Отпусти

Если бы Шалнарк мог, то повернул время вспять. Чтобы второе сентября никогда не наступало. Чтобы Увогин оставался жив. Чтобы мир не рассыпался на бесполезные не связанные друг с другом байты информации, прямо в руках Манипулятора. Стертую информацию можно восстановить. Сломанный компьютер — починить. Но за все века и тысячелетия существования человечества, никто так толком и не придумал, что же делать, когда на мельчайшие песчинки распадается сама твоя жизнь. Ее не склеить обратно, и даже собранные воедино осколки останутся лишь бесполезной грудой частиц. Если где-то в этом мире и есть Нен-пользователи, умеющие поднимать мертвых, то, увы, о таких не знал ни сам Шалнарк, ни Куроро — а он уж точно не успокоился бы, пока не заполучил себе такой дар. Человеческая жизнь — хрупка и недолговечна, а от смерти не защищены даже Нен-пользователи. Труппа Фантомов знала об этом, как никто другой, ведь они вели свое происхождение со Свалки — места, где твое существование не стОит и медной монеты. Там каждый сам за себя, почти с самого рождения, и лишь редким единицам везет жить рядом с кем-либо, кто будет ему близок. Однако, по большей части, тебе считай уже повезло, если родился на свет….или не повезло. В таком месте, где пищевые концентраты и вода являются величайшей ценностью, такое понятие, как «контрацепция» это просто еще одно слово из словаря, не значащее почти ничего. Презервативы? Противозачаточные? Смешно. В городе упавшей звезды самым надежным способом не забеременеть и не подхватить венерическое заболевание является полное и безоговорочное воздержание. Те девушки, у кого чешется, и кому неймется, пытаются высчитывать «безопасные» дни, однако это ведь не панацея. Что уж говорить про изнасилования — тут это, почитай норма. А после не желательного зачатия выход только один — рожать. Больница? Еще смешнее, чем противозачаточные. Лекарства положены лишь тем, кто олицетворяет понятие власти на Свалке — то есть Старейшинам, их окружению, тем, кто занимается поддержанием правопорядка, и работающим на их благо. Это примерно десять процентов от всего населения. Остальные выворачиваются как могут — перекупают в три дорога лекарства у мафии или посредников, либо делают их сами, из все того же мусора сыплющегося на головы местным жителям день ото дня. Так что аборт здесь — верный способ оказаться на другом свете, от кровотечения, либо инфекции. Куда проще выносить и родить, а затем просто отдать своего ребенка Старейшинам — те всегда найдут применение свободным рукам. Отсюда и стоит делать выводы — повезло родившимся, или более удачливыми оказались те, от кого избавились еще в утробе? Выходит, что твоя жизнь действительно ничего не стоит, при таких исходных данных. Пауки — все до единого, росли с осознанием собственной никчемности, гулкого пустого одиночества. Им день ото дня приходилось доказывать собственную ценность — работая не покладая рук, выживая, борясь с болезнями, стремясь не дать смерти подойти к ним слишком близко. Однако ее дыхание, все равно ощущалось рядом — раз от раза иное, но всегда голодное и жадное. Рядом умирали их сверстники, те, кого они могли бы назвать друзьями или близкими. Даже банальная простуда могла обернуться глобальными осложнениями для ослабленного ядовитыми испарениями и недоеданием организма. Все это сформировало жизненные ценности Геней Рёдан, их отношение к окружающему миру и другим людям. Когда тебя не ценят — ты перестаешь ценить других. Когда тебя не любят — ты отказываешься от сего чувства в пользу выживания. Или умираешь, подставившись под удар того, кому доверился бездумно. Здесь нет наносной глупости человеческой морали, нет этого поверхностного лоска, прикрывающего гнилое нутро. Люди, живущие за барьером, отделяющим Метеор и прилегающие к нему пустоши, кажутся хлипкими насекомыми, забывшими, или никогда не знавшими, какого это — выживать, сражаясь за каждую каплю воды, за каждый глоток воздуха и следующую прожитую минуту. И если в этом месте находишь кого-то дорогого тебе, то стараешься уже никогда не отпускать чужую руку. Тот мафиози на аукционе сказал им, что их семьи найдут и уничтожат — сотрут с лица земли….