misery loves company

      Где бы ни витал Ханамия — в каком-то воздушном пространстве, заполоненном черными миазмами, в котором так легко увязнуть, когда он остается дома один и ему нечего делать; когда скука накатывает на него неутихающими, сводящими с ума волнами, пока он не сдастся и не убежит на улицу, чтобы поиграть где-нибудь в стритбол, или чтобы собрать команду и пристать к кому-то, или пока не приедет мать, — его довольно грубо вырвал из этого состояния звонок в дверь. Пронзительный звук заставил его, лежащего в постели в своей темной душной комнате, уставившегося в потолок, одной ногой упершегося в пол, а другую вытянувшего над кроватью, вздрогнуть.       Он в раздражении нахмурил брови, и между ними пролегла глубокая морщина. У матери есть ключи, да и вернуться она должна только через несколько часов — он бросил взгляд на проклятые часы, на них — восемь; мать вернется домой в одиннадцать, — и вряд ли кто-то из его знакомых был настолько глуп, чтобы побеспокоить его, тем более вот так, без предупреждения. Так кто же стоит у этой чертовой двери?       Как будто бы пристыженно, как будто бы робко во второй раз раздается дверной звонок. Время, прошедшее с первого звонка, повисло в воздухе мертвым грузом. Пальцы Ханамии подернулись. Кого, блять, принесло?       Наконец он поднимается с кровати. Плечом толкает приоткрытую дверь и топает через коридор, в темноте идет к входной двери — это несложно; он вырос здесь, он знает путь, и пусть тут тесновато, но благодаря матери весьма опрятно — и рывком распахивает ее, готовясь облаять того, кто потревожил его в этот час.       Словно видение, словно самый страшный кошмар Ханамии — один из тех красочных, в которых он теряет контроль — перед ним стоял Киёши, блять, Теппей, вздрогнув и округлив глаза, оттого как грубо Ханамия дернул дверь. Однако, в отличие от кошмаров Ханамии, этот Киёши довольно... мокрый. Кап-кап, капает на пол к его монструозно-большим ногам.       Точно. Идет дождь. А еще пиздецки поздно, и что вообще здесь делает Киёши?       (Ханамия между делом вспоминает, что этот парень вообще не должен знать, где он живет. Какого черта?) — Ты-то тут что забыл? — сорвалось с губ Ханамии прежде, чем он успел опомниться, и зубы болезненно щелкнули.       Киёши робко наклоняет голову, потирая затылок, и на его лице расплывается тусклая улыбка. — Привет, Ханамия.       Вот ведь, блять, скользкий ублюдок. Вы поглядите: Киёши проскользнул мимо Ханамии в квартиру, как будто он не такой уж и огромный, а, когда обескураженный Ханамия обернулся, тот уже стягивал мокрые ботинки. — Кто разрешил тебе войти?! — Ай, да ладно тебе. Дай хотя бы полотенце, а потом, если хочешь, можешь меня выгнать. Твоих родителей нет дома?       По тому, как он это говорит, стало ясно, что он прекрасно знал, что Ханамия будет один. Кого он, блять, пытал (наверное, добротой или чем-то столь же отвратительным), чтобы раздобыть эту информацию? О, Ханамия устроит парням допрос с пристрастием, когда вернется завтра в школу. Что за херня?       Секунду Ханамия усиленно подбирает слова, причем любые, потому что обычно у него в голове их полно. Всегда-всегда-всегда. Дело в том, что: в последний раз он разговаривал с Киёши во время второго матча против Сейрин, будучи в приподнятом настроении, потому что снова увидел «прошлогодний проект». Дело в том, что: Киёши, должно быть, какой-то демон или еще кто, потому что до сих пор стоит на ногах, и сейчас он здесь, улыбается так, с лукавым блеском в глазах.       