Гибрид

      Отряд Золотого Рассвета, капитаны рыцарей-магов и господин Юлиус — эти люди единственные, кто знает, как выглядит лицо Уильяма. А Патри — единственный, кто знает, как выглядит его тело.       Иррациональное желание закрыться от внимательных глаз, даже тех, что смотрят из глубины души, фонило от всего его существа на протяжении всей жизни, каждого дня и каждой минуты. Даже если Патри не смотрел, даже если ничего не говорил, даже если правда не считал, что Уильям хоть сколько-то уродлив — он не считал, сложно в этом сомневаться, когда приходится делить одно тело, — хотелось спрятаться.       И это Патри не комментировал никогда и никак. Иногда колебался, иногда от него ощущалось нечто похожее на сочувствие, но чаще всего — злился.       Не на Уильяма, вовсе нет, он никогда и ни при каких обстоятельствах не будет злиться на Уильяма, — на людей. На тех, кто заставил бояться. На тех, кто вынуждает прятать своё лицо, чтобы просто-напросто существовать среди себе подобных.       Уильям не ненавидит людей. Он знает, что среди них есть хорошие, те, кому нет дела до того, как ты выглядишь, те, кто готов помочь бескорыстно. Он хотел бы, чтобы Патри думал так же. Но стоит только засомневаться в себе, стоит снова испугаться того, что тебя, настоящего тебя, безобразного и не принятого миром, увидит хоть одна живая душа…       …это лишний раз напоминает Патри, почему стоит ненавидеть. Почему его ненависть не ошибка.       Иногда Уильям ловил себя на мысли, что разделяет его чувства, и это пугало его до глубины души.       Но не сейчас. Сейчас всё совсем немного по-другому — и при этом абсолютно иначе.       — Я… Я вынужден… Ладно, хорошо. Я ошибался, — Патри со вздохом закатывает глаза под пристальным взглядом Уильяма и косится из открытого окна комнаты вниз — на крайне громкого Асту, на непривычно живого Юно. В особенности — на Алекдору, который старается умерить их пыл, обращается за чем-то к Клаусу — Уильям предполагает, что он просит того вразумить крикливых подростков, но Клаус на этот раз не поддерживает его решение, — и раздражённо складывает на груди руки. — Он не плохой человек. Но раздражающий.       Улыбку сдержать сложно.       — Ты был слишком категоричен по отношению к нему.       — Это он слишком яро тебе навязывался, — в золотых глазах, взгляд которых теперь снова устремлён на Уильяма, мелькает чисто детская обида. — Обычно подобные ему разочаровываются в тех, кого слепо боготворят, как только оказывается, что всё не так радужно, как было в их маленьких глупых головах.       — Так уж слепо? — Уильям усмехается. По-доброму. Знает, что сейчас Патри замолчит, задумается. Знает, что он подумает не только об Алекдоре. — Валтос тоже не разочарован в тебе.       — Потому что он идиот. Кто вообще захочет иметь дело с тем, кто использовал тебя для своих целей и предал? У него с головой не всё в порядке, — на этих словах он затих. Отвёл взгляд. Уильям понимает. Его тоже снедает всепоглощающее чувство вины.       И, если совсем честно, ему тоже сложно поверить, что к нему могут относиться так же, как и раньше. Слишком много ошибок было допущено, слишком многими жизнями пришлось пожертвовать. Слишком многих предать. Но господин Юлиус не держит на него зла за сделанное, нет, он словно бы… понимает. Или старается понять. Ями, Шарлотта, Нозэль, Фуэголеон — особенно Фуэголеон — готовы были его выслушать. Обиды не исчезнут так просто, раны не затянутся за пару дней, но его простили. Его простили все, кто ему дорог.       Даже его отряд. Патри очень беспокоился, когда Уильям решил показаться им без своей маски, но никто из них никак не отреагировал на безобразный шрам. И никто из них, услышав его историю, узнав правду, не стал его осуждать. Лишь Юно поинтересовался, какими будут его следующие указания.       Тогда Патри впервые сказал, что Уильям выбрал хороших людей. Тогда Уильям впервые ощутил зарождающуюся искру веры в мечту господина Юлиуса.       — Мне боязно тебя оставлять, знаешь? Потонешь в своём самоистязании, а вытащить тебя будет некому.       Уильям моргает. Смотрит, вырванный из своих мыслей, удивлённо на Патри, который улыбается ему так добро и нежно, что приятно-больно начинает щемить сердце. Ему не хочется расставаться, но это нужно сделать. Никто из рыцарей-магов не примет в своих рядах эльфов, никто не позволит никому из них жить рядом с собой. Разрешить Уильяму остаться на посту капитана — несправедливая роскошь, он просто не имеет права просить больше. Даже если больно. Даже если так непривычно, противно пусто внутри, и с этим ему придётся жить дальше.       — Ну всё. Прекращай, — в один момент Патри оказывается слишком близко, коротко касается его губ своими, и на плечо ложится тёплая ладонь. — Я не могу остаться навсегда, но мне необязательно уходить прямо сейчас. Не хочешь провести это время с пользой?       …ох.       Как можно отказать такому влюблённому взгляду?       Никак нельзя. Какому-нибудь другому — может быть, даже точно можно, но не Патри. Только не ему.       Так странно, ново и дико — в каком-то смысле — ощущать его прикосновения. Правильно и неправильно одновременно, радостно и очень грустно. Уильям грезил об этом всю жизнь, грезит и сейчас, и в то же время так хочет, чтобы они вновь были единым целым.       