Работа над ошибками

Беда не приходит одна — казалось, эту истину можно было и на «отлично» выучить в своей жизни. А ещё надо бы запомнить — медики должны подтверждать свою квалификацию каждые несколько лет. Однако всякий раз, стоит делу дойти до этого своеобразного «экзамена» на готовность к проблемам и неурядицам, как ты, Леорио, лажаешь так, словно у тебя это в первый раз. Но ведь тут не оценки ставят. Здесь цена твоей ошибки — чужая жизнь. Мой первый раз… тогда я действительно оказался не готов. А этот экзамен… на нём не прокатит вариант: «Ну я же не знал — мне не сказали дату!» В каком-нибудь университете меня отправили бы на переэкзаменовку, ну или максимум — отчислили. Тут же… да, переэкзаменовка будет. Обязательно. Но если ты сдашь хуже определенного минимума, то пострадаешь не сам… пострадает кто-то рядом. Кто-то бесконечно важный. В моей жизни эта хрень случалась часто. Словно кто-то сверху пытался вбить хоть немного мозгов в эту дубовую голову. Наверное, я бы спокойно жил без этого «кого-то» — как сотни и тысячи других обывателей. Но… тогда я не был бы собой, наверное. Мой друг все равно умер бы, даже не познакомься мы никогда. Ведь не я тому вина и не я причина. Но… жизнь решила — пусть будет как есть. Пусть я стану таким, какой есть сейчас. Не скажу, будто благодарен, однако решать ведь было не мне. Не смотря на всё случившееся, я никогда не мечтал занять чужого места. Разве что свое собственное — просто чуточку раньше — чтобы исправить то дерьмо, которое видел и которое пережил. Сейчас я готовлюсь. Всегда и везде жду подвоха. Держу руку на пульсе. Наверное, моим типом Нен должна была бы быть Манипуляция… но нет — это Выделение. Потому как желание изменить куда больше желания контролировать. Хотя об этом позже, пожалуй. А сейчас речь о том, что несмотря на все принятые меры, жизнь снова ткнула меня носом в собственное неумение ждать от неё сюрпризов. Не уследил, не досмотрел. До трясущихся рук, до кулаков, стиснутых так, что костяшки трещат от злости. До холодной испарины на чужом лбу. До полопавшихся сосудов в не голубых сейчас, однако, в ярко-алых глазах. Кажется, ещё чуть-чуть и Курапика заплачет кровью. Или просто заплачет — даже видя всю полыхающую в нём злость, я не могу не заметить предательского блеска на ресницах, появившегося с того самого момента, как он втащил в машину связанного Куроро Люцифера. У этого… «человека», если можно так назвать подобную расчетливую хладнокровную тварь… у него просто уникальная способность бить по самому живому и болезненному, влезать под кожу и кусать там с этой его милой улыбочкой. Мой друг заворожён им, загипнотизирован. И это бесит его, наверное, не меньше, нежели чужие ядовито-дружелюбные слова. Это доводит его до срыва, до того, что он бьёт молодого мужчину рядом с собой так, словно желает уничтожить здесь и сейчас. — Курапика, хватит! — Могу лишь вцепиться в чужие плечи и ощутить… насколько слаб. Насколько бесполезен. Все мои близкие давно ушли вперед, давно стали сильнее в разы. С этим можно только смириться, пытаясь достучаться до них единственным, что у меня есть — словами и разумом. — Курапика, если ты его убьёшь, то они убьют Гона и Киллуа, — это горько и неприятно, это лекарство, которое приходится втиснуть меж упрямо сжатых зубов. Кто сказал, что лечение — приятная штука? Он смотрит дико в ответ, в глазах — муть, искусанные до трещин губы обложило белым налетом, а на щеках — лихорадочный румянец. А ещё — его цепь мерцает… будто готовая исчезнуть в любой момент. Это опасно. Это чертовски опасно, ведь стоит только появиться малейшему шансу, как чудовище, сейчас глядящее позабавлено из-за плеча Курута, с той же милой улыбочкой не оставит от нас и мокрого места. Я знаю таких, как он. Я видел их — жителей Метеора. У меня есть… связи. Существуя в криминальном городе вроде Йоркшина, насквозь пропитанном коррупцией, так или иначе становишься либо жертвой, либо хищником. Мой выбор очевиден, если я хочу сберечь как можно больше чужих жизней. Поэтому связи