Видит Бог, Ханамия никогда больше не хотел видеть этого парня. Боже-Боже-Боже, надо было просто остаться в постели и не обращать внимания на эту треклятую дверь. — Съеби, — сжимая руки в кулаки по бокам, в конце концов выдавил из себя Ханамия, что весьма красноречиво. Какой Макото страшный. Какой благоразумный, какой сдержанный.       Что-то странное есть в улыбке Киёши, когда он наклоняется, чтобы аккуратно переставить свои ботинки (как будто Ханамия не убьет его за то, что он сейчас капает на пол), что-то меланхоличное вместо сдержанного плотоядного взгляда (возможно, в нем даже веселье) из прошлого. В это что-то Ханамия мог бы вгрызться зубами, зацепиться и использовать, но он не может вымолвить ни словечка, да и Киёши слишком вёрткий.       (Это не значит, что он не попытается.) — Извини, — сказал Киёши, передернув плечами. Через одно из них перекинут спортивный мешок. И Ханамию вдруг, словно молния, поражает еще не озвученное Теппеем: там баскетбольный мяч. — Я собирался пригласить тебя поиграть, но пошел дождь. — Поиграть? — с издевкой произнес Ханамия, голосом почти истеричным; он взял себя в руки и наконец вспомнил, что дверь еще открыта. Он захлопнул ее, повернулся и, щелкнув языком, поплелся в сторону ванной. Блять, да плевать ему, простудится ли Киёши, но нечего заливать полы матери Ханамии. — Ты нормальный? Мы не друзья. — Я же сказал, что хочу поиграть с тобой снова, забыл?       И, конечно же, Киёши следует за ним. Кап-кап-кап, и так до самой ванной, пока Ханамия не выхватывает из шкафа полотенце и не швыряет его в Киёши, который в этой тесной комнате казался откровенно широким. Полотенце ударяется ему прямо в лицо, пряча его глупую ухмылку. — Спасибо. Я солгал, — продолжил он, как будто так и должен был продолжиться разговор. Ну, разговор. Ханамия сморгнул. Нахмурился. — Это не потому что у меня нет желания, заметь. Я просто не смогу. Официально то есть. — О чем ты, блин? — проворчал Ханамия, прислонившись к дверному косяку и наблюдая, как Киёши вытирает волосы. Ханамия пинает противоположную сторону дверной рамы, потому что отсюда не может дотянуться до лодыжки Киёши. — Из-за травмы, — Киёши опустил полотенце, волосы у него торчат во все стороны. — Это был мой последний турнир.       Произнес он это как шутку. У Ханамии задергался глаз. Он вспоминает нечто вроде меланхолии, сверкнувшее в глазах Киёши, и чувствует, как оно оседает в груди. Обычно это радовало Ханамию. Это было приятно. А теперь оно его губит. Обычно это делает его счастливым, но сейчас это битумная яма в пустоте и не оформившаяся досада, которая накрывает его всякий раз, когда ему нечего делать. Всякий раз, когда он не знает, что делать.       А дело вот, в чем: Киёши вовсе не выглядит поверженным. Скорее просто мокрым. — Что, будешь теперь таскать полотенца и всякую хрень? — На лице Киеши написано все, что нужно знать Ханамии. — Боже мой, ты, блять, серьезно.       Он вновь потирает затылок, а в его улыбке нет ничего... неискреннего, что Ханамия может разглядеть. Господи, от этого эмоций через край. Киёши Теппей выводит его на эмоции. «Угомонись, блять, Макото», — говорит он себе, стиснув зубы, когда кружится голова. — Темновато тут, — небрежно замечает Киёши, отчего по жилам Ханамии пробегает что-то обжигающее, но не успевает тот вскрикнуть, вцепиться в глотку Киёши, включается свет. На выключателе лежит необычайно большая рука Киёши.       Ханамия вдруг осознал, как странно, что Киёши Теппей находится в его доме. Слишком интимно, слишком захватнически. Он просто стоит тут с влажным полотенцем и улыбается, как будто все нормально, как будто они друзья, как будто Ханамия не нанес ему такую травму, что он, по-видимому, еще не скоро сможет играть. «Хорошо», — думает Ханамия, но испытывает невнятные досаду и безразличие.       