уценка

— Да ладно, малыш, будет весело, — в руки заботливо подталкивают стакан, ладони дрожат после долгого дня использования причуды, а перед глазами плывет. Музыка бьет по ушам настолько, что он даже в моменте забывает, где находится, почему его знобит и штормит, он не понимает, где он и кто он. Имена, фальшивые личности, маски историй, что разбитыми осколками несбывшихся надежд рассыпаются по липкой барной стойке. Чьи-то руки на заднице, шепот у самого уха: сегодня мальчик свободен? Где Кай? Мысль вспыхивает и умирает на задворках сознания. Да точно. Они расстались, кажется до ужаса давно, Даби хоть убей не может вспомнить какого числа, в этом ли году… Даби, собственное новое имя вспоминает с задержкой помноженную на бесконечность, бьет по наглым ладоням, шипит в лицо старикану, что спалит до обуглившегося мяса и костей, перекрикивает музыку… Чьи-то ладони, многорукая Гидра уносят его от бара в центр танцпола. Пой, веселись, гори, пока не сгоришь. Гори, пока помнишь хоть что-то, остатки себя. Гори… В целом, папаша был в корне не прав. Тойя, свернувшийся клубком мальчишка, хнычущий в ногах папочки, на что-то способен. И не важно, что это самое что-то гребанное разрушение всего и вся. Ведь огонь только на это и годен, а глупые люди, так и не сообразили об этом. Какая досада. Пламя срывается с рук, бинты тлеют, а на ком-то загорается пиджак. Вечер с каждой секундой становится все интереснее и интереснее. // Все начинается, как в сказке, старой, доброй, где с ребенком сначала носятся, возводя в центр вселенной, а потом неспешно убивают молчанием. Это позже Даби доходит до смысла слов про травму и далее по списку, на тот момент ему чудилось, что ниточка за ниточкой его жизнь обрывают, а он марионеткой летит в тишину и черноту космоса. Суровый взгляд Старателя из-под мохнатых бровей, вечная усталость матери и ее покрасневшие от слез глаза, она снова беременна, вау, ну какой сюрприз, как неожиданно. Папочка начал искать очередную замену, потому что, ну гляньте, Нацуо не его идеальный ребенок. Никто из них не идеальный. Для Старателя они попытки и бракованный товар. А если товар бракованный, то с ним можно не церемониться, так ведь, папочка? — Нет, не ты. Не суждено, — жесткое и хлесткое, прямо по сердцу, а может и по лицу. Тойя плакал. Когда-то чересчур давно и когда-то чересчур много, помнит это дурацкое ощущение безвыходности и пылающее лицо и горячие слезы, страх остаться без внимание и ор в спину, что ножами врезался под ребра, после рождения Шото. — Да хоть проваливай… А дальше обрывки слов доносились иногда и только в голове. Потому что по факту никто и не звал обратно домой, просто все как-то само, а Тойя, простите, уже на тот момент Ао, а может и Харуки, а может… он правда не помнит сколько имен сменил с пятнадцати лет. Не помнит, в какой момент ожогов стало слишком много, только угар веселья, попытки забыться, старые вонючие матрасы. Как попытались напялить ошейник, как попытались продать, когда он был под транквилизаторами и возбудителем, каким-то богатым уродам. По факту, урод оказался всего один. Объявился к шестнадцати годам самого Даби, обернутый в самую идиотскую в мире парку с пухом фиолетового меха на воротнике и птичьей маской. Вот Даби и повелся. Как распоследний идиот, на смех, на загадочность, на подведенные глазки и чужой особняк, где всегда было жратвы навалом. С маленьким таким нюансом. Психопаты вроде Кая Чисаки не любят, они жаждут обладать, жаждут раболепского подчинения и молчаливой покорности. Даби со своим проклятым языком и неуместным характером, не обладал ничем из перечисленного. // — Если вякнешь что-то еще, проведешь следующие сутки в подвешенном состоянии. И я сейчас не про веревки, — проявление заземления у Чисаки странное. Он чаще угрожает, чем приводит угрозы в