- Sweet sin -

— Леорио? Ты здесь? — Курапика окликнул друга еще несколько раз, осторожно идя по ночному лесу… но никто не отозвался. Похоже, во время недавнего бегства от Хисоки, желающего поразвлечься, а вместо этого напоровшегося на размен номерков, они с Паладинайтом разминулись впотьмах. «И слава всем древним богам» — мелькнула в голове Курапики малодушная мысль. Он сглотнул, замедляя шаг. Воздух вокруг упоительно пах листвой и ночью, а еще — далекой солью моря. Эти ароматы кружили голову не меньше, чем адреналин, острыми искрами вспыхивающий в крови. Как пузырьки шампанского, вспышки поднимались вверх чтобы лопаться где-то в голове Курута, заставляя того слышать все через легкий шум. Шаг. Еще один. Рядом нет никого — нечеловеческое обоняние, как никогда остро говорит об этом своему обладателю. А Курапика именно что не человек — как бы ни прикидывался старательно одним из них. С о в е р ш е н н о_т о ч н о. Н е_ч е л о в е к. И порой это сводило с ума. Ярость, которую он не мог сдержать. Жар, растекающийся по крови. Реакция на запахи и ситуации. Реакция на адреналин. Реакция на хищников вокруг — тех, кто был куда сильнее самого Курута. Лишь спустя очень много времени, живя… нет — «в ы ж и в а я» в одиночку, Курапика понял, отчего Старейшина не хотел отпускать его так рано за пределы территории племени. Отчего предостерегал быть осторожным с жителями внешнего мира. Вот только он не мог в полной мере объяснить ребенку, которым Курапика на тот момент являлся, «ч е м_и м е н н о» это столь опасно. Конечно же, не считая угрозы раскрытия местонахождения клана. Сущность алоглазого дьявола проявила себя в полной мере, лишь когда Курапика начал «с о з р е в а т ь». Когда мир вокруг наполнился незнакомыми запахами, когда он окрасился течениями сил, неведомых обычному человеку. Именно тогда кровь позвала его — запела в жилах, толкая к вещам, которых разум не понимал. Хисока… сорвал весь контроль. Его запах. Его сила. Его аура. Эти потоки, кружащие вокруг Хисоки, напоминающие сладкую сахарную вату, приторную яркую карамель, тягучую липкую патоку… … они заставляли с точностью до миллиметра чувствовать местоположение этого мужчины, когда тот был рядом. … они заставляли кровь Курапики кипеть в жилах, когда фокусник медленно зверел от жажды крови. В такие моменты чужие запахи пополам с силой, разливались вокруг, затапливали Курапику, и тот с трудом сдерживался, чтобы не облизнуться… чтобы не попытаться облизнуть Хисоку. Сейчас же Хисока был еще и ранен. Резаный след на плече, пусть закрылся, запекся коркой колкой крови, но все равно сводил Курута с ума. И всего получасом ранее, на крохотной полянке, Курапика отчаянно врал, что готов сражаться с безумным фокусником. Больше всего в тот момент ему хотелось совсем другого. Ему хотелось того, что Леорио вряд ли бы понял, и наверняка бы не оценил. О, надежный, милый, неуклюже-заботливый Леорио. Жаль — но тебе никогда не заставить кровь Курапики петь как сейчас. И как же хорошо, что тебя нет рядом. Невольно, Курута почти всхлипнул… однако смог сдержать звуки внутри. Он едва дошел до очередной небольшой прогалины, заросшей высокой, тихо шелестящей в ночи травой — голова кружилась, а на губах застыл привкус чужой силы. Сладкий, приторный… сводящий с ума. Курапика с силой потянул за завязки накидки, не дающей ему сейчас дышать, стягивая и отбрасывая в сторону, вместе с закрепленными на внутренней стороне мечами. Ночь пела и шептала вокруг. А кровь пела в ответ и танцевала в жилах. Все тело напоминало чувствительную струну, издающую тихие, негромкие звуки, рассыпающиеся в темноте, кружащиеся светлячками меж высоких мягких стеблей. Эти звуки оседали повсюду. Эти звуки оседали на кончиках пальцев Хисоки. Эти звуки оседали на его губах. Фокусник плотнее прижал ауру к коже — завернулся в нее, как в тяжелые покровы. В таком… состоянии, он с трудом сдерживался. Но все же пока не срывался. Можно поблагодарить за это того участника экзамена, своей смертью, помогшего снять поверхностное напряжение. И еще мальчишку… яблочко. Отвлек. Позабавил. Стал десертом на будущее, благодаря которому фокусник теперь мог сконцентрироваться, а не просто поддаваться сиюминутным желаниям. Нет, временами было забавно потакать то и дело возникающим капризам. Но временами, сдержанность приносила куда больше. Курапика. Курута — как удалось подслушать Хисоке. Алоглазый дьявол. Удивительное создание, встретить которое после забав Геней Редан теперь считай почти невозможно. И именно что «с о з д а н и е». Совсем не человек. Отзывчивый к сильной крови… … отзывчивый