У них правда мало времени. Меньше, чем хотелось бы. И только поэтому они не торопятся. Только поэтому поцелуи глубокие и долгие, от них не жарко, не сносит крышу желанием быть ещё ближе — не получится. Теперь не получится. Но они могут сделать столько всего, о чём так долго мечтали. Теперь могут.       Патри тянется к вороту рубашки, тело срабатывает рефлекторно: на полпути перехватывает бледную ладонь. Раньше бы он разозлился, почувствовав страх, раньше бы раздражённо высказал избитое «ты правда хочешь, чтобы я пытался понять людей, когда они так с тобой поступили?». Раньше. Сейчас он лишь улыбается ласково, сплетает их пальцы и осторожно, будто боясь навредить, прижимается к ним губами.       Между ними, их телами, нет никакой разницы, на самом-то деле. Совсем никакой — только цвет глаз. И шрамы.       Отряд Золотого Рассвета, капитаны рыцарей-магов и господин Юлиус — эти люди единственные, кто знает, как выглядит лицо Уильяма. А Патри — единственный, кто знает, как выглядит его тело. Покрытое точно такими же уродливыми шрамами тело, которое постоянно хотелось спрятать и от самого себя, и от своей родной души.       Тело, которое Патри всегда мечтал расцеловать.       И Патри целует.       Расстёгивает ловко пару верхних пуговиц, несколько ужасно долгих секунд любуется открывшимся видом на бледную кожу. И целует яркие пятна, редкой россыпью спускающиеся от изгиба шеи — и ниже. Уильям выдыхает резко — чужие губы мягкие, очень тёплые, — опаляет горячим дыханием заострённое ухо, ощущает, как Патри от этого вздрагивает. А потом, словно в отместку, слегка прикусывает нежную кожу шеи.       По какой-то неведомой причине чувствительнее всего его кожа была именно там, где разрослось клеймо проклятия. Уильяма это огорчало: оно словно бы хотело напоминать о своём существовании каждое мгновение его жизни, будто бы хоть на секунду получалось о нём забыть. Но Патри давно знал, что именно хочет сделать. Уильям знал тоже. И, если совсем честно, даже не представлял себе этот момент.       Не задумывался и не предполагал, что может быть настолько хорошо. До мурашек по коже, до сбитого дыхания, до подкашивающихся ног. До абсолютно спонтанного, почти глупого желания запутаться пальцами в распущённых шёлковых волосах и прильнуть губами к виску.       Патри кладёт руки на талию, прижимает к себе ещё ближе.       Замечает Уильям, что рубашка расстёгнута до конца, только тогда, когда лёгкий порыв ветра гладит обнажённую кожу, а створка окна из-за него едва слышно скрипит. Тёплые губы скользят по шее, острым ключицам — лёгкая ткань беззвучно падает на пол, соскальзывая с плеч.       Когда Патри всё же отстраняется, не сразу, не без труда, в его глазах Уильям видит солнечное затмение, на почти белых щеках — яркий румянец, и на несколько долгих мгновений забывает, как дышать.       — Ты прекрасен, — звучит в унисон.       Неловкая тишина длится несколько секунд.       — Капитан Ванджанс бы не одобрил такого поведения, — слышится будто издалека недовольный голос Алекдоры; кажется, их компания успела отойти подальше. Благо снаружи не видно, чем они тут решили заняться, — мелькает на секунду мысль.       Патри весело фыркает, Уильям — улыбается.       — Капитан Ванджанс, — беззлобно передразнивает эльф Алекдору, с наигранным пафосом выделяя каждый слог, — сейчас занят делами поважнее, чем следить за этими детьми, — и коротко чмокает в щёку.       — Они достаточно взрослые, чтобы справиться самим, — полушёпотом отвечает Уильям, не давая ему отстраниться — целует в уголок губ.       — Даже Аста?       — Даже Аста.       Улыбка Патри кажется по-доброму снисходительной. Уильям знает: этот мальчик один из немногих, кто смог добиться признания и уважения от столь… горделивой и упрямой личности.       — Не такой уж я и упрямый, — тёплые пальцы касаются груди, скользят к подтянутому животу и гладят стыки шрамов и здоровой кожи.       — Когда это ты научился читать мысли? — Уильям позволяет обнять себя за талию, а сам мягко заводит за ухо упавшую на лицо прядь белоснежных волос.       — Мне не нужно этому учиться, — Патри мягко касается его лба своим, продолжает намного тише, будто бы его может услышать кто-то ещё, — я слишком хорошо тебя знаю.       Уильям прикрывает глаза. Он прав. Он как никогда прав. Неважно, что они в разных телах, неважно, что их души так далеко — а скоро будут ещё дальше. Они знают, что друг для друга бесконечно важны и никем не заменимы. Это самое главное.       — Сколько времени дал тебе господин Юлиус?       Патри тяжело вздыхает.       — До завтрашнего утра. На удивление живучий старик… — добавляет он спустя секунду чуть тише. — Что смешного?       — Прости. Прости, просто… Ты говоришь прям как Ями.       Уильям правда старался не смеяться, честно-честно. Но на лице Патри выражение такой вселенской обиды, будто он до самой глубины души оскорблён этими словами, и… Уильям смеётся в голос.       — Прекрати.       –…       — Это не смешно.       –…       — Это правда не смешно, Уильям, хватит, — но почему-то Патри смеётся тоже.