действие, бьет, изводит, шипит, вдавливая втаптывая в какое-то жалкое рушимое состояние из которого не выбраться. Даби хавает. За неимением лучшего и такой вид внимания тоже вполне себе сойдет. Он разлетается. Разбивается будто дорогая фарфоровая фаза, которую кто-то со всей силы бросает на пол, хотя как по его скромному мнению, разбился он давно и прочно еще в ту зиму, когда собрал шмотки из дома и рванул куда глаза глядят. Нет. Наверное, можно было бы схавать все то говно что делал отец, и вернуться, приползти к нему на коленях виляя хвостом и говоря, мол, смотри, я хороший мальчик. Только хорошим он никогда и не был. Рассыпавшимся крошевом, грустным ребенком на обочине жизни. Ремень ударяется об спину, а скобы трещат впиваясь в кожу, опасно натягивая ее и грозясь проникнуть глубже. Теплые струйки крови бегут по коже, а колени дрожат от долгого стояния в одной позе. Кай Чисаки не умеет любит, но поразительным образом всегда знает что именно нужно его игрушке. // — Продам тебя так же, если надоешь, — это игра. Чисаки псих, но свои игрушки любит. Даби вяло хмыкает смотря на сцену, где выводят… рабов. Все как карикатурно болезненных фильмах для взрослых с рейтингом хард. Кто-то накачан возбудителями и наркотой до отвала, что дрочит прямо во время того, как его продают за бесценок. Мутантов тут либо на органы, либо на бойню, закрытые гладиаторские бои, смешно и грустно одновременно. Даби накидывается не спеша. Ему, если честно, плевать настолько давно и прочно. Это проблемы других. Он — отгораживает себя стеной из непроницаемого льда. Стучи — не стучи, ори — не ори, все одно. Ему пофиг. На всех и вся, кроме себя и пожалуй, Птички. Чисаки привязывается к нему и это видно. А еще боится упустить, вот и держит в страхе. Ну или старается. Лот номер пятьсот имеет грустные разноцветные глазки и рыжие волосы. Рот против воли наполняется слюной. Мальчишка на сцене до смешного похож на Шоточку. — Нравится? — шепотом на ухо, рука хозяйничает в штанах. — Неа. // Их роман дуновение жаркого летнего зноя, смешивающийся со страстью и быстрым дофамином. Их роман — не долгосрочная перспектива. Даби знает, он уйдет, быстрее, чем Чисаки успеет открыть рот и что-то сказать. Даби сбежит — вниз по лестнице, ведущей в ад, где человек с гипер контролем не достанет его никогда никогда. Спасибо, Кай. За тёплые полы, за улыбки по утрам, за то, что научил грамотно вязать узлы шибари, за то, что слушал в бредовом состоянии. Спасибо. Спасибо, что иные дни бил не так хлестко и показывал своей ублюдочной публике не так часто. Спасибо, что показывал, что такое быть на виду, главным блюдом на столе у уродов, которым нравится публично трахать тебя едой или засовывать разные предметы, шутки ради, пока ты вместо канделябра висишь над столом. Спасибо за то, что научил принимать все, что даешь и за то, что давал столько боли, сколько может вынести это слабое безвольное тело. Спасибо, Птичка, за то, что научил сосать по приказу и убил рвотный рефлекс, когда отдавал сломанную игрушку дружкам. Спасибо, за тревожность, нервные срывы, крики ночами, босиком на мороз. Спасибо, что показал, как все это бесит и что в вечном угаре больной улыбки прячется горе. Даби сам себя раскапывать не любит и благородно дает этим заниматься другим. Очаровательно. Наверное, даже не так плохо. Это не худшее, что с ним было. На публичных вечерах, хотя бы кормили. И не важно, что банан который еще секунду назад выскользнул из его задницы, а теперь им кормят Даби с ладоней, пока он с пеной у рта объясняет принцип игры в лакросс. Не важно. Гиран встречает его на пороге брокерского агентства. Предлагает сухую койку, твердое плечо, немного налички и грязное: все будет окей, парень. С оговорками на «но» и «если». Окей не будет, надо будет пахать. Но кого пугают такие формальности, когда