к силе, в принципе. Раньше, такие как этот мальчишка даже носа старались не высовывать из своего племени. Хищники, сильные воины… они попадали почти в наркотическую зависимость, когда встречали снаружи того, кто был сильнее. И Курапика уже явно «п о п л ы л». Это было видно по тому, как расширялись его зрачки, как билась судорожно на шее жилка пульса. Как он дышал — чаще и глубже. Как мимолетно облизывал губы не в силах сдержаться. Это было видно. Это пело и танцевало в воздухе вместе с его запахом. Если сдержаться — мальчишка возможно со временем станет сильным и интересным противником. Но… Хисока тоже был не в самом прекрасном состоянии, чтобы останавливать «в с е» свои порывы. Уже хорошо, что не накинулся и не порвал в клочки на месте. Однако стоять вот так в стороне и смотреть, как Курута сидит, судорожно сжавшись на земле и пытаясь перебороть свою кровь, поющую одну из древнейших песен этого мира… …это было выше сил Хисоки. Песня пульсировала в висках, песня танцевала на кончике языка. Песня стекала медовой патокой по коже, смешиваясь с тропической влагой, липла к коже вместе с тканью. Песня касалась каждого уголка тела Курапики, даже не думая замолкать, как в предыдущие разы. Тогда, достаточно было всего лишь подождать… немножко перетерпеть… и огненный расплав, текущий по жилам, остывал, вновь превращался в холодный металл, знающий лишь о мести, но никак ни о порочной страсти. Курапика дышал на счет, то и дело сбиваясь, а затем начиная заново. Вдох. Два удара пульса. Выдох. Три удара пульса. Вдох. Четыре удара пульса. Выдох. И снова вдох — но теперь неожиданный и резкий, когда вместе с воздухом в рот затекает липкая сладость, обволакивая язык и нёбо, забивает собой глотку, опускается до самого желудка, наполняя тот тяжелым теплом. Сладко. Слишком сладко. Так много сладости, что в ней можно утонуть. Так много сладости, что она опрокидывает на землю, придавливает всем своим весом… … и остается лишь смотреть широко распахнутыми глазами на мерцающий, на скалящийся вдалеке позабавлено, острый срез луны. Ее край осколками месяца впивается в темное небо, источает серебристый обманчивый свет. Именно из этого света и из резких гротескных теней состоит силуэт Хисоки, возвышающийся на фоне черноты небес. Фокусник усмехается столь же широко, как и луна. В его лице не найти сейчас ничего от человека, пусть он, на подобие Курапика, и схож с представителями этого вида. Тишина. Только шелестит трава под ласками ветра. Курапика оглох. Онемел. Потерял сам себя, глядя, как медленно течет сапфир чужих радужек, как плещется в жестких рамках контура, а потом стремительно впитывается в черноту зрачков Хисоки, обнажая раскаленный янтарь. Миг. Удар сердца. Капля росы падает на сверхчувствительную кожу, обжигая… … отвлекая внимание. Курапика упускает… … теряет момент… … когда зрачки Хисоки вытягиваются в узкие щелки. Хищник. Пришедший за своей жертвой. Не было никакого противостояния сегодня. И не будет. Не с таким как Курута. Не у такого как Хисока. Будет лишь иллюзия свободы. Попытка сбежать. От самого себя. И от того, кто медленно будет пожирать свободу Курапики. К у с о ч е к_з а_к у с о ч к о м. Трава, — такая мягкая, нежная, ластящаяся к ладоням еще пару секунд назад, — теперь стеклом режет кожу на руках, когда Курута цепляется за нее, пытаясь отодвинуться, отползти… уйти от неминуемо надвигающейся, поглощающей и облепляющей его тени. Хисока не торопится. Вкрадчивый. Взрослый. Опытный. Хищник. Знающий, что бежать больше некуда. Знающий, что уже победил. Он медленно и плавно развязывает узел платка на поясе. Кто знает, когда ему понадобится материал для очередного волшебства? Золото ткани течет меж пальцами — гладко сотканный блескучий шелк ловит в себя лунный свет. — Хочешь фокус? — спрашивает, как у ребенка. А Курапика ведь совсем еще недавно им был. И в чем-то останется всегда. Этот завороженный взгляд. Этот острый испуг, когда понимаешь, как близко подобралась опасность. Эта попытка бежать. Курута срывается с места — вскакивает резко. Быстрые движения — куда быстрее, чем мог бы обычный человек. Но не против хищника, который умеет управлять своим телом и своей аурой как никто другой. Золото растекается в воздухе — материал, бывший тканью, смешивается с аурой и превращается в волшебство, что петлей захлестывается вокруг Курапики. Тот упирается в тонкий платок, словно в пружинящую стену, проминающуюся под пальцами, но не пускающую наружу. Шелк везде. Шелк всюду. Мир вспыхивает алыми искрами, поднимающимися со дна зрачков, Курута оглядывается в поисках выхода… но