольствия. Липко и ломко — и он увяз в черном сиропе, не шевельнуться, ни закричать. Он смотрит на отражение в зеркале, на то, как исчезают все черты, отличающие его от обычного человека, прячутся обратно под кожу, превращая хищника и чудовище — в обывателя. Усмехается легко, непринужденно, не волнуясь больше ни о чем и не о ком. — Майлз Апшер, — представляется отражение. — Волрайдер. Как будет угоднее — разницы все равно нет. Ведь ты это я, а я — это ты.