Неясный ужас. — Чего ты хочешь?       Киёши хлопнул ресницами. — Я же сказал. Я хотел поиграть. Я все-таки обещал.       «И это ты называешь обещанием?» — Ну мне это неинтересно, так что уёбывай.       Киёши надул губы. На какую-то безумную секунду Ханамии приходит в голову, что он видит сон. — Но все равно идет дождь.       «Я в курсе! Блять!»       Боже, этот парень его выбешивает. И Ханамия знает, да, он знает, что Киеши и вполовину не так невинен, как притворяется — он видел этот чертов блеск в его глазах, — знает, что дело отнюдь не в желании сыграть в баскетбол один на один, но в чем же тогда? Что за игру затеял этот парень?       Ханамия устал от тренировок и от безделья, и ничего из этого не помогает. Ничего из этого не помогает, потому что он не может понять этого человека. Ханамия считает, что он, безусловно, разгадал Киёши, чего не смогли его распрекрасные друзья — в конце концов он одурачил многих из них; убедил их в том, что он не пизданутый на всю голову, — но это препятствие ему не удается преодолеть с тех пор, как кончилась их дурацкая игра. — Неинтересно, как ни крути, недоумок, — процедил Ханамия сквозь зубы. — А теперь катись.       Киёши хмурится. — Ты правда отправишь меня обратно под дождь? Да ладно, Ханамия, я совсем один.       «Я тебе такое устрою, если ты не съебешь!»       И тут до Ханамии кое-что дошло. Идет дождь, а Киёши здесь, пришел. Сейчас восемь вечера, так что еще не очень поздно. Какого черта делают остальные идиоты из Сейрин? Уютненько сидят дома, пока Киёши гуляет под дождем, промокая до нитки? Учитывая, насколько Ханамия знает Киёши — а знает он его ближе, чем ему бы хотелось: вокруг них, когда Киеши оказывается рядом, как будто возникает поглощающая их обоих пустота, а Киеши только и делает, что улыбается, — сейриновцы даже не подозревают, что он здесь.       «Да ладно, Ханамия», — сказал он, и в животе Ханамии что-то завертелось и скрутилось, когда он представил Киёши на улице под дождём, совсем одного. — «Я совсем один».       (Позже, много позже он поймет, что все это — приманка. Однако, оглядываясь назад, даже тогда, когда в глубине души он уже знал это, ему казалось неправильным не укусить; неестественно, как если бы кошку погладили против шерсти.) — Вот как? — ухмыльнулся Ханамия, скрещивая руки и лодыжки. Внимательный взгляд Киёши почему-то метнулся вниз. — И ты пришел ко мне?       Киёши улыбается, аккуратно складывая полотенце, чтобы положить его на стиральную машину. — А к кому еще я могу прийти?       Ханамии уже казалось, что он в полубреду. Голова будто бы кружится, и на него обрушивается слишком много всего сразу, хотя обычно он переживал подавленный гнев. И вот снова рядом Киёши всё становится другим. Это триумф, думает Ханамия, пробуя его языком на вкус: головокружительный триумф, трепет и то волнение, которое он испытывает, когда хочет протянуть руку и смять что-то в своих руках. Это голод. Бешеный-бешеный-бешеный.       Он вытягивает руку перед собой, она закрывает лицо Киёши, улыбку Киёши, прячет его всего от Ханамии, стоящего в нескольких футах. Он сжимает кулак.       (В попытке вразумить себя представляет Киёши избитым, в крови, как во время их матча. Блять, это была такая красивая картинка, зачем он вообще пришел и все испортил?)       Затем разворачивается на месте. — Иди за мной. — А?       