вокруг лишь лабиринт, полный сладкой патоки и лунного света, отражающегося от ткани. Небо исчезает. Земля уходит из-под ног. Гибкие стены смыкаются, прижимаются накрепко к влажной коже. Хисока жестом истинного фокусника стягивает края платка, сжимая мир Курапики до тесной ловушки… а затем притягивает к себе, сжимает в руках тонкую фигурку, напоминающую выточенную из слоновой кости статуэтку. Обманчиво хрупкий. Все еще опасный в отчаянной попытке отстоять свою свободу, не поддаться общему безумию. Вот только уже слишком поздно — они вкусили опасный плод с двух сторон. Капли отравленного гранатового сока в мгновение ока смешались с кровью и плотью. Однако для Хисоки яд безумия привычен. Сладок. Для него главное не сломать свою дивную игрушку — по тому что второй такой он, скорее всего не найдет. Главное не сломать… … пока что. — Слишком поздно. Ты уже зачарован, — шепнул голос фокусника над ухом, просачиваясь сквозь ткань платка. Скрипучие интонации царапнули по коже, пробираясь внутрь — ближе к барабанной перепонке, задевая сотнями лапок, забиваясь в уютную темноту слухового канала. — Волшебство уже у тебя в крови. Ты ведь слышишь… слышишь, как оно поет? Как зовет, как резонансом вибрирует в костях, — даже насмешка Хисоки, звучавшая в его нечеловеческом голосе, казалась слишком сладкой. Слова скатывались с чужих губ тягучими, весомыми каплями, капали прямо на Курута, растекались по коже, смешиваясь с соленой влагой пота и еще сильнее отравляя его. Эта отрава пропитывала кожу насквозь, добиралась до кровотока — до самого сердца, заставляя то биться сильнее, толкаться и жаться к ребрам… к ладони Хисоки, что легла на грудь Курапики, притискивая его тело к телу фокусника ближе и сильней. Будто они могли срастись кожей, и только одежда мешала этому. — С л ы ш у… — Курута перестает биться в своей мягкой тягучей ловушке. Его пальцы в последний раз проводят по шелковистой скользкой ткани изнутри — как у жертвы, умирающей от гипоксии, закованной в плотный кокон целлофана желающим поразвлечься палачом. А потом эти тонкие, эти хрупкие пальцы с силой сжимают шелк в кулаки, стискивают его будто в последней судороге. Курапике, правда, нечем дышать — воздух вокруг оказался обманкой. Его подменила собой аура Хисоки, которую он видит и чувствует… … даже не зная, что это такое. … не зная как этим управлять. Просто видит и чувствует. Курапика задыхается. Курапика чувствует странную эйфорию от того, что его лишают выбора. От того, что его отказ, — продиктованный разумом, — не примут. Инстинкты торжествуют, чувствуя, как отмирает человеческая логика. Курапика умирает. Умирает человек в нем. Остается лишь алоглазый дьявол. Последний в своем роде. Знающий с ранних лет привкус смерти, пеплом оседающий на губах и языке, забивающийся в глотку. Смерть же — как ничто другое, бередит инстинкты. Движение Курута такое сильное, что он почти выворачивается из рук Хисоки — а ведь тот держит крепко и цепко. Запах того, кто совсем недавно вел себя словно напуганный мальчишка, меняется. Красками перетекает из одного цвета в другой, из холодной гаммы — в горячую. Хисока видит эти мазки, ощущает их вкус. Прямо на его глазах, едва созревший плод наливается соком… и от жара тела самого фокусника, от тесного огненного кокона его рук, начинает источать свой запах в несколько раз сильнее. Хисока расчетливо-безумно проводит кончиком языка по пересохшим губам. Что бы затем отпустить края платка, позволяя иллюзии рассыпаться, а ткани — легким покровом скользнуть по плечам другого хищника, замершего напротив. Курапика прекрасен. Его глаза горят так, как не горели при упоминании Геней Редан. Этот цвет немного другой — более насыщенный, более глубокий. Такого цвета не существует в мире. Такой цвет не сохранить, даже если убить мальчишку в это момент. Им можно любоваться лишь пока последний из Курута жив. О, как же много Пауки потеряли, решив мимолетно развлечься и не разглядев истинного сокровища под грудой ярких дорогих безделушек. — Хочешь чего-то? — Хисока не может удержаться от издевки, не может не сыграть с опасностью. Мальчишка, замерший напротив, смотрит так, будто не знает, чего желает больше — откусить ему пальцы, или выесть внутренности в брюхе. Бешеный, злой, пылающий взгляд… но это далеко не все эмоции, что искрами поднимаются со дна зрачков и крутятся в бешеном хороводе граней драгоценного алого камня. В ответ, Курапика резко сдергивает ткань со своих плеч, отбрасывает ту назад и недавняя ловушка без выхода, растекается лужицей золотого шелка по почти черной сейчас траве. В ответ, Курапика с