появляются — запутывают старого доброго Леорио в плотный клубок, затягивают в паутине взаимных услуг и обязательств. Друзья говорят — я добрый. Говорят, я понимающий. Говорят, я — их совесть. Забавно — ни Киллуа, который раньше был наемным убийцей, ни Курапика — мечтающий утопить Пауков в их собственной крови… … ни один из них даже не подумал — а зачем Леорио с собой выкидной нож? Не тот, которым пользуются редко, в основном для самозащиты, да еще картошку почистить время от времени. Совсем не тот. Этот нож — старый, потёртый, с потемневшим металлом, впитавшим в себя так много крови, что порой кажется медным на свету. Ответ прост, однако никто из них просто не хочет его видеть. И этот ответ состоит в том, что я ведь ничем не лучше тех самых Пауков. Прости меня, Курапика. Я улыбаюсь вам и для вас. Я забочусь о вас. Я люблю вас. И я буду убивать ради вас, если нужно. Я пойду к своей цели, сметая с пути все и вся, я расчищу мир, если потребуется, чтобы вы могли видеть солнце над своей головой… … только умоляю — не смотрите мне под ноги. И не смотрите на мои руки — такие же медные, как этот нож. — Курапика, мы не можем сейчас совершить обмен, — говорю жёстко, глядя поверх очков в пылающие алым глаза. — В твоём состоянии… ты его не удержишь. Так что я тебя прошу — отдохни и приди в себя, — он смотрит в ответ, словно не понимая, чего от него хотят, в его глазах сейчас нет того взрослого, умного и хладнокровного Курута, которого он обычно пытается изобразить. Там лишь настоящий он — плачущий от горя ребенок, испачканный в крови полутора сотен трупов, которые ему пришлось хоронить собственными руками. Мне сейчас плевать, что на нас смотрят, мне плевать, что смотрит на нас ни кто иной, как Куроро Люцифер. Я просто прижимаю мальчишку к себе, глажу его по светлым мягким волосам, пытаюсь укутать в свою слабую ауру, как в одеяло. Успокоить. Показать, что он любим. Убедить, что мы со всем справимся. Может быть, мне даже удается — он уходит с Сенрицу в другой конец убежища, дальше по коридору — как можно дальше от нашего пленника. И от меня — подрывающего его решимость, остужающего его ярость. Только тонкая цепь тянется через двери и через стены, звенит на периферии сознания, отсчитывая секунды передышки. — Какая трогательная любовь, — вкрадчивый голос змея-искусителя слишком неожидан. А ты, как всегда, не готов, Леорио. Как всегда. Куроро же заинтересованно глядит из-под длинных, слипшихся от крови и пота ресниц. Глядит, улыбаясь мягко — словно врач-профессионал на приёме. Вот он — тот идеал, к которому тебе надо стремиться, Паладинайт. Только почему его сейчас воплощает чудовище? Причём одно из тех, кого ты, не задумываясь, насадил бы на перо ради своих друзей. — Видишь в этом повод для очередной скабрезности? — невольно вырывается из моего нутра. — Вижу в этом слабость того мальчишки. Ммм… как ты его назвал? Курапика? — он говорит так, будто пробует это имя на вкус. И словно оно ему нравится. Будто мой друг — это конфета, а Куроро Люцифер раздумывает — проглотить её сразу или сначала хорошенько насладиться. Он сидит на полу, прикованный к стене за запястья, поднятые над головой до вывернутых плечевых суставов… и все равно выглядит так, словно находится на приёме в королевском дворце. Чёрт побери, да что же он за монстр? А пока я пытаюсь справиться со своими чувствами, с желанием решить проблему Курута раз и навсегда, чудовище глядит на меня странно-мягко. Глаза у него серые — как небо перед грозой, когда атмосфера давит, не давая дышать. Не должно быть подобных глаз у тварей, подобных ему. А еще у них не должно быть столь красивых лиц. Потому, что наше сознание так устроено — мы не можем поверить в чужую гниль, даже если видим её собственным глазами, когда она совершается столь красивыми и завораживающими людьми. Люцифер смотрит в ответ внимательно — явно знает, какое впечатление производит. И усмехается — не злорадно, не остро, не презрительно — но все так же понимающе, как если бы ему было меня… жалко? — Жалко — соглашается, будто