Они возвращаются к двери — Киёши следует за ним, как потерявшийся щенок; это в равной степени забавляет и раздражает Ханамию, но ухмылка все равно не сходит с его губ — в мгновение ока. Квартира Ханамии совсем не большая. Наверное, нужно убить Киёши за то, что он вообще здесь появился; за то, что он видел это место, пусть и мельком в темноте; и за дебильный мерцающий свет в ванной. Наверное, нужно сжечь и проклятое полотенце. — Ботинки надевай, придурок, — выплевывает он, уже надев свои и заметив, что Киёши стоит, как дурак, и смотрит на него. — Мы идем на улицу? Я же сказал, идет дождь. — По-твоему, я тупой? Я знаю. Мы не играть идем. Блять, просто надень свои чертовы ботинки.       Киёши хмурится, как будто тянет время, а не придуривается, а затем, пыхтя, подтягивает обувь к себе и передергивает плечами. — Ладно, ты тут главный.       «Да, блин. Я».       На улице оказалось так холодно, что яички вжимались внутрь. Ханамия потрудился переодеться в форменный пиджак и застегнуться на все пуговицы только по возвращении домой, он до сих пор в форменных брюках и простой футболке, поэтому на улице ему было холодновато, и по рукам бежали мурашки. Пофиг.       На улице жуткий холод, и идет дождь, но внизу, на первом этаже жилого комплекса, в задней части, откуда можно попасть не в сад и не на парковку — хотя именно для этого это место и используется (Ханамия оглядывается в поисках побитой машины матери и вдруг вспоминает, что с работы она вернется не скоро), — есть тускло освещенный вестибюль с несколькими скамейками и переполненными мусорными баками. Здесь никто никогда не ошивается (о чем Ханамия знает, потому что иногда пробирается сюда покурить) из-за здешней «приятной» атмосферы, так что сойдет.       Когда плюхнулся на одну из скамеек, Киёши сел рядом. Слишком близко, слишком близко, слишком близко. А ведь чертова скамейка не такая уж и короткая.       Колено Киёши задевает колено Ханамии. Ханамия замечает, что одежда у Теппея еще мокрая, и думает, не замерз ли он. Надеется, что замерз.       Вниз-вниз-вниз, здесь, рядом с большой стеклянной дверью, ведущей прямо на улицу, шум дождя становится громче. Барабанит, и барабанит, и барабанит по стеклу в щебетании, от которой у Ханамии что-то внутри одновременно сжимается и раскручивается. На миг, когда он с раздраженным вздохом прислоняется спиной к стене, Киёши словно перестает существовать, и Ханамия остается один, и это радует.       Но Киёши ещё здесь, его сумка с баскетбольным мячом лежит между ними. Колено Киёши ещё касается колена Ханамии, и это даже не травмированное колено. — Милое местечко, — без тени насмешки прорезал тишину Киёши, и Ханамия проскрежетал зубы. — Знаешь, я удивился. Ты живёшь ближе к Сейрин, чем к Кирисаки Дайичи.       Он сказал это так, как будто ждет, что Ханамия этого не знает; как будто Ханамия не запомнил, где именно в Токио находится старшая школа Сейрин. Как будто он этого не заучил. Блять.       И да, как бы то ни было, он живет в районе, который с финансовой точки зрения немного (сильно) отличается от района, расположенного в непосредственной близости от Киридая. Да и кого это ебёт?       (Ну... Ханамию. Вот почему никто из его знакомых никогда не был у него в гостях. Блять!) — Заткнись нахрен, — только и проворчал Ханамия.       Только-только-только. На несколько мгновений слова повисают в воздухе — здесь, внизу, душновато, холодно и как-то сыро, как после дождя; но, возможно, это только запах дождевой воды на асфальте (Ханамия всегда любил дождь), — и остаются только ритмичное стаккато дождя и мерное дыхание Киеши. Когда их колени соприкасаются, Ханамия чувствует тепло, исходящее от Киёши, хотя он еще не просох. Он крепче обнимает себя руками, чтобы сохранить тепло своего тела.       