а потом Фэйтан срезал ему голову начисто. «Что такое семья?» спросил он недоуменно. Конечно же, он знал значение данного слова, так что тут присутствовал более сарказм и ирония. «Семья» для жителя Метеора, это те, кто поспособствовал твоему появлению на свет. А значит, почти что враги — люди, обрекшие тебя на жалкое существование полное борьбы, лишений, тягот и невзгод. Тот же, с кем ты живешь, бок о бок, дышишь одними легкими, в чьих венах текут одни чувства — это куда большее. Ни в одном словаре мира нет термина, коим можно назвать это огромное, слишком всеобъемлющее, глубокое и кровавое чувство. Рёдан придумал его, это слово, сам. Все они — Паук. Части единого, движущиеся в согласии, оберегающие целое, оберегающие ту любовь, страсть и надежду, которую они несут внутри своей сути — общую на всех. Каждый раз, когда один из кусочков этого целого отмирает — больно всем, пусть они и стараются не показывать этого. Нельзя горевать об умершем — такова еще одна часть их философии, вынесенной со Свалки, где гибель часто являлась большим благом, нежели влачение жалкого существования. Нужно помянуть погибшего, улыбнуться….и отпустить, с надеждой, что дальше усопшего ожидает лишь лучший мир. Ты же, должен стараться выжить любыми способами, двигаться вперед, расти над собой. Однако сталкиваясь с неизбежной смертью — прими ее с достоинством, и продолжи свой путь уже за гранью. Но сейчас, Шалнарк не может. У него нет на это никаких сил. Он все еще жив, он все еще часть Паука, однако Манипулятор чувствует себя смертельно раненым. Та часть, что находилась всегда рядом, к которой он привык, за которую держался и держал ее в ответ — оказалась отрезана безжалостно чужой волей. Он никогда не считал себя сильным, каким бы беспечным не казался внешне. Реализм — еще одна частая черта в личностях выходцев из города упавшей звезды. Его способность Манипулятора и аналитика Геней Рёдан, легко заменима, а сам он далеко не первый по своей силе. Часть целого, кою можно компенсировать. Он признавал свою слабость легко — порой даже вслух. Хотя какой-то кусочек души внутренне согревался каждый раз, когда на него глядели, словно на идиота, ведь не смотря ни на что, они все были вязаны между собой. Чувства, в которых никто из них никогда не сознается вслух, пронизывали всех и каждого, стягивая ближе любых кровных уз. Они понимали друг друга. Они принимали друг друга. И весь остальной мир казался чужаками — врагами даже, позволяя безжалостно истреблять любые помехи на своем пути. Естественно, что в таких условиях они стали куда как ближе, нежели обычные члены семьи. То, что происходило между Пауками, во тьме их душ, можно было бы назвать, наверное, даже инцестом, если переводить эти чувства в общечеловеческие понятия. Вот только они себя людьми уже очень давно не ощущали. Так было проще жить, абстрагировавшись от человечества, считая себя иной формой жизни — а ведь так оно и было. Для обывателя, любой из Пауков, наверное, мог считаться чуть ли не инопланетянином, с невероятно-непонятным набором ценностей и моральных установок. Та же любовь друг к другу, часто смешанная со страстью и вожделением — не казалась им иррациональной. Не было ничего зазорного, чтобы в той темноте, коя окружала Пауков, оказаться руках друг друга, согреть и успокоить, поделиться своей твердостью, либо наоборот мягкостью, снять напряжение и подарить удовольствие. Кто-то сходился ближе, кто-то не отдавал особых предпочтений. Для Шалнарка все сложилось так, что он оказался возле Уво в самом начале….