ты уже слишком давно на улице? А зарабатывать причудой или задницей и глоткой, уже другой вопрос. // В основном заказы, которые он берет связаны с зачисткой места убийства. Нет тела, нет дела, как говорит старик. С кончиков пальцев срывается голубой вихрь искр, труп не сразу охватывает пламя и это проблема, приходится постараться, чтобы чертово тело загорелось. Из неприятных побочек, потом будет знобить, подташнивать, тело будет слишком легким и невесомым, а голова будет варить едва-едва. Даби слышит в какое темное варево превращаются внутренности. Как закипает кровь внутри, как неприятно и в воздухе пахнет гнилью, сырым мясом и паленым. Хуже всего горят кости, чтобы превратить все в труху понадобится не один час и возможно, молоток. Додробить кости, что не сгорят. Хорошо хоть в порту и можно будет отнести все что хреново сгорело в море и утопить, как страшный сон. Легкие, желудок, кишки, паленая плоть воняет так, что есть не захочешь не при каких обстоятельствах. Даби вяло размышляет, что от него такого должно быть несет и еще хуже. Тоже — жаренная плоть, гниль, хорошо, что хоть, как не в тот раз, когда он вытаскивал опарышей из собственного бока, когда отключился на пару дней. С другой стороны. Червякам спасибо, съели омертвевшую плоть. Было больно, плохо и обидно. Но это в прошлом. — Пацан, — кто-то, кажется, посредник мафиозной семьи кладет руку на плечо, щупает кости и брезгливо отдергивает ладонь, когда Даби мажет по нему взглядом. — Закончишь быстрее, накину деньжат на карман? Дважды просить в таких случаях не приходится. Даби чувствует, как металл буквально срастается с кожей. Скобы утром придется вырывать с мясом из рук. // Мысль о том, что он был бы не против спалить кого-то из уродов, что издевались над ним приемах Чисаки, приходит в полудреме. Перед глазами чужой взгляд разноцветных глаз. Чужие усмешки, руки, члены, игрушки. И застывшее криком в ушах: хватит. Его слова, что он повторял, как мантру. Он думает о тех дружках Птички, с которыми жил после ухода от него и о том, что те монстры просили взамен. Он думает о темных витиеватых словах, что люди писали маркерами на его обожженной коже. Он думает о членах, которые пихали ему в глотку. Он думает о плохих днях, когда у Гирана был голяк по заказам и все что спасало, это побыть грелкой у кого-то из богатеев. Мерзких. Липких. Которые смотрели на Даби свысока, плевали в рот, насмехались. Он думает, думает, думает, устало вертит в голове, выплывая из марева рефлексии под утро с пятнами крови на матрасе и железобетонным планом. // Он просто немного… Просто… Немного… Он… Синее-синее пламя вспыхивает, захватывает собою весь особняк. Пожар охватывает дерево слишком шустро, гарь поднимается высоким столбом в небо, крики людей внутри звучат будто музыка. Глаза цепляют испуганный лик дурака, помешанного на футбольных ставках и на том, чтобы мальчики лизали ему задницу. Остается только помахать рукой, как можно более приветливо. А уж что там будет со старым уродом потом, точно не проблема Даби. Парень поджигает сигарету и разворачивается на пятках, уходя прочь от пожара. К утру, если вовремя не сориентироваться, вероятнее всего сгорит половина квартала. Какая… жалость. Усмешка трогает обветренные губы, скобы больно оттягивают уголки губ. // — Будет больно, — мастер смотрит на него и предупреждает из вежливости. Катетер в руках с перчатками, взгляд, что ощупывает каждый ожог, что-то из серии: малыш, а ты уверен? Даби — эта жизнь прожевала и выплюнула на обочину жизни. Помахала цветастым платком и сказала, мол, малыш, дальше ебись с этим сам. Ебаться и вправду пришлось, в прямом смысле слова. Грустно, обидно и горько. Его топтали кирзовыми сапогами, гнали ото всюду и порой использовали как какую-то вещь. Что ж. Боли он точно не боится, это стоит донести