тихим клокотанием делает шаг вперед — почти наступая Хисоке на ноги. Оказываясь вплотную, смешивая их запахи в нечто невообразимое. В ответ, на Хисоку из-за радужек этих прекрасных глаз смотрит существо, которого человечество боялось веками. Хисока сам вызвал его на свет. Сам пробудил то, до чего не достучались даже Пауки. И теперь очередь Хисоки замереть. Зачарован. Не в силах шевельнуться от накатывающего восторга… … от возбуждения, что судорогой сводит все мышцы. … от предвкушения, первой каплей удовольствия растекшегося на кончике языка. Медленно. Так медленно. Терпеливо. Он поднимает руки… … пальцы расслаблены. … ладони раскрыты. Не обороняясь… … приглашая приступить к трапезе. Эмоции в глазах Курапики сменяются. Какие-то гаснут. Какие-то просто отступают на задний фон. А какие-то, — наоборот, — выступают вперед. Хисока невольно закатывает глаза на мгновение, когда он ощущает прикосновение. Их первый контакт. Первый «о б о ю д н ы й» контакт. У Курапики такие тонкие пальцы — как выточенные для скульптуры или для дорогой куклы, а не для человека. Миндалевидные розовые ноготки с аккуратным белым краем, подрезанные максимально коротко. Крохотные линии белых или розоватых шрамов, придающие этому потрясающему произведению искусства жизнь. Плотные бугорки мозолей на внутренних поверхностях кистей. Выступающие пястные косточки. Эти руки выглядят лакомством, которое Хисока хотел бы попробовать на вкус, ощущая соль кожи и сахар косточек, что прячутся под пульсирующей плотью. Но он не двигается. Он почти не дышит. Не от страха или ужаса… просто чтобы не спугнуть, когда Курапика кладет свои ладони на его живот. Они подрагивают, готовые отдернуться в любой момент. Они подрагивают, ощущая, как Хисока дышит и как движется из-за этого его пресс — с силой, но плавно. Они подрагивают, когда до Курапики через дымку поющих в крови инстинктов доходит, что мужчина напротив него — живой, настоящий, и осознающий, к чему все идет. От этого Курута пробирает дрожь. Она зарождается где-то в загривке, волной мурашек растекается вдоль позвоночника, пробегает по коже до самых кончиков пальцев на руках и ногах. Курапика прижимает свои ладони теснее к чужому торсу, зарывается пальцами в нагретую от тепла тела ткань, подцепляя жадно, нетерпеливо даже, край чужой майки, одетой под плотный топ. А там — кожа. Пульсирующая, чуть влажноватая, источающая умопомрачительный аромат, что вырывается мазками цветной ауры, вплетается в яркий рисунок их странного «т а н ц а_б е з_е д и н о г о_д в и ж е н и я». Этот танец, эта круговерть расцвечивает ночь ярче летнего солнца. Курапика не может удержать странного звука, распирающего его изнутри. Он, то ли клокочет, то ли скулит, вжимая пальцы в чужую кожу, увязая в ауре и плоти Хисоки, как в ловушке. — Я… пожалуйста… мне так надо… можно мне…? — Хисока лишь издает позабавленный смешок в ответ на эту попытку чужой человечности хоть как-то охладить сгустившееся безумие. Он не отвечает… словами, по крайней мере. Но отвечает действиями. Все также тягуче-плавно-медленно заводит руки за голову, стягивая верхний топ вместе с майкой под ним. Ему даже не нужно смотреть — он ощущает кожей жадный взгляд мальчишки из клана Курута, которым тот почти облизывает открывающуюся ему картинку чужого тела. Многие считают, что Хисока бледен. Грим, — эти белила на лице и руках, — вводят окружающих в заблуждение. Нет, он и не загорел на самом деле, но на фоне Курапики даже его цвет кожи, кажется темнее на несколько тонов. Сливочный оттенок — такой же сладкий на вид, как и аура фокусника. Курута хочет попробовать этот оттенок на вкус… и в нынешнем своем состоянии сознания не видит ни малейшей причины отказывать самому себе в исполнении этого каприза. Теперь очередь Хисоки чувствовать как из него, — словно из музыкального инструмента, — извлекают звук. Музыкант неопытен, но его чувства передаются через прикосновения губ, через то, как нежный влажный язычок проводит по линии пресса фокусника вверх… через то, как смыкаются совсем рядом с соском маленькие, но крепкие и островатые на срезе зубы. Хисока не сдерживает своего стона, глядя мерцающими безумным янтарем глазами на то, как его пробуют на вкус. Курапика Курута — багровеющий от малейшего пошлого намека… Курапика Курута — застегнутый на все свои застежки… Курапика Курута — невыносимо чопорный и сдержанный… … сластена добравшийся до вожделенного лакомства. … маленький жадный дьявол, стремительно отбрасывающий наносную человечность, как линялую кожу. Как же ему станет мучительно стыдно, когда эта буря пройдет. Хисока будет