да так и остался рядом, растапливая свой холод внутри чужим животным почти жаром. Рядом с Усилителем, ему никогда не бывало тоскливо или одиноко. Шал мог изображать недотрогу, рубаху-парня, циника или скептика, но знал — его принимают любым, и не страшно раскрыться, позволить проникнуть внутрь — чуть ли не до самой души, похожей на ярко-зеленый лед. Уво сказал как-то, что порой может увидеть этот лед в глазах своего спутника. Не пары, не возлюбленного — это слишком узкое понятие, для описания их отношений. Казалось, они зашли куда дальше, чем все остальные, попросту начав срастаться душами, взаимопроникая друг в друга. Находиться рядом, дышать одним воздухом, двигаться кожа к коже, соприкасаться, заполняя физически и духовно все пустоты — это воспринималось само собой разумеющимся. Это был целый мир. И теперь он рассыпался стремительно, превращаясь в погребальный пепел, оседая на коже и губах несмываемой горечью. Уво мертв. Шалнарк почувствовал это раньше, чем понял даже мозгом. Словно удар слишком острым лезвием — ты даже не чувствуешь боли в первый момент, а затем только видишь кровь, и замечаешь рану. Он вернулся в убежище, покрытый этой кровью с ног до головы. Прохожие не замечали ее, не чувствовали, не осязали и не обоняли, но Манипулятор ощущал, как истекает ею, сбиваясь с шага все сильнее и сильнее. Однако ему стоило лишь войти в их логово, чтобы и остальные смогли осознать потерю. На его лице не было улыбки — ее будто срезали ножом и губы казались еще одной открытой раной, оскалом черепа самой смерти. Шалнарк не бился в истерике, не кидался обвинениями, не рвался отомстить прямо здесь и сейчас. Он просто стиснул зубы, заставляя себя двигаться вперед и дальше, одевая привычную улыбку, ставшую теперь действительно лишь маской, лишенную всякой искренности. Он даже не смог найти в себе сил, придти за утешением — так саднила внутри душа. Но утешение пришло само, и совсем не оттуда, откуда можно было бы его ожидать. Обычно самыми мягкими сред Пауков были Паку и как ни странно — Мачи. Девушки подходили и садились рядом, обнимая, или просто молчали, не прикасаясь, но разделяя боль. Однако, в этот раз, боль явилась перед ним воплощенная в невысокой фигуре, закутанной в черную кожу. Шалнарк просто пытался пережить очередной приступ, ему казалось, будто на груди открылась не заживающая рана, в коей можно, если захотеть, увидеть кровоточащее сердце с засевшими в глубине осколками щебня — его собственными мыслями, которыми он ранил сам себя, вспоминая то, что был так дорого, и что оказалось потеряно навсегда. От этих мыслей и внутренних фантомных спазмов нечем дышать, от них немело лицо, а кончики пальцев на руках и ногах словно опускали в азот, замораживая до стеклянной хрупкости, видимой окружающим его Паукам. На самом деле, он был более чем благодарен своим близким сейчас — за то, что не обращались с ним, как с хрустальным, не смотря на это самоощущение. Иначе он действительно мог бы разбиться на мелкие осколки, потеряв последнее, что у него имелось — свою теплую еще середину, где пролегали нити связи с другими членами Труппы Фантомов. Тень возникла перед ним неслышно — он слишком ушел в себя, преступно-опасно раскрываясь и подпуская к себе кого бы то ни было. Однако это оказался только лишь Фэйтан. Очень мрачный Фэйтан — даже больше обычно. Темные глаза, словно перестали отражать свет — два бездонных темных провала, на человеческом лице. Учитывая то, что мужчина не старел, оно казалось искусно сделанной маской, на коей мастер забыл добавить хотя бы пару морщинок. — Фэйт? — Шалнарк отнял руки от жилетки, судорожно стискиваемой у ключиц. — Данчо зовет? — это было первым предположением могущим прийти Манипулятору в голову. Но вместо ответа его толкнули назад — с такой силой, что от удара головой и спиной о стену, перед глазами замелькали цветные пятна, а из груди вышибло все дыхание. Он не успел даже закрыться Нен и медленно сполз по кирпичной кладке, оставляя за собой алый след из лопнувшей на затылке кожи и рассаженных плеч. — Посмотри, на