до пирсера. — Трахаться тоже нельзя будет, — гудит голос мастера, он опускается на колени и смотрит на Даби снизу вверх. — Уверен? — Минусы будут? — кривой оскал, мешается с болезненным выкриком, стоит катетеру пройти сквозь крайнюю плоть. Попытки дышать и не плакать, кажутся заведомо провальными. // Татуировку хочется набить со смыслом. Что-то дающее сил, пламя разжигающее ненависти, что будет гореть высоко и ясно. Как чужие особняки в ночном чистом воздухе. Как горит и пылает его ненависть к одному конкретному человеку. Он думает об отце. Он думает-думает о Старателе. Старателе, что упек молодую жену в тюрьму обитую мягкими стенами, он думает о братьях, о сестре. Он думает-думает-думает о ненависти к Шото, но никак не может раскопать нечто реальное в этой ненависти. Смешно, до ужаса горько. Но ненавидеть мелочь, не выходит. Только отца. Хочется слышать, как трещат кости, хочется услышать, как он сам побежденный собственным сыном ревет на горе из трупов и несовершенных надежд. На что ты надеялся, Энджи? На что? На то, что никто не узнает? О том, что никто никогда не скажет тебе, что выгонять детей из дома, бить их и называть собственной неудачей нельзя? Что никто не узнает? Что светлый образ не упадёт? Игла касается кожи, выбивая чернь витиеватого узора на обожженном участке руки. // — О, — у него все те же разноцветные глазки, все то же лицо недоумевающего щенка и округлые детские щёчки. Вау. Ну просто золото, а не ребенок. Вкладка порнохаба, побрызгать бы на милое личико спермой, разукрасить, да отправить папаше. — Вы уронили, — пальцы у него холодные и голос тоже. Даби обхватывает мальчишеские ладони, будто паук обхватывает жертву. Попался. Попался папина радость, удачный ребенок. Даби его готов сожрать с потрохами, такого готового и на блюдечке. Кошелек, полупустой и местами обгоревший прячется в карман. Он склоняет голову на бок, пленка на шее опасно натягивается, тату со сколопендрой набили только вчера, обожженной коже такие выкрутасы не по вкусу, она воспалилась и неприятно тянет. — И как же мне отблагодарить такого вежливого молодого человека, — маленького папиного героя, м? — Может… составишь мне компанию в раменной? Когда-то давно, кто-то из старых извратов, которые любили трахать его и в рот и в жопу за бесценок, выдавали нечто подобное. Типа, мальчик, хочешь бургер? Даби на тот момент не жравший нормально недели три минимум, поднимал воспаленные и уставшие глаза. Велся на все, потому что это лучше, чем загнуться от голода. Бургеры были дешевыми, жирными такими что с них буквально текло, а пальцы пачкались и становились масляно блестящими. У мудаков, которые потом лезли такими же пальцами с привкусом дешевого майонеза и соленых огурцов, куда-то в рот, были мрачные улыбки и резкие требование. Нечто в духе: расслабь дырку. Прогнись в спине, открой ротик пошире. Но Шото… Шото таким не будет. У них игра в долгую. Обязательно будет, а Даби уж постарается. Позаботится чтобы мальчику с ним понравилось. Ходить на свидания, целоваться, спать в обнимку, готовиться к первому разу. Цветная челка едва-едва покачивается на ветру, мелочь абсолютно очаровательный в своем непонимании, заторможено кивает. О, милый, родители не учили тебя не доверять незнакомцам? Ах да, мама, вероятнее всего, не успела, а папа… папе было важно, чтобы ты был сильнейшим? Превзошел Всемогущего, да? И не важно, что случится с сыночкой корзиночкой на пути к этому успеху, верно? Шоточка идет за ним. Будто кукла шарнирная. Раскрывается с неохотой, отвечает на вопросы односложно, но позволяет затащить себя в раменную, садится за один стол. Кукла, которая играет в настоящего мальчика. Кто бы знал, что ты таким ста… — Вы мне напоминаете, кое-кого, — он делает паузы в предложениях, глядит куда-то за грудину. Котенок. Что ждет, когда