мысли читает. — Этот мальчишка не видит дальше своего носа. И дело не в его слепоте. Дело в нежелании видеть. Ты мешаешь его мести, мешаешь ему в принципе, ты его… успокаиваешь. Именно поэтому он развернётся и уйдёт от тебя, рано или поздно. Кому нужна совесть, ходящая за тобой следом и съедающая поедом? Уголки бледных губ Паука всё ещё изгибаются в сочувственной усмешке. Он делает больно всего парой фраз — будто и не связан совсем. Будто его нож — у него в руках, а не за поясом моих брюк. — А еще ты так любишь его — даже не пытаясь ничего скрыть, — эти слова ртутными шариками падают мне на кожу, отравляют. — В сложившейся ситуации ты со своей любовью для него куда опаснее меня. Ведь она — твоя любовь — это те цепи, что держат уже его. — Любовь и кашель — те две вещи, которые никак не скроешь, — наверное, я сейчас должен разозлиться и заорать, что «это не его дело». Должен сам наподдать ублюдку, заставить его умыться собственной кровью… убить его. Но, увы, все слова лидера Редана — это лишь мои озвученные мысли. Как бы больно они ни делали, я привык с ними жить. Привык существовать с мыслью, что всегда буду на шаг позади, что друзья и… любимые… они всегда будут проходить мимо. Я привык и я смирился. Поэтому лишь улыбаюсь в ответ, а потом беру свой неизменный чемоданчик и опускаюсь на колени рядом с ним. Пол холодный, бетонный, ничем не застеленный, но видимо даже это не причиняет нашему пленнику неудобств — точно так же, как раны на лице и теле. Однако они причиняют дискомфорт мне. Мне не сложно убить, или ударить в порыве ярости. Особенно легко сделать подобное в драке. Ещё легче — если убиваешь того, кто угрожает тебе или твоим близким. Но все это — сиюмоментно, на пике эмоций. А я сейчас выдохся, я открыт, меня трогают изнутри этими словами, ощутимо проезжаясь по всем внутренним органам. И в подобном состоянии я, как будущий врач, совершенно не в состоянии смотреть на то, как человек истекает кровью, не получая помощи. Куроро смотрит на меня все с той же усмешкой, даже выражение глаз не меняется. Он смотрит — внимательно и словно теперь уже мой вкус пытается понять. Он смотрит всё то время, что я обрабатываю раны на его лице антисептиком, стирая кровь с красивых черт. Слишком красивых. Слишком. Нельзя быть таким красивым убийце и монстру. Это заставляет пальцы дрожать, а разум задумываться — почему он такой, какой есть? И видимо я задумываюсь слишком сильно, слишком глубоко. Поэтому, наверное, руки невольно вздрагивают, а щека дергается в нервном тике, когда мужчина подается вперёд… и проводит носом по моему запястью. Медленно — от пястной косточки, к центру ладони. Улыбка исчезает с чужих губ — истаивает, как снег весной. — Твой друг такой идиот, — мягкий вкрадчивый голос гипнотизирует… парализует. — Знаешь… я краду вещи. Потому, что они куда ценнее, нежели мусор вокруг, называемый человечеством. Хотя… мусор и тот порой бывает полезнее. Люди же, в большинстве своем, не стоят тех усилий, кои прикладывают для сохранения собственных жизней. Но даже среди этих отвалов шлака можно найти нечто ценное. Его дыхание — теплое и такое же мягкое, как голос. Такое же мягкое, как губы, которые я чувствую на своей коже, пока он говорит, чуть повернув голову, прижимаясь щекой к моей кисти — чертовски грубой и уродливой рядом с этим точеными чертами. — Думаю, ты — тот человек, которого я бы хотел украсть, — он смеётся, глядя на мое шокированное лицо — смеётся не громко и не истерично, бархатные обертоны закрадываются куда-то в затылок. Это существо под маской человека говорит то, что думает — даже не врёт, ведь ложь я за версту чую. И уже от его мыслей, вложенных в эти интонации, в эту мимику — мне остается лишь судорожно покраснеть. — Это не отменяет того, что сложись ситуация — ты бы меня убил, идя к своей цели, — он видит моё смущение, однако на его лице теперь — ещё большая заинтересованность, потому что я не начинаю мямлить и не психую, уходя — как поступил бы любой нормальный парень на моем месте. Вот только где ты, Леорио, а