Нечестно. Киёши одет в форму с длинными рукавами. И неважно, что она мокрая. Это несправедливо.       Промокший Киёши тоже пахнет дождём. Ханамия его ненавидит. — Однажды ты забудешь обо мне, — сказал Киёши, как можно более непринужденно. Ханамия подпрыгнул. — Но я о тебе забыть не смогу никогда.       Вопреки собственной воле, несмотря на внутреннюю борьбу и скребущему чувству в груди, Ханамия наклоняет голову, чтобы взглянуть на Киёши; он глядел вперед, и на бесстрастном его профиле тенью пролегала улыбка. Он даже не огорчен, и это, пожалуй, хуже всего. Ханамия не припомнит, чтобы когда-нибудь терпел такую ​​неудачу. Он к этому не привык. Обычно все идет так, как он хочет.       Его взгляд метнулся к колену Киёши, к травмированному, а тому, что касается его. На нем — рука Киёши, она накрыла колено целиком. Ханамии хочется содрать ее с колена и его мокрые брюки тоже. Почему-то хочется трогать, трогать и трогать, и лишь легонько тыкнуть.       «Я о тебе забыть не смогу никогда», — потому что травма будет беспокоить его всю оставшуюся жизнь. Ханамия резко втягивает воздух, внезапно снова кружится голова, он вскидывает ее, и, конечно же, Киёши уже смотрит на него. Улыбается-улыбается-улыбается, и Ханамия решает, что на его лице, должно быть, отразился ужас (и что-то вроде предобморочного состояния, какой-то диссонанс; но все это уже не имеет смысла, все это уже давно ускользнуло от Ханамии, черт побери), потому что улыбка Киёши становится шире, а вместе с ней щурятся его глаза. — Думаю, нам надо подружиться.       «И тогда ты тоже не сможешь меня позабыть», — невысказанной повисает в воздухе мысль. Ну или Ханамии так кажется. И все равно это глупость: Ханамия думает, что он никогда не сможет вычеркнуть этого припизднутого из своей жизни, забыть его совсем. Во-первых, у него безупречная память; а во-вторых, никто и никогда не заставлял его чувствовать...       Когда наконец слова Киёши дошли до Ханамии, он сжал руки в кулаки, а на лице появилась презрительная усмешка. — Что с тобой не так? Если забыл, это я повредил тебе колено.       Киёши не мог забыть, они уже это проходили. Проклятье! Ханамия никогда не планировал говорить об этом прямо. Обычно он умнее. Что, чёрт возьми, происходит?       Киёши не перестает улыбаться. Шум дождя накрывает Ханамию волной; он успел забыть, что они ещё здесь. — Что, напридумывал себе, что сможешь меня спасти, или типа того? Мучеником сделаешься, чтобы меня исправить? — выплевывает Макото, сухо рассмеявшись. Киёши даже бровью не повел. — Хочешь потешить свое эго, показав бедненькому мне, что такое дружба, как в какой-нибудь дурацкой сёнэн-манге? Иди на хер. Я вполне доволен тем, какой я есть, и я никогда не изменюсь, идиот.       Внезапно Киёши наклоняет голову, и на одну страшную секунду Ханамии показалось, что Теппей попытается опереться на его плечо, все внутри него замерло и запротестовало. А Киёши просто наклонил голову. Блять. — Я знаю. Все в порядке.       Всё в порядке. Всё в порядке. Всё в порядке?! — Я не чувствую себя виноватым, причиняя боль людям, — почему-то настойчиво, как будто защищался, прошипел Ханамия. — И чувствую себя виноватым, причиняя боль тебе. — Да, это я тоже знаю.       Господи Иисусе, блять. Да что за хренотень творится с этим парнем? Ханамия снова потерял дар речи, во рту пересохло; брови он нахмурил так сильно, что начинает болеть голова. Он уже заебался. Киёши высасывает из него всю энергию. С этим человеком что-то не так. Он как-то основательно и страшно испорчен. Ханамия просто не может его выносить от слова совсем.       