что ты похож, Шалнарк, — это могло бы звучать презрительно, но в чужих интонациях не имелось и намека на подобную эмоцию. Палач Геней Рёдан прошел вперед, скользнул плавно, оседлав чужие бедра. Он запустил жесткие пальцы в светлые волосы, вздергивая голову блондина вверх, заставляя смотреть прямо на себя. В таком положении их глаза оказались на одном уровне, не смотря на большую разницу в росте. — Какого дьявола ты с собой творишь? — Фэйтан разговаривал с ним, как с маленьким глупым ребенком, а Манипулятор не мог найти никаких сил в себе для сопротивления, спихнуть их второй номер с себя и освободиться. Ему почудилось, что он сам стал марионеткой с подрезанными полностью ниточками, безвольно лежащей на полу. — Больно? — чужая рука скользнула по краям раны на затылке, заставляя кровь течь чуть сильнее, склеивая светлые и мягкие, как у ребенка, волосы. Зрачки парня сузились рефлекторно — естественная реакция организма на подобное чувство. — Я могу бить и резать тебя до самого утра, пока не получу хоть какой-то реакции, — пальцы мужчины, что был на самом деле, на целое десятилетие старше Манипулятора, сжалась с силой, вызывая еще одну вспышку физической боли. — Больно, — пришлось согласиться блондину. Он смотрел в чужие глаза и не мог отвести собственного взгляда от тьмы там царившей. — Что ты хочешь от меня Фэйтан? — Шалнарк одел на лицо привычную улыбку, он бы и рассмеялся непонимающе….но в следующий момент получил пощечину, обжегшую лицо, от которой во рту и в носу резко проступил вкус крови. Палач бил с настоящим мастерством — не сломав ни одной кости либо хряща, не оставляя синяков, но заставляя сосуды внутри полопаться. Манипулятор подавился своим притворным, заготовленным заранее смехом, захлебнулся кровью из прикушенный от неожиданности щеки. — То, что тебе больно — это правильно, — согласился Трансформатор почти ласково. Он коснулся теперь уже кончиками пальцев чужой щеки и скулы — почти нежно нажимая, и заставляя жжение проступить сильнее, как яркие пятна алого на одежде. — Пусть будет больно. Пусть тебе будет плохо. Но какого черта, ты держишь все это в себе? — острые когти прошлись вдоль алой полоски лопнувшей нижней губы, прижимаясь к ней, занося внутрь соль с собственной кожи….для того чтобы скользнуть в следующий момент внутрь. Фэйтан провел по кромке чужих зубов, жестко удерживая голову блондина за волосы откинутой назад. Потер кончик языка парня, собирая кровавые капли, а затем слизнул с подушечек пальцев. — Гребаный ты извращенец, — Шал, рассмеялся хрипло, почти каркающее, как ненавистные ему, еще со Свалки, вороны. Пернатые крысы, разносящие болезни, они являлись так же и прямыми конкурентами любого жителя Метеор Сити, по тому, как первыми обычно находили всю относительно съедобное и не гниющее. — Неправильный ответ, — палач ударил еще раз — без замаха, без предупреждения, в этот раз, выбивая чужое дыхание жестким кулаком со сбитыми костяшками. Теперь Манипулятор прикусил уже свой собственный язык — самый его кончик, и фактически согнулся пополам, так что его голова оказалась на чужом плече. В нос ударил острый аромат металла, винила и терпкости кожи палача. Он задышал судорожно, едва только смог втянуть в себя хотя бы глоток кислорода, вцепился пальцами в плечи мужчины. — Какого черты ты творишь? — прохрипел, как только на это хватило дыхания. Однако часть его мозга, кажется, понимала суть происходящего. Он слишком ушел в себя, слишком отстранился, позволяя страданию поглотить все свое естество, горюя о том, кого любил куда больше, кажется, нежели собственную жизнь. — Вправляю твои мозги на место, о светоч разума, — произнесли в ответ негромко. Фэйтан вообще не любил повышать голос, на памяти Манипулятора он делал это максимум один или два раза, за предыдущий десяток лет. — Скажи спасибо, что это делаю я, а не ублюдок с цепями. — Чужие руки прижали тело аналитика Геней Рёдан к себе, а