рядом — что бы вдоволь насладиться каждым граном… каждой каплей чужих эмоций. Чтобы углубить трещины, которые пробегут по самомнению Курута… чтобы надломить его в один прекрасный момент, заставляя истекать не кровью, но ядовитым гранатовым соком. А затем сложит обратно осколки — кусочек к кусочку. Залижет трещинки, сцелует слезы с глаз и напьется солоноватой сукровицей допьяна… … чтобы затем вновь разбить вдребезги, раздробить меж пальцев, раскрошить и растерзать. С игрушками можно и нужно играть по-разному. — А мне… можно прикоснуться к тебе… теперь? — вопрос Хисоки — насмешка и издевка. Вопрос Хисоки — исключительно риторический. Просто фокусник ощущает еще одну нотку удовольствия, произнося его вслух и зная, что позже, Курапика обязательно вспомнит этот момент тоже. Так что Хисока не ждет ответа. Он смыкает руки на узкой, — еще совсем мальчишеской, — спине, стягивает чужую тунику до лопаток, проводит когтями по фарфоровой коже. Янтарь его радужек бурлит при виде того, как белизна расступается в стороны, прочерченная кармином, как росой на ней набухают первые капли крови. Курапика не кричит. Наоборот — стонет глухо, сам невольно сгибая пальцы, словно птичьи лапы. Хисока даже ослабляется свою ауру, желая заполучить первые метки страсти этого мальчишки — как росчерки художника, чьи полотна в будущем станут бесценными. И тем дороже будут стоить эти следы — даже когда заживут. Само напоминание о них, о том, кто был первым, кто попробовал чужое безумие, чужую страсть на вкус. Порой — девственность это не только лишняя морока, но и нечто действительно ценное. Первое убийство. Первая кровь. Первый грех, испробованный на вкус. А этот вкус явно нравится Курапике. Мальчишка смотрит из-под своих длинных золотистых ресниц, глядит снизу вверх, откровенно наслаждаясь болью, причиняемой ему пальцами Хисоки. Его зрачки — расширены от наслаждения. Чистого. Незамутненного моралью. Искреннего. Он обвивает Хисоку руками за талию и безмолвно просит «е щ е». Как можно такому отказать? Как можно от такого отказаться? Хисока наклоняется вниз — его аура и тело, в ответ чужим рукам обвивают Курапику, сжимают в тисках. Ни вдохнуть. Ни выдохнуть. Проводит кончиком носа вдоль линий слишком красивого лица. Вдыхает изменившийся запах. Запах, смешавшийся с его собственным. Запоминает его. Наслаждается им, как подлинный хищник — на инстинктивном уровне. И смакует его — словно вино перед первым глотком, прежде чем показать Курута «к а к» надо кусаться. У Хисоки острые клыки — они рассекают губы Курапики до мяса, до нежной мякоти, прошивают почти насквозь. Медь и киноварь, и гранатовый сок — вот каков тот оказывается на вкус. Вот каково оказывается на вкус чужое грехопадение. Куроро мог бы оценить, — мелькает отстраненная мысль. Мог бы. Но это не его жертва. Хотя возможно, однажды Хисока сможет прочувствовать каждую каплю чужой досады — показав эту игрушку лидеру Призрачной Труппы, и показав «к а к и м» сокровищем, «к а к о й» драгоценностью обладает. Раздразнить чужую жадность. А затем подцепить паучка на крючок, когда тот заглотит красивую, сладко-медно пахнущую наживку. Мысль проскальзывает и пропадает — не отброшенная за ненадобностью, но отложенная до поры, до времени. Куроро далеко, точно также как и удовольствие триумфа над ним. А Курапика — прямо тут. Даже не на расстоянии касания, а уже срастается с Хисокой кожей, обвивает его, как гибкая хищная лоза, кусает в ответ, еще больше наполняя поцелуй кровью. Он быстро учится — вызывая этим новую волну восхищения. Он прикусывает и оттягивает нижнюю губу Хисоки, сжимает зубы до того, что наверняка плоть темнеет в этих местах, раскрашиваясь сгустившимися кровоподтеками. След. Метка. Не собственности, но страсти. Курапика тихо, нетерпеливо и сладко клокочет в их жутком поцелуе, издавая звуки, на какие человеческое горло вряд ли было бы способно, не хуже самого Хисоки. Он не может дышать, у него в голове не остается связных мыслей — только темные желания, окрашенные запахом и кровью мужчины рядом. Желания, которым он намерен потакать этой ночью — всем до единого, до тех самых пор, пока Хисока его не остановит. Желания, которым он потакает — сам теперь подаваясь вперед, после короткой передышки, после острой вспышки встретившихся взглядов. Они замирают в миллиметре друг от друга. Дыхания смешиваются светлым облачком в прохладной ночи. Вот только им обоим сейчас — жарко до одури. Хисока не торопится. Смакует. Наслаждается каждым мгновением того как раскрывается чужая, — страстная и чувственная, — суть. Он позволяет Курута изучать себя со