Блять. Да какого хуя он вытворяет? Киёши липнет к Ханамии, как колючка к свитеру, и оторвать его не получается. Он зачем-то приперся к двери Ханамии. Как вообще можно избавиться от такого человека?       «Да ладно, Ханамия. Я совсем один». Какой жалкий. Как будто Ханамии не насрать.       А хотелось бы, вообще-то. Но... Киёши пришёл сюда, а не куда-то ещё. Он пришёл к Ханамии, а не к кому-нибудь из своих друзей. Всякий раз, когда они оказываются рядом, вокруг них образуется пустота, в которую никто другой не проникнет. В грудной клетке Ханамии тоже становится пусто, когда его нет. Должно быть, то же самое происходит и с Киёши.       Он ведь пришел сюда. От этого Ханамии кажется, что в кончиках пальцев у него есть некая сила, что он может просто протянуть руку и вцепиться в него. Ханамии хочется, чтобы Киёши молил его о пощаде, и ему хватит ума это устроить, пусть даже с Киёши сложнее, чем с другими людьми. Блять. — Ладно, — наконец процедил Макото сквозь зубы. — Я сыграю с тобой. Но мы не друзья. И больше не приходи сюда без предупреждения. Никогда.       И только когда он вновь посмотрел на Киёши, когда увидел эту улыбку — что-то снова мелькнуло в карих глазах, отчего у Ханамии свело зубы, — Ханамия подумал, что это, наверное, глупая затея, что он, кажется, совершил ошибку. Пофиг. Плевать. У него все получится. Обязательно получится. — Отлично! — Киёши просиял, зашарил в кармане, и кончик ярко-розового языка высунулся из уголка его рта. У Ханамии пересохло во рту. Как вообще руки этого громилы помещаются в карманах? — Дашь мне свой номер? Ну или почту. Чтобы я больше не приходил сюда без предупреждения.       «Ты мне, блять, угрожаешь?»       С другой стороны, всё, что говорит Киёши, звучит как угроза. Эта игра наподобие перетягивания каната даже почему-то возбуждает: как бы ни презирал Ханамия, презирали и его.       Ханамия нехотя выпаливает адрес своей почты (он оставил телефон в своей комнате, но не зря же у него идеальная память) и не успевает опомниться, как Киёши выпытывает у него и номер телефона. Замечательно. Охуительно. Ну и ладно, он же не обязан отвечать, когда Киёши звонит. Если Киёши позвонит.       «Когда Киёши позвонит. Давай не будем строить иллюзий, Макото».       Он говорит Киёши и об этом: говорит, что не может гарантировать, что когда-нибудь возьмет трубку. А потом наклоняет голову и ухмыляется, но даже тогда Киёши просто улыбается-улыбается-улыбается ему. «Я тебя вижу», — думает Ханамия. «Я тебя, блять, насквозь вижу. Я знаю, какой ты. А кто-нибудь еще знает? Я вижу этот взгляд в твоих глазах».       От этого почему-то захватывает дух. Ханамию охватило волнующее чувство, чего с момента их матча не бывало. Господи, как же скучно Ханамии, а Киёши бесит до чертиков. Макото его ненавидит, но зато Киёши не вызывает скуки.       Плясать придется осторожно, но если в Ханамии и есть что-то замечательное, так это умение быть осторожным. — Вот, всё, — наконец сказал Киёши. Ханамия не может перестать стискивать зубы, несмотря на шум в голове, несмотря на кристаллизующийся в груди комок волнения. — Эй, а у тебя очень тонкие запястья.       Какого хуя?       Только тогда Ханамия понял, что во время разговора он жестикулировал, потом в конце концов подпер подбородок костяшками пальцев, сгорбился, чтобы не задеть плечом сумку Киёши или, что еще хуже, его плечо. Взгляд Киёши был прикован к руке Ханамии, к запястью. Не успел Ханамия среагировать, как большая — тёплая, блять — ладонь обхватила его запястье и нежно потянула на себя. Киёши смеялся. — Ты погляди.       