где «норма»? — Может быть, — он даже не скрывает. — Но ведь и ты сделаешь точно так же. Безумное чаепитие какое-то. Без чая. Мы молчим, и тишина как будто становится чем-то осязаемым, повисшим и разбухающим между нами. Он просто смотрит нечитаемо — не разглядеть эмоций за этими дымчатыми тёмно-серыми стеклами радужек. Я же просто осматриваю его раны, убеждая себя — мы тут можем и пару дней просидеть. У него вполне может начаться воспаление. А значит, он может умереть от лихорадки. И, Леорио… постарайся не думать о том, что организм, пропитанный Нен за годы использования ауры, скорее всего сейчас куда более устойчив к любой инфекции, нежели твой собственный. Я заполняю тишину действиями — бесполезными, но необходимыми лично мне. И мы оба это понимаем. Но я упрямо продолжаю, спускаясь от лица, вниз по шее… до тех пор, пока пальцы не нащупывают на идеальной гладкости чужой кожи то, чего там, по моему мнению, быть не должно. То, чего не видят мои глаза, как бы я ни всматривался. А нащупываю я шрам — выпуклость кожи, некогда бывшую рубцом. Такие остаются, когда кость ключицы прорывает мясо, а потом чьи-то руки накладывают крайне неумелые грубые швы. Аура латает тела своих обладателей, аура излечивает наши повреждения с годами — даже очень старые и очень глубокие. Но насколько жутким должен быть шрам, чтобы он только оптически рассосался у такого опытного пользователя Нен, однако всё ещё оставался в толще кожи, будто жестковатый червь? — Что-то не так? — Куроро смотрит снизу вверх, на губах безмятежная улыбка — лидер Геней Рёдан словно отдыхает в СПА-салоне, а не сидит на холодом грязном полу заброшенной многоэтажки — прикованный, избитый и не знающий, сможет ли Курапика сдержаться в очередной раз, оставляя его в живых. Однако мне, если честно, теперь совершенно плевать. Я откладываю инструменты, придвигаюсь ближе… и куда только вся неловкость пропала? Руки ложатся ему на лицо, гладят, трогают, почти ласкают кожу. Невольно, жесты становятся такими же, какими я осматривал бы Курапику — осторожными, стремящимися сделать скорее приятно, нежели больно. Он молчит. Хотел что-то сказать, но наши глаза встретились, и мужчина не стал говорить. Как будто мы читаем мысли друг друга, хотя никогда раньше не виделись даже. У него была раскроена скула. У него грубоватый нарост на кости челюсти, пусть и невидимый, однако ощутимый под пальцами даже без рентгена. У него много раз ломался нос — однако об этом внешне свидетельствует лишь легкая горбинка. Видимо рядом был кто-то, быстро и умело вправивший на место хрящ. А еще, только сейчас я замечаю, что его губы пусть мягкие, но обветренные немного, и что его рот едва заметно приоткрыт — Куроро Люциферу, главе Призрачной Труппы, тяжело дышать одним только носом. Наверное, если бы сейчас сюда зашел Курапика, он бы меня убил. Слишком… слишком это странно должно смотреться со стороны — то, как близко мы находимся. Мои руки уже ниже — на чужих ключицах, где я нахожу ещё один шрам… а ещё — неровности сросшихся не до конца аккуратно костей. У него на каждом ребре по такой же неровности, а местами и не по одной. У него выемка на пояснице — там, куда пришелся когда-то чужой жёсткий удар. Будь он обычным человеком, пришлось бы ставить специальную пластину, чтобы позвонки не ущемляли нерв. Чтобы его не парализовало. Он весь — сплошные старые шрамы и травмы, словно его сотни раз пытались убить. Эти отметины, эти неровности, танцуют у меня под пальцами, как чужие воспоминания. А ненависть внутри, мысль о том, что чудовище должно быть уничтожено, сменяется пониманием — когда-то этот монстр тоже был человеком. Более того — когда-то он, как и Курапика, был ребёнком. С хрупкими костями, с мечтами и устремлениями, с надеждами и желаниями. — Ты знаешь теперь слишком много, чтобы оставлять тебя в живых, — произносит он мне на ухо. Мои руки лежат на его бёдрах, я боюсь представить, что мог бы найти на теле Паука, реши стянуть чужие брюки. Он дышит мне в шею — тепло, легко, невесомо почти. И носом и ртом. Едва