снисходительностью более взрослого и опытного хищника. Ему нравится удовлетворять свои желания, нравится завоевывать, однако куда больше, он ценит процесс, нежели результат. Итогом будет вспышка удовольствия — возможно даже и весьма интенсивная, но после нее наступит охлаждение. А сейчас, тепло перетекает от одного к другому, оно насыщенное и острое, играющее десятком граней их эмоций. Хисока и сам не может знать, что ощутит, что почувствует в следующую секунду. Мальчишка уже удивил, оказавшись одним из Курута. Мальчишка заинтриговал, отозвавшись на эманации самого Хисоки. Мальчишка свел с ума, — пусть по общепринятым меркам, фокусник итак не в себе. Свел с ума… довел до ручки. Заставил восхищаться собой — снова и снова. Поцелуй. Прикосновение истерзанных губ в этот раз невесо̀мо. Курапика прикрывает глаза, переставая торопиться в этот момент. Голова кружится, будто он пьян. Его дурманит запах мужчины напротив — опасный. Его дурманит Хисока — позволяющий то, за что сам Курута убил бы, находись он в своем нормальном состоянии. Однако слово «н о р м а» сейчас чертовски далеко от Курапики и от этого алоглазый дьявол в нем растягивает уголки губ в усмешке… а затем вновь подается вперед. Не прикасаясь. Замирая на расстоянии одного вздоха. Чтобы лизнуть коротко нижнюю губу Хисоки, собирая уже свернувшиеся капли густой насыщенно-медной крови. Чтобы вопреки недавнему напору попросить пустить его внутрь, зализывая ранки от собственных зубов… чуть надавливая на саднящие сладко разрывы. Чтобы медленно провести языком по кромке чужих зубов, ощутить остроту клыков сверху и снизу, а затем проскользнуть дальше, когда Хисока чуть приоткрывает рот. Пососать кончик чужого языка, будто леденец, пробуя на вкус. Кажется что он только и думал об этом с того самого момента в лесу, когда Хисока устроил свой «м а л е н ь к и й_э к з а м е н». Неосознанно, но думал. «П у с т и» — проговорил беззвучно в рот фокусника. Удивительно как он вообще еще способен хоть на какие-то связные действия. Хисока глухо смеется, а затем разжимает руки, но не отпускает мальчишку — держит за плечи, выводит кровавые узоры на коже… пока тот медленно спускается вниз по чужому телу. Когда Хисока разгибается, Курапика невольно съезжает, впрочем, он не против… ему это и нужно. Он ведет губами по коже на шее — солоноватой, но имеющей скорее привкус крови, нежели пота. Он оставляет небольшие острохарактерные следы… до тех пор, пока его рот не смыкается на пульсирующем гладком соске. Хисока ощущает, как по его лицу пробегает тень. Он глухо, скрипуче стонет, смыкая пальцы на плечах Курапики с силой — прошивая до мяса. У любого терпения есть предел. Кажется еще одно движение чужих губ, еще один укус — и он своего достигнет. Напряжение скапливается сладко-болезненной тяжестью внизу живота, а маленький сученыш на уровне инстинктов прижимается все ближе, все теснее, потираясь бедром о пах Хисоки. И на нем самом все еще отвратительно много одежды. Курапика же улыбается. Он пьян, он безумен и он сходит с ума все сильнее. Только этим Курута сможет объяснить себе позже то, как сам встает на колени, утыкаясь носом и прижимаясь губами к паху Хисоки, потираясь о плотную ткань чужих штанов, о болезненное возбуждение фокусника. Прихватывает губами прямо через плотный мягкий материал, пока чужие пальцы зарываются в его волосы, поощряя. Хисока весь пахнет сладко и кроваво, но тут запах особенно густой, и Курапика зубами оттягивает край свободных штанов, вместе с бельем. Эрекция мужчины оставляет влажный, быстро сохнущий и стягивающий кожу, след на его щеке. На головке не просто выступил предэкулянт — нет, член уже подтекает им. Болезненно вздутый, потемневший от притока крови… с крохотным металлическим украшением пирсинга у основания головки. Маленькая штанга, заканчивающаяся шариками с обоих концов — Курапика втягивает ее в рот тут же, облизывает, чуть тянет на себя, прежде чем, наконец, взять головку чужого члена в рот полностью. Пальцы Хисоки сильнее сжимаются на его голове, и уголки рта обжигает короткой вспышкой боли, когда фокусник нетерпеливо толкается глубже. Ему плевать сейчас на острые зубы и на то, как упирается мальчишка, которому враз становится нечем дышать. Ощущение тугого и горячего рта, мягкого языка, понимание того что у него в рот добровольно взял «г о с п о д и н_с а м о_с о в е р ш е н с т в о»… Это доводит куда сильнее и ярче чем минет сделанный дорогостоящей шлюхой. Оргазм вспыхивает ярко внизу живота — ощущение и болезненное, как удар ножа и невыносимо тягуче-сладкое. Пальцы Хисоки разжимаются, он