ему нальют миску молока. — Надеюсь, — укол смешка, прямо под ребра. Запоминай, смотри, смотри, смотри на меня! — Кого-то хорошего? Шото, неровное пожатие плеч, угловатость, взгляд в никуда. — Наверное. Даби прячет улыбку в глубокой миске с ароматным том-ямом. // Он приучает мальчишку к рукам. Осторожно и неспешно. Как приручают диких животных, как гладят, чешут за ухом, как подкидывают вкусняшки. Он пишет каждый день, интересуясь, как прошел у мальчишки день. Приятно, наверное, когда в тоталитарной семьей у тебя неожиданно появляется тайный друг, союзник, который всегда на твоей стороне и выслушает? Иногда, Даби думает, что было бы, укради они не Взрывомена, а Шоточку? /через сколько папочка уже бы бил тревогу, носился по Токио и искал Лигу, чтобы спасти свое идеальное творение? / /интересно, как долго бы потом малышу Шо, прилетало за то, что он позволил себя украсть? / Вопросы током зудят под кожей, пахнет паленым и тянет забраться пальцами под стык между здоровой кожей и обожженой. Почесать то, что так чешется. А лучше, снять с себя слой ненужных тканей и остаться лишь с костями, жилами, да мышцами наружу. Новая татуировка на руке неприятно заживает. Сукровицы в этот раз выделилось больше, чем в прошлые сеансы. Обидно будет. Если вся работа мастеров пойдет на смарку. Шото — летняя наивность, сонный взгляд в никуда, отстраненное селфи на уроке. Шото — теплые касания, фразочки в духе: ты не такой! Конечно, малыш, ты можешь в это верить. Старший братик даже любезно подыграет. Смешно было смотреть в это недоуменное личико, когда они встретились вновь в лагере. Когда он поймал на лету спрятанного в карман времени Компресса маленького взрывателя. — Повезет в следующий раз… Тодороки Шото. О. Как много криков было после. Когда он взволнованный и злой, явился на консперативную квартиру, вжимал Даби в стену и орал, что это не честно. Нечестно было кормить его сначала с рук, а потом кидать в неизвестность. Было нечестно вешать лапшу на уши говорить, мол, мы друзья, а потом вытворять такое… Из носа текла кровь, а шалое безумие улыбки, натягивало уголки губ так, что становилось почти болезненно хреново. — У каждого своя дорога, золотой ребенок. — И твоя, сжигать мосты с семьей?! Он тревожно тогда прикрыл рот ладонью, готовый свернуться калачиком, посыпая голову пеплом. Тема больше не поднималась. Но… Все-то ты знаешь, удачный ребенок. Все-то ты знаешь и понимаешь. Только молчишь, настолько упорно и настолько долго, что даже забавно. Только перекидываешь дурацкие селфи, фотки пресса из душа и записываешь голосовые в секретном чате. Я буду твоим секретом, думает Даби. Я буду твоим секретом до того, момента, пока не решу, что наш очаровательный броманс пора вывести на новый уровень. А событие это уже не за горами. // Он растекается мыслью по древу, лениво гоняет слова в голове, перебирая разноцветные волосы и крошево пепелище собственного прошлого в голове. Младший братик, смешливый, неожиданно разговорчивый когда они один на один (что в академии, мелочь? Расскажи мне о своих друзьях. Нет, что ты, я не буду использовать это против них, разве что против тебя, когда настанет время, но подожди, до этого момента далековато.) — Я… а может… найдешь мне мастера? — Хороший мальчик хочет тату? — смешной какой. — Хочу парные, но не сейчас, — конфетка слов во рту. — Когда все закончится. Какой интересный. Тянет тяпнуть его за это: когда все закончится. Раскрутить, спросить напрямую, и выдать что-то ядовитое. Но он пока не будет. Глаголы будущего его верные друзья ближайшее время. — Ты же хочешь его убить, — мягкие касания к запястьям. Шоточка очерчивает выступающие вены, гладит, чуть прощупывает. Замирает на стыке здоровой кожи и касается ожогов, трепетно и нежно. — А ты и не против, — это вопрос только на пятьдесят процентов. Шото — в полумраке звездные осколки, рассыпавшиеся детские мечты и не сошедшая припухлость со щек. К двадцати это пропадет, он вытянется еще больше, может даже станет выше Даби. Острый подбородок уютно устраивается на грудине. Как кот. Разве что не мурчит. Его. Даже не «отца». А просто обезличенное «его». — Я все искал тебя, — платина сокрушенной нежности обрушивается откуда-то из энтропии космоса. — Думал, что больше никогда не найду, а тут… сначала подумал, что так не бывает. Так много совпадений, так много оборванных следов. А потом… — А потом ты включил мозг? — У тебя на пятке шрам от гвоздя. Ты ногу перед самым уходом пропорол от и до, — брат снова опускает голову на его грудь, трется макушкой о подбородок Даби. — Заметил его, когда ты переобувался. А потом начал подтягивать, факт за фактом, пока все в единую картину не сложилось. Сложилось. У Шоточки может все и сложилось и словами через рот это все сказал… ладонь несильно стискивает ляжку пацана, оглаживает горячее тело, останавливается в районе ягодиц. Спустит этот затянувшийся прикол? Или оттолкнет? Отталкивать никто не собирается. Пальцы нагло гуляют по разгоряченному телу. Оттягивают кромку штанов, гладят теплую кожу, обводят ямочки на пояснице и пальцы тянутся все ниже, ниже. До расселины меж ягодиц. Мелкий дергается скорее инстинктивно и с непривычки, замирает, напряженный весь. Свод плеч очаровательно подрагивает. Никогда и никто не трогал тебя тут, а, золотой мальчик? Никто даже из твоих дружков, что вечно вьются за тобой? Какая прелесть. — И даже не остановишь меня? — цапнуть, заставить устыдится, прижать к стенке, а лучше к чертовому матрасу, на котором они сейчас валяются. И дать волю эмоциям. С наслаждением взять то, что ему давно так хотелось. — Зачем? — наивность вопроса поражает своей искренностью. — Если я сам этого хочу? Резьбу и остатки самоконтроля смывает наплывом бесстыдного желания. // Скобы царапают бледную кожу, футболка отправляется на пол, куда-то к штанам и геройскому костюмчику. Шото — одни глаза только только появившаяся мышечная масса, откликается на каждое касание звонким выдохом. Острые колени разъезжаются, на белье отчетливо видна капля выступившей смазки. Смотреть-смотреть-смотреть и лапать-лапать-лапать, пока мальчик под ним будет виться, скулить и умолять о большем. И, да, Даби даст ему это, трепетно и нежно. Никак не грубо. Чтобы мелочь запомнил на всю жизнь этот первый раз, разбился драгоценной вазой по постели и остался разрушенным. Его тянет пометить, с ног до головы. Засосы, укусы, целое созвездие, потом лежи и угадывай, кто ковш большой Медведицы, а где созвездие Кассиопеи. Вылизать. Вылизать. Вылизать. В районе торчащих тазовых косточек. Прижаться жадным ртом и прикусить бледность кожи. Обхватить ладонями тяжелую мошонку, поиграться кончиком языка с со всей длиной. Даби так и делает. Льнет. Трется лицом. Скобы наверняка неприятно скребут нежную кожу, смотреть на мучительно сведенные бровки. Шото весь из себя… дитя нежности. Небось дрочил пару раз в жизни, в кулачок и то, пока в душе никого нет. О. Точно не дома. В школьном общежитии. Неуверенно водил ручкой по члену, ища способ сделать себе хоть сколечки приятно. Горячие струи воды обжигали, а гонка за быстрым и дешевым оргазмом была такой очевидной. Интересно, кого золотой мальчик представлял? Его? А может и кого-то из одноклассников, что прижимали бы его к теплой нагретой плитке и жадно растягивали, для того, чтобы кончить внутрь, как можно больше и обильнее. Пальцы перепачканные в лубриканте, трутся о колечко мышц. Шоточка шипит, чуть елозит, приподнимая жилистые бедра и толкается членом в рот. Тут даже многого не надо. Три секунды и братика можно будет собирать по кусочкам. Он развалится. Рассыпется, будто пепел на ветру. Потом останки не соберешь, не