Ужас: рука Киёши способна обхватить запястье Ханамии настолько, что большой палец касается второй костяшки указательного пальца. Ужас: Киёши совершенно и безоговорочно превосходит Ханамию в размерах, и от этого что-то горячее, обжигающее, кипящее устремляется по шее и нутру.       Ханамия вырывается из руки Киёши. Страшно, потому что Ханамия отнюдь не маленький — он высокий, господи, блять, — но Киёши чудовищно большой. — Завали ебало, — прошипел Ханамия, щеки у него вспыхнули.       Киёши все еще улыбается, все еще смотрит на руку Ханамии — возникло желание спрятать обе за спиной, поэтому Ханамия так и делает, — и это выводит его из себя. Хочется вцепиться Киёши в горло. Врезать по его тупой роже.       Но вот незадача: он в собственном доме. Если он что-нибудь здесь вычудит, у его матери возникнут проблемы, не говоря уже о том, что она все узнает. Ханамия стиснул зубы, лед внутри столкнулся с кипением. А неплохо Киёши его подловил, да? — У тебя красивые руки, — произнес Киёши, его отвратительно отвратительно-тёплый голос внезапно прозвучал очень близко, и его дыхание коснулось чёлки Ханамии. Голос был проникновенным, глубоким-глубоким — таким, каким Ханамия никогда раньше его не слышал. — Изящные. Это сексуально.       Какого хуя?       В голосе Киёши есть дразнящие нотки, как будто он это все не всерьез. Ну не может же он быть серьезным, он пытается смутить Ханамию. И ему, блять, это удается.       Еще один порыв горячего дыхания обдает кожу Ханамии, лижет скулу и висок, отчего несколько волосков разлетелось в стороны. Ближе-ближе-ближе. Ханамию будто парализовало. Ближе-ближе-ближе. Вот уже расплывается лицо Киёши, кончик его носа касается скулы Ханамии, а дыхание обжигает кожу. Губ Киёши призрачно касаются персикового пушка Ханамии; они слишком далеко, чтобы назвать это прикосновением, но слишком близко, чтобы не назвать это ничем.       Даже когда Киёши отодвинулся назад, не возникло ощущения, что он отстранился. Ханамия резко втягивает воздух. Нет, Киёши не отступает. Он угрожает ему. — Просто прикалываюсь.       Просто прикалываюсь. Это слово закрутилось в голове Ханамии, как барабан стиральной машины. Просто прикалываюсь, просто прикалываюсь, просто прикалываюсь. Просто, блять, прикалываюсь.       Макото замечает, что весь горит, только когда Киёши снова откидывается назад. Холодный дождевой воздух обдул Ханамию, заставляя неистово дрожать. Сердце бешено колотится; глаза так широко открыты, что болит голова; рот приоткрыт, внутри — сухо. Какого хуя?       Ханамия пытается собраться с мыслями; высовывает язык, чтобы смочить губы, а Киёши поднимается на ноги. Он улыбается, в его глазах лукавый блеск. Ханамия хочет только одного: растоптать его ногами. Он стискивает зубы, сжимает кулаки. — Я лучше пойду домой, уже поздно. Я тебе позвоню.       Еще одна блядская угроза.       Прежде чем Ханамия успевает что-то рявкнуть в ответ, вскочить на ноги и сказать что-то вроде последнего слова, Киёши уже пересекает вестибюль и оказывается у входной двери. Все происходит так быстро, но будто в замедленной съемке. У Ханамии перехватывает дыхание, а Киёши оглядывается на него через плечо, улыбается в последний раз, машет рукой, а затем выскальзывает обратно под дождь и исчезает.       У Ханамии тряслись руки.       (На столе лежат две мертвые лягушки, готовые к препарированию. «Я покажу тебе себя, если ты покажешься мне», — говорит одна. Другая ничего не говорит.)