выдыхает удовлетворенно, мозги чуть прочищаются от затянувшей их дымки возбуждения. Наступает охлаждение… то самое охлаждение. И все же не то. Курапика сглатывает вязкую сладковатую на вкус и одновременно терпкую жидкость, семя течет из уголков губ, капает с подбородка… однако он сам еще очень далѐк от грани. Настоящий маленький дьявол, которого Хисока сам разбудил. Мальчишка делает еще несколько глотательных движений… а затем вылизывает мужчину дочиста. Пусть возбуждение фокусника стало мягче и меньше, но не пропало до конца. Курута играет с ним, наслаждается им — словно конфетой, тем более Хисока чуть расслабился и явно в настроении поощрить чужой энтузиазм. Золотые глаза фиксируют каждый кадр происходящего. Фокусник может сколько угодно говорить о том, что прошлое не имеет для него значения, но есть мгновения, которые он хранит словно яркие необычные карты таро — чтобы порой добавлять одну из тех в свою колоду и сбивать, — противника ли, союзника ли, — с толку. Вот и сейчас Хисока запоминает каждое мгновение того насколько непристойно Курапика может вести себя, подчиняясь току древней крови, поющим инстинктам. Хисока отмечает каждое движение юркого шаловливого язычка, каждый след оставленный острыми крепкими зубами. И только это спасает его от жадного укуса в низ живота, который наверняка разодрал бы плоть до самой брюшины. Курапика впивается зубами в дурманящую его плоть, инстинкты хищника невольно берут верх в какой-то момент, веля набрать в рот и проглотить как можно больше лакомства чужой плоти. — О, в эти игры мы поиграем потом — когда ты научишься себя контролировать, маленький дьявол, — Хисока смеется — безумно и остро, отрывая мальчишку от себя, легко уворачиваясь от ударов и не давая больше кусаться. Курапика не заслужил наказания — только поощрения за свое потрясающее поведение… но он ведь об этом не знает. Так что пусть считает себя наказанным, когда Хисока толкает его на землю — на собственный платок, все еще лежащий в траве, а затем переворачивает резко лицом вниз. Аура фокусника бьет наотмашь — по плечам и по спине, заставляя перейти от злого утробного рычания к тихому жалобному скулежу. — Очень мило, но нет, — сила фокусника прижимает к земле, давит тяжелым неподъемным покровом, позволяя дышать лишь маленькими глоточками — что уж тут говорить о сопротивлении. Главное не перестараться — если Курапика под воздействием Хисоки откроет свои Сёко, то вряд ли будет способен на что-либо в ближайшие сутки. Упускать такой восхитительный момент и давать мальчишку козырь в их едва ли начавшемся противостоянии.? Ну уж нет. Пускай сам учится сопротивляться инстинктам, если не хочет вот так, — раз за разом, — позволять Хисоке брать над ним верх. Пусть сам учится пить этот дурманный гранатовый сок и вкушать плоть греховного плода. Курута всхлипывает теперь тихо — но не плачет, нет. Просто не может сдерживать звуки разочарования своего тела. Как раскаленный расплав, оно остывает болезненно и медленно под острым безжалостным взглядом Хисоки. А затем вспыхивает вновь, когда мужчина наклоняется и прикасается губами меж выступающих лопаток, прикусывает гладкую кожу, оттягивает ее, оставляя свой след — куда более четкий и куда более глубокий, нежели неумелые метки Курапики на теле самого Хисоки. Аура фокусника надежно держит мальчишку, не позволяя тому ничего большего, чем стискивать шелк чужого платка в ладонях. Аура фокусника давит и подчиняет — давая понять, кто из них доминирующий хищник. Но еще эта аура ласкает тонкое тело, притрагивается в таких его местечках, о каких Курута и сам не знал. Эта аура просачивается сквозь кожу, забивается в рот и в нос, вынуждая дышать собой, глотать себя и тем самым оказываться отравленным. Хисока же ведет рисунок своих поцелуев-укусов вниз, отмечая каждый выступающий позвонок, оставляя эскиз собственного следа, который далеко не скоро сойдет с мальчишки, являющегося в этот момент подлинным произведением искусства. Разгоряченный, хнычущий, не контролирующий проистекающие из глубины подсознания инстинкты… дивный сладкий десерт. Не только Курапика здесь и сейчас желает попробовать партнера на вкус — Хисока тоже не прочь насладится таким лакомством как вкрадчивые мучительные ласки. Удовольствие на грани боли. Боль на грани удовольствия. Сущее сумасшествие. Которое может стать исключительно скучным от любого неверного жеста. Именно поэтому Хисока не тянет долго и отрывается от чужой спины, еще раз окидывая взглядом чопорного несговорчивого мальчишку, стонущего как маленькая нетерпеливая шлюшка сейчас. Его действия, его