ощутимый вздох щекочет кожу, я покрываюсь мурашками… а ещё меня трясёт от того, что я вижу — не глазами, но разумом. — Я мог бы прямо сейчас перекусить твою сонную артерию, — вкрадчиво произносит Люцифер… однако вместо того, когда я не сдвигаюсь со своего места, он раздвигает ноги и обхватывает ими мои бёдра. Умело, легко — будто много раз так делал, и от этого в затылок ударяет жар. — Каково это — жить на Свалке? — невольно произношу вслух, спрашивая не у Куроро, а у грёбаного мира, породившего место, где дети становятся чудовищами. Однако отвечает мне не мир, а именно Люцифер — легко при этом, одним давлением коленей заставляя наклониться ниже — почти лечь сверху. — Ты ведь и сам теперь знаешь, — его дыхание щекочет ухо, когда чужие губы скользят вдоль моей скулы. Кожа брюк поскрипывает от его движений. Пряжки и пуговицы плаща вдавливаются в тело — до ярких отметин, до синяков. Он мог бы убить, но не убивает. Он мог бы оттолкнуть меня, как это делал тот же Курута — ведь я сам только что невольно влез ему под кожу, наверняка делаю больно. Но он и этого не делает. Куроро Люцифер лишь позволяет гладить себя и обнимать — как совсем недавно Курапику. Вот только моему другу подобное не нужно… . .а этот мужчина крадёт каждый мой жест — отбирает его себе и для себя. Он не привередливый — понимаю чётко и ясно. Он возьмёт всё, что я ему дам. Он заберёт действительно всё… и ещё больше. Он отберёт теперь мою душу. Я чувствую себя предателем по отношению к Курапике, гладя Паука по спине под плащом, вдоль разбитого позвоночника, вдоль старых невидимых шрамов, кои может и сотрутся с плоти, но не исчезнут из памяти. Я чувствую себя предателем по отношению к Куроро, когда отстраняюсь от него, чтобы уйти, чтобы не упоминать никогда вслух произошедшее между нами. Я чувствую себя предателем по отношению к самому себе, когда Люцифер уходит вглубь пустыни, даже ни разу не обернувшись. Он уходит. Курапика уходит. Они всегда уходят, потому что ты, Леорио — слаб и никчёмен. Потому, что ты не в состоянии забрать их боль, не в состоянии изменить ни-че-го. Ты ведь не в силах отмотать время назад. Или это в твоей власти? Ты можешь лишь совершенствоваться изо дня в день, ты можешь лишь тренироваться до кровавого пота, можешь лишь не спать ночами на дежурствах в больнице, можешь лишь учиться, как проклятый, становясь лучшим на потоке. И ты можешь лишь медленно, но верно понимать, почему твой тип Нен не Манипуляция, а Выделение. Потому, что тебе не контроль нужен, а возможность изменить. Потому что твое Условие — это твои усилия, приложенные к достижению цели. Потому, что твоя сила — это твое желание быть рядом с теми, кто тебе дорог, а не позади них. Потому, что тебе нужно другое настоящее — то, которое было много лет назад. Потому, что портал, открывающийся перед тобой спустя много лет — связывает не только пространство. Он связывает ещё и время — берёт его за глотку так же крепко, как некогда Курапика вцепился в Куроро. Пусть всего на один раз… но позволяя стать тем, кто изменит всё. Нельзя спасти весь мир. Нельзя уничтожить Свалку. Для этого пришлось бы переделать само человечество. Но, может быть, один-единственный человек — доктор и просто любящий идиот, появившийся в городе упавшей звезды много лет назад, откинувший своё настоящее ради чужого будущего… может он сумеет то, чего не смог когда-то ты, прошлый юный и глупый Леорио? И… … может, подхватывая на руки сероглазого мальчишку с вкрадчивой улыбкой, со сладко-ртутными словами, с собственническим взглядом… … может быть, глядя на других — таких же детей рядом с ним, на тех, кто в будущем так или иначе будет называть себя Пауками… … может, ты сможешь сделать мир хоть чуточку лучше — хотя бы для них. … может быть, ты не позволишь им сделать те ошибки, над которыми тебя снова и снова заставляла работать жизнь. … может быть — ты научишься их любить. Не только того мальчишку, не только своих друзей — всех их. А любовь, как и кашель — не скроешь. И может быть — они научатся любить в ответ.