склеишь. Мальчишка. — Такой жадина, — нить слюны в темноте тянется от губ к покрасневшей упругой головке (о, а папочка больше настаивал на обрезании? Как мило). — Внутри, засасываешь меня, будто маленькая голодная… Ладонь в волосах толкает его голову обратно, ближе к возбужденному стволу: — Меньше болтовни… больше… — звонкий всхлип разбивается о стены маленькой квартирки. — Дела. Разноцветные глазки. Блестящий от испарины пота шрам на милом личике. Кто бы знал, что удачное творение Энджи Тодороки окажется таким наедине с собственным братом? /знал бы папочка, к кому его милый сыночек сбегает по ночам так долго и кто совратил его очаровательную невинность/ Отказывать такому Шото Тодороки, чистейшее преступление. Даби жадно опускается ртом на возбужденный член, втягивая щеки, так что болит затянувшаяся опасно под скобами кожа. Того и гляди, порвется, как папирусная бумага. // На третьем пальце, он упирается пятками в матрас, что-то бормочет, сквозь плотно сжатые губы и изливается на плоский поджарый животик. Румянец, буквально пожар на щеках. Шото дерьмово контролирует причуду на пике наслаждения. Под правой ладонью все покрывается тонкой коркой льда. Он дышит так, будто пробежал марафон, расхристанный и разбитый, как звездное крошево. Зацеловать его такого раскрытого и готового хочется со страшной силой. Даби наваливается сверху, осыпает румяное личико поцелуями, быстро по-собачьи слизывает крупные слезы в уголках глаз. — Ты как псина, — плаксиво капризные нотки в его тоне, такая чертова умора. В Шоточке явно умер актёр. — Такой же ебливый? — укол в собственную стороны отметается скоростью света. — Такой же слюнявый, — братишка отпихивает его, улыбается счастливо. — Хотел же собаку в детстве, — бритва насмешки. — Вот. Податливые теплые губы. Шоточка подается вперед, лижется в поцелуе неумело, оплетает в плен лозами рук. Прижимает к себе и негромко мурлычет. Как котенок. Шото — разморенный, расслабленный. Поглаживает по голове и сжимает коленями бока, скрещивая лодыжки в районе поясницы. Маленькая обезьянка. Тишина не успевает поглотить весь настрой, когда удачный ребенок выдыхает куда-то в ухо: — Ты же… ты же не отступишь от своей цели? — осторожно подобранные слова, где подтекста — с Марианскую впадину. Хоть стой, хоть падай. — Ну поимею я тебя сегодня точно, — свалять дурака сейчас тянет больше всего на свете. — Ты понял о чем я, — до чего упрямый, гляньте на его. — Если да, то я всегда на твоей стороне. Улыбка. Улыбка калечит губы и израненную душу в хлам. Даби рассеянно прикусывает чужие выступающие ключицы и поднимает взгляд на до ужаса серьезного Шото. — Знаешь, при какой температуре горят кости? Даби знает, а знать не хотел бы, но жизнь — та еще сучка, которая показала ему то, что обычный ребенок знать не должен. Пора поделиться знаниями с ближним своим. Какая злая ирония. Удачный ребенок мотает головой и цветная челка смешно липнет ко лбу. О. Даби расскажет. И может, если милый братик правильно попросит… … ширинка молнии вжикает вниз. Пирокинет ерзает, пачкается в каплях чужого семени и смазки, что теплой струйкой вытекает из толком не разработанного входа. Он толкается членом в тугие мышцы. Розовое колечко ануса принимает его с неохотой. Шото под ним — звонкий выкрик, мокрые глазки и сведенные бедра. — Расслабься, целочка. Иначе больнее будет. Толчок за толчком. Миллиметр за миллиметром. Горячая влага. Стеночки кишки обнимают вдоль всей длины, едва пульсируют. Такие невероятно приятные и… Головка задевает бугорок простаты, золотой ребенок — немой крик и впившиеся до крови пальцы, что выдирают скобы. Давай, малыш, давай. Даби готов все простить этому невероятному мальчику. С влажным шлепком бедра о бедра, он оказывается внутри полностью. … даже, с радостью, покажет. На примере дражайшего папочки.