запах… да, запах. Окончательно созревший. Хисока усмехается, стягивает с Курута остатки туники, а следом и штаны с бельем… за которым тянется густая прозрачная ниточка смазки. Идеально. Маленький алоглазый дьявол поистине идеален. И поистине не человек. Хисока отбрасывает ненужную ткань в сторону — чтобы уделить своей жертве все возможное внимание. Курапика течет. Из аккуратной розоватой и чистой дырочки по внутренним сторонам бедер стекает та самая смазка, что обильно испачкала недавно чужое белье. Как и у самого Хисоки, эта жидкость имеет наиболее концентрированный аромат — даже на языке становится сладко. Хисока прикасается пальцем к одной из блестящих в лунном свете дорожек на внутренней стороне бедра Курута, гладит мучительно снизу-вверх. Курапика содрогается. Его инстинкты знают, к чему ведут, но разум, — пусть и одурманенный, — только понимает, как же оно будет. Вот только в нем сейчас слишком мало от человека чтобы испугаться и слишком много от хищника, желающего завершить заложенный в генах, древний как сам мир, ритуал. Поэтому мальчишка не отстраняется, поэтому он сам подается назад насколько это ему доступно, когда чужой палец входит внутрь. Туго. Узко. Восхитительно. Словно он создан для того, чтобы его имели во все щелки и дырочки. Не удивительно, что алоглазые дьяволы в итоге стали добычей, когда выяснилось насколько они «о с о б е н н ы е» — даже среди других магических рас. Один палец. Второй. Третий. Скользкие от смазки, стенки неохотно раскрываются шире, принимают больше. Курапика уже даже не думает и не просит — лишь тонет, захлебываясь в странных, непривычно-горячих и таких желанных ощущениях. Он не видит и не слышит ничего вокруг, настроенный только на Хисоку. Курапика — его туго натянутая струна, чутко отзывающаяся на каждое касание. Ему хочется, чтобы эта пытка наконец кончилась, и одновременно он не желает прекращать, ведь здесь и сейчас — нет ни холода, ни страха, ни пожирающей изнутри ненависти. Нет одиночества — пусть это лишь иллюзия. Курута может не думать, может просто чувствовать. Край его сознания отдаленно улавливает треск разрываемой шелестящей обертки — и только. Он даже не может уже толком реагировать, когда чужие пальцы покидают глубину его тела, оставляя тянущую и болезненно саднящую пустоту. В дурманящий аромат их с Хисокой общих запахов внезапно вплетается новая нотка. Инородная, странная, незнакомая. «Н е_е с т е с т в е н н а я». Курапика не двигается, но его мышцы чуть затвердевают, напрягаются… а Хисока вновь смеется, раскрывая яркий, как конфетная обертка, презерватив и легко расправляя его до самого основания своего члена. — Ну-ну. Мы же не хотим нежелательных последствий? Кто знает… — мужчина прижимается сзади, щекочет своим дыханием край чужой ушной раковины. –… кто знает на что «е щ е» твое тело способно? Ответ не требуется. А точку мужчина ставит толчком своих бедер. Один — и головка упирается прямо в растянутый, подтекающий смазкой вход. Другой — и вот Хисока уже внутри. Медленно. Сантиметр за сантиметром, преодолевая сопротивление чужого тела. Курапика всхлипывает, разом забыв об инородном запахе. Курапика не зажимается, отнюдь. Наоборот. Ему так хорошо — ощущать, как заполняется пустота внутри. Просто физиология есть физиология — и в первый раз проникновение никогда не будет легким, тем более Хисока не собирается насиловать мальчишку. Нет, это было бы, может, и забавно, но совершенно недальновидно. Безумие так сладко, что ты не ощущаешь его яда — тем более, когда это безумие разделено на двоих. Безумие сладко. И тем оно слаще, когда надкусываешь запретный плод вседозволенности, приняв его из чужих ладоней. Курапика допьяна напился им вместе с кровью Хисоки. Курапика наполнился им до краев — и эмоциями и аурой Хисоки. Курапика умер… и ожил снова. … безвозвратно потеряв что-то. … обретя нечто неописуемо новое. … разрывая нити не наступившего будущего. … сплетая свой собственный путь заново, перемешивая свое дыхание, свою кровь, свои чувства и эмоции с едва уловимым звучанием чужих шагов. Шагов того, кто давно переступил грань человечности. Возможно, он еще пожалеет. Наверняка. И не один раз. Возможно, он забудет однажды о своем сожалении. Все может быть. Однако здесь и сейчас остается лишь он и мужчина, к которому взывает древняя кровь в его жилах. «Поздно. Ты уже зачарован» — шепчет голос Хисоки, отзываясь эхом на каждое движение фокусника, на каждый его толчок, поцелуй или укус. «Поздно» — соглашается алоглазый дьявол внутри Курапики. — «Но и ты подписал этот контракт своей кровью. А это значит — зачарован тоже»