where have you buried all your children?

Какой же цирк. Жуткий неправильный цирк. Шапито. И он, честно говоря, даже подходящих слов найти не может. Он не воспитывал Адриана… таким. Не воспитывал в нем циничность, злобу, безжалостную жестокость — нет, Эмили бы этого не хотела, Габриэль сам бы этого не хотел. Он — худший пример для подражания, но своим отсутствием в чужой жизни можно этот пример убрать. Жаль, что с тайными логовами те же правила не работают. — Адриан, — устало вздыхает Габриэль, сжимая переносицу. Нурру встревоженно жмется к плечу, они с Адрианом обоюдно сверлят друг друга испуганными взглядами, хотя будто без Нурру — да и даже без Габриэля — непонятно, что за бесовщина творится. — Итак, ты… Бражник, — несложно увидеть, сколько сил он прикладывает, чтобы звучать просто спокойно — даром, что стоило бы вообще настойчиво. Обвиняюще. Обычно новости о том, что твой родственник — вон тот свихнувшийся психопат, из-за которого в учебник по психотерапии был добавлен новый раздел в главе ПТСР — «последствия акуматизации» — вызывают более бурные чувства. — Да. Габриэль не торопит его — позволяет осмотреть пространство, коснуться бабочек — в общем-то, что угодно, что угодно только бы он принял. Нет, не понял — честно говоря, Габриэль будет в ужасе, если Адриан действительно поймет степень его отчаяния, но что не будет мешать. Видят боги, он не хотел втягивать его в это. Это не занятие для четырнадцатилетних. Не для его детей. — И… зачем? — икает он, поджимая губы, а спектр эмоций на его лице мелькает от потерянности до ярости, от ярости до страха, от страха — до опустошения. Ох нет. Нет. Даже… даже если весь этот план с дурацкими Камнями уйдет коту (желательно — не Нуару) под хвост, а самого Габриэля будут ждать годы под наблюдением в тюремной камере, он не простит себя, оставив сына в таком состоянии. …в конце концов Натали, скорее всего, тоже привлекут. — Ради твоей матери, — честно отвечает он. — Если соединить Камни Ледибаг и Кота Нуара, можно исполнить любое желание. Мое — вернуть Эмили. Адриан делает несколько судорожных вдохов, впиваясь ногтями в ладонь — паника? Ожидаемо. Но его голос не дрожит. — И какова цена? Габриэль не отводит взгляд. Хотя, возможно, стоило бы, стоило бы сделать вид, что ему не все равно, что осталось в нем что-то живое, сожалеющее. Что на мертвых курганах еще могут танцевать языки пламени. — Она высока, — признается Габриэль. — Жизни носителей Камней Чудес. Есть все же в этом что-то… не неправильное нет. Печальное. Ледибаг и Кот — такие дети, не сильно старше Адриана, а чья-то судьбоносная длань возложила на них ответственность за целый город, подарив в ответ… что? Возможно, лучше ему не знать. — И ты был согласен, да? Согласен обменять жизни Кота Нуара и Ледибаг на… маму, — то, как тихо он это произносит, подтверждает собственные опасения: он боится поверить. Боится поверить, что это правда, хотя еще пять лет назад Париж и в регулярные обращения акумами не верил. — И ты думаешь, она бы это одобрила? Он не спросит ничего нового, а в глазах у него — все та же потухшая шелуха горечи и разочарования, болезненного, укалывающего разочарования. Габриэлю правда хотелось, чтобы сын мог им гордится. Так, как гордился Адрианом он сам. — Она была бы жива, — вымученно произносит Габриэль. — Не думай, что я не задавался этим вопросом, но я не сторонник справедливости, как ты мог заметить. Для меня две жизни в обмен на одну, важную мне, — допустимый обмен. Это не значит, что это правильно. Это значит, что таково мое желание. — И как бы ты объяснял это миру?! — все же срывается Адриан, но не в голос — в беззвучный крик. — Я бы придумал, — жмет плечами Габриэль, и тот костенеет как будто проглотил ледышку, руки выправляются, потому что Адриан осознает: Габриэль бы придумал. — Адриан… пожалуйста. Я не прошу, чтобы ты меня понял — не приведи боги тебе меня понять. Но… ты будешь счастлив с нею. Она очень тебя любила, как и ты ее, нам… нам обоим ее не хватает. Даже если она возненавидит самого Габриэля за это. Адриан замирает, его ладонь тянется ко рту и прячет неожиданную улыбку — нервную, истерическую, как и смех, пробивающийся изнутри. Рваными клочьями-полувыдохами. — Она будет в ужасе, отец, — констатирует он прямо. — И меня она любить тоже не будет. — Ты тут не причем, она это поймет, Адр… — Некого будет любить, — шипит он, демонстрируя тыльную сторону руки. На белой коже в тусклом свете акум серебрится такое знакомое кольцо. А особняк рушится ему на голову, придавливая к земле. Он открывает рот, но из горла не вылетает ни звука — лишь жалкие булькающие хлюпы, похожие на шок. Габриэль мотает головой, делая шаг назад. — Плагг, когти, — шипит Адриан — будто добивает, будто Габриэль ничего не понял без этого, будто ему нужно наглядное доказательство. Миг — и ему в грудь упирается шест. — Отдай Камень, отец. Отдай и выкинь эту безумную идею из головы, никто не будет счастлив, я не буду счастлив, мать, Натали, ты — никто, слышишь? — Габриэль не уверен, что видит в чужих глазах слезы. — Прекрати все это. Пожалуйста. Оно слишком долго тянется. На самом деле, он может поймать кого угодно, нацепить Камень Чудес — для считывания отпечатка душ — и принести в жертву их. Он может оставить Адриану его Леди, найти замену и ей, но- Несгибающимися пальцами он стягивает брошь, опускает ее на пол и подталкивает ногой. Выверено и легко. Ловким движением Кот хватает ее и прячет в портативный карман. Его губы дрожат. — Мне… мне нужно переговорить об этом с моей Леди. Но мы к этому еще вернемся. Он складывает шест и спиной выходит из логова, воровато оглядываясь, словно ожидая, что отец может напасть исподтишка — и он вправду может, осознает Габриэль. Легче перечислить то, чего он не может. (Любить, побеждать, сочувствовать). Двери захлопываются. В пустой темной комнате он остается один.