когти мужчины вспороли кожу на спине. — Ты даже не подумал защититься Нен. Ты позволяешь мне такое, за то, за что в обычном состоянии тут же кинулся бы в драку, — каждое слово палача, словно удар колокола в голове Манипулятора. — Если этого тебе действительно мало — могу достать инструменты. Или мне тебя трахнуть, чтобы мозги встали на место? — на это предложение, Шалнарк моргнул расфокусированно. Неужели все настолько плохо? — подумалось невольно и как-то вяло. — Все еще хуже, — ответил неожиданно второй номер. Кажется, Манипулятор проговорил последний вопрос вслух. — Ты напоминаешь живой труп. — В таком случае, ты просто некрофил, — парень издал сдавленный смешок, пытаясь хоть как-то взять себя в руки, одеть поскорее на лицо привычную маску….и его впечатали в стену еще раз, в этот раз уже сжимая за шею жестко. — По-хорошему не понимаешь, — резюмировал мужчина, надавливая сильнее на горло аналитика. Тот схватился за чужое, слишком сильное для такой комплекции, запястье, жесткое и твердое, будто отлитое из металла и, по некоему недоразумению, затянутое в человеческую кожу. Пред глазами запрыгали черные мушки, легкие начали гореть от недостатка воздуха, а кровь судорожно зашумела в ушах тревожными звуками морского прибоя. Он чувствовал, как теряет сознание почти, как вытекают крупицы жизни из тела….и неожиданно мозг заработал, будто включился после долгого зависания, преодолел, чертов системный сбой. Он хочет жить. Ему есть, ради чего жить. Целый Паук — важнее одной его части, насколько не была бы болезненная потеря. Стоило осознать это, как вся боль внутри него, представляющаяся невидимой окружающим кровью, и гниющая несколько дней внутри самой сердцевины, вдруг устремилась наружу, через разрезанную грудную клетку, через трещинки на разбитых губах, и капилляры лопнувших сосудов….через горячие соленые капли, потекшее из глаз. Нен запульсировала внутри и вне тела, облекая его в свою броню, собираясь для ответного удара….а затем в легкие хлынул воздух, заставляя кашлять судорожно, держась за горло на котором все еще ощущалось давление чужих пальцев. Места, где палач стискивал кожу, просто горели — наверняка там уже можно разглядеть угольно-черные жуткие синяки. Шалнарк втягивая кислород в пылающие легкие, вместе с кровью и слезами беззвучно текущими по лицу. — Так гораздо лучше, — от былой агрессии Фэйтана не осталось и следа. Он обхватил чужие плечи, и притянул парня к себе, как неразумного ребенка, бившегося в истерике, окутывая его своим мертвенным спокойствием. — Хватит уже гнить заживо, — мужчина почти ласково провел по чужим волосам, и сейчас разница в их возрасте, в опыте, ощущалась как никогда сильно. Он не утешал, не сюсюкал, не говорил бесполезных слов — лишь безжалостно сдирал ту дымку отчаяния, в кою их шестой номер закутался себя как в погребальный саван еще при жизни. Столь же безжалостно он снимал и кожу со своих пленников, не жалея их ни на мгновение. Жалеть жертв не имеется смысла. А своих близких, жалось и подавно убивает. Им нельзя сейчас размякать, допускать брожения или того хуже — разложение. Поэтому он сам взял на себя роль скальпеля делающего надрез и выпускающего все нечистоты наружу. Шалнарк в его руках не всхлипывал даже, но был чудовищно холодным, его плечи подрагивали, а пульс бился сумасшедшей птицей, пытающейся или пробить клетку, или сломать собственные крылья — что угодно, лишь бы бежать от боли жизни в одиноком заточении. — Эта боль никогда не пройдет, — проговорил глухо Палач, проводя губами по пахнущим мятным шампунем волосам Манипулятора. — Однако она стихнет. Никто из нас не забудет Уво — не ты один здесь страдаешь. Но нам всем придется отпустить его. Или хочешь уподобиться тем, кто подарил нам жизнь? Заставить его душу мучиться, привязанную намертво к этому миру твоими страданиями? Мы сыграли для него последний реквием. Так что отпусти, наконец, — последнее прозвучало жестко, как удар ножа. А вторым ударом было прикосновение рта ко рту. Палач поцеловал парня жестко, глубоко, совсем не утешающе. Чужой язык прошелся по губам, рассаживая сильнее кровящие трещины, лизнул кромку зубов и забрался внутрь безжалостно. Для того чтобы в следующий момент мужчину отбросило усиленным Нен ударом раскрытой ладони к стене. Однако палач легко извернулся прямо в воздухе и кошкой встал на ноги, напротив судорожно дышащего пытающегося прийти в себя парня. — Люблю твои методы, — едко проговорил Манипулятор, подпуская в голос издевку, вставая с грязного бетонного пола медленно, вытирая тыльной стороной ладонь кровь с саднящего лица. — Я знаю. Вы все их любите. И надеюсь, любите до такой степени, что мне еще не скоро придется применять их кому-либо из Труппы, — азиат поправил бандану на лице, быстрым змеиным почти жестом облизывая под ее прикрытием, последние следы чужой крови с собственных губ. Он развернулся легко, чтобы уйти точно так же молчаливо, как пришел — мужчина не любил сантиментов, предпочитая действовать жестко, быстро, причиняя сразу максимум боли, на растягивая мучение во времени — только не к своим близким….и замер, почувствовав чужие руки на плечах. — Если из тебя нужно выбить еще дури, я всегда к твоим услугам, — проговорил ровно, ожидая, что шестой номер решит все же отомстить за нанесенную боль. Впрочем, это естественная реакция, и она совсем не заденет мужчину. Отвечать болью на боль — вот норма их мира, а не подставлять вторую щеку после первого удара. — Совсем немного, — согласился Манипулятор, заставляя его обернуться…. А затем наклонился, целуя сам, отодвигая кончиками пальцев чужую бандану, которой их палач всегда прикрывался, словно забралом. Застегнутый на все пуговицы, закрытый в самые плотные материалы, Фэйтан был их неприступной крепостью, в тени которой, свои могли расслабиться и отдохнуть, позволить себе быть самими собой. Теперь это лишь простое прикосновение губ, заживающих под воздействием ауры, буквально на глазах. Манипуляция — не только способность управлять другими людьми, но в первую очередь самим собой — процессами, происходящими в организме, и регенерация у владельцев этого типа Нен всегда сильнее, чем у других, что завораживало Фэйтана временами. Это не было предложением или ответом….но было благодарностью. Пауки не привыкли говорить спасибо даже друг другу, они часто заменяли глупое человеческое слово поступками и жестам. Такими, как этот. Фэйтан усмехнулся уголками губ в ответ, принимая чужую признательность. — Всегда, пожалуйста, — произнес едва слышно в ответ. — Всегда, пожалуйста, — повторил палач, держа шестой номер Геней Рёдан спустя какой-то год, на руках, высвободив чужие запястья из петель веревки, в кои те были вдеты. Кровь застыла на чужом лице неопрятной заскорузлой коркой, но синяки и ссадины не заживут уже никогда. Кожа парня была холодной и жесткой. Он словно вконец окоченел от того холода, что преследовал его с самой смерти Увогина. Но теперь Шалнарка нельзя отогреть, нельзя заставить улыбнуться. Стоящий рядом Финкс, стиснул зубы так, словно хотел раскрошить их в пыль. Он сжимал ладони в кулаки в карманах своей спортивной куртки, рассаживая ногтями мясо до крови. Наверное, больше всего Усилителю хотелось сейчас, чтобы их аналитик моргнул и рассмеялся привычно, со словами «шутка, только не бей». Но, увы, то было несбыточное мечтание. Фэйтан перевел на него свой взгляд и улыбнулся уголками губ вдруг — скупо, криво. — Я думаю, он счастлив сейчас, — палач снова посмотрел на безжизненное тело, прямо в мутные, потускневшие глаза. — Правда, Шалнарк? — мужчина склонил голову и коснулся своими губами чужих губ. Благодарно, за то, что мальчишка сопротивлялся до последнего. За то, что не ушел вслед за Увогином сам. Поцеловал, принося молчаливую клятву, что они отомстят за него. Поцеловал, обещая отпустить. Поцеловал последний раз в этой жизни.