a little more easier

Тепло улыбаясь, Феликс присаживается рядом и вдыхает острый омежий запах близости к течке. — Устал? — заботливо интересуется он. Протягивает Хёнджину бутылку с водой. Признательность в глазах Хёнджина привычна, однако Феликса греет не она, а то, что будет дальше. Они здесь одни. Второй час ночи, на носу Чусок, все сотрудники давно дома. Даже остальные ребята из группы давно разъехались по домам: и Чанни, солнышко, тоже у Минхо, то есть в общежитии пусто. На праздники остаются только они вдвоём. Феликс собирается так хорошо отдохнуть в эти дни — слов нет, чтоб описать. Даже надвигающаяся течка Хёнджина, в течение которой тот действительно собирается запереться у себя и не выходить целых несколько дней, Феликсу не мешает строить свои планы. В конце концов, любые, даже чужие, планы можно подкорректировать внешними обстоятельствами. — Я так устал… — зевает Хёнджин и вновь привычно тянется к бутылке. Он всегда так много пьёт, бедный, особенно когда течка совсем близка. Феликс в курсе, Феликс ох как в курсе. Ему, бете, плевать физиологически на все эти их запахи и циклы, но за тем, что для него важно, он пристально следит все эти годы. Как, например, за Хёнджином и за его привычками, вклинивается в них осторожно, исподволь, становится их неотъемлемой частью. — Отдохни, — мягко просит его Феликс. — Пожалуйста, Джинни, ты же так себя совсем перенапряжешь. — Но я хотел… — пытается, но без особого энтузиазма, сопротивляться Хёнджин. — Полежишь полчаса, а потом продолжишь? Феликс тепл, но настойчив. Он не альфа — а Хёнджин слушает его, словно альфу. Благодарно улыбается Феликсу и медленно встаёт. Идёт к дивану, почти шатаясь. — Что-то я… — совсем неразборчиво бормочет он. — Ликс… — Спи, — ласково приказывает Феликс. Улыбается ему: — Я прослежу, чтобы всё было хорошо. Хёнджин из последних сил зевает. Доверяет Феликсу: кивает и закрывает глаза. Феликс ставит таймер на семь минут. Это тот срок, выверенный, тщательный, который надо вытерпеть. Потом — будет можно. Сейчас — нельзя. Рано. Опасно. Чтобы скоротать время, он сидит рядом и прокручивает ленту с фотографиями друзей. Чанни в обнимку с Минхо и его котами, Чанбин где-то купается, Чонин, милашка, со своим омегой в закрытом клубе. Феликс лайкает, оставляет комментарии: занимается делом и поддержкой репутации. Таймер вибрирует, но Хёнджин не реагирует совсем. Не касаясь его, Феликс встаёт. Знает, что это ещё более опасно: тогда он уже не сможет убрать рук. Сначала нужно закрыть дверь на замок. Погасить свет, чтобы ничего не видели камеры — их наличие будоражит лишь сильнее. Собачка щелкает под его руками. Кнопка выключателя поддаётся совсем легко; всё. Феликс добирается до дивана совсем наощупь, не желая даже подсвечивать себе дорогу, чтобы не терять настроя. Второй таймер ещё работает — считает где-то час. Тоже выверенный, строгий. У Феликса ещё куча времени. Первое прикосновение к Хёнджину словно мечта, дикая, запретная, злая. Хёнджин не реагирует: не после снотворного, подсыпанного Феликсом в бутылку. Доза достаточна, чтобы Хёнджин не почувствовал ничего, не проснулся, когда с него начинают стаскивать его свободные, крайне подходящие для сегодняшнего дня штаны. Никаких ремней, ничего: удобно. Трусы снимаются следом, повисают вместе со штанами на пятках, и Феликс аккуратно подсовывает под его тело развернутую кое-как салфетку, которой они обычно вытирают пот. Приготовления закончены. Феликс позволяет себе потрогать его, всего, длинного, нежного, такого хрупкого, словно стекло. Его ладони скользят вдоль позвоночника, забираются под широкую, сдвинутую вверх майку, ощупывают безостановочно, трогают там, где не позволено было раньше, где не позволено было никому, а если и будет позволено, то альфе, а не такому скучному и неинтересному бете, как Феликс. Феликс будет здесь единственным бетой. Всегда. Феликс будет таким бетой, каким не может стать ни один альфа. Как альфа, только лучше, и таким, что Хёнджин, очнись он вдруг сейчас и забейся всем телом в страхе, никогда бы не поймет, что сзади него — не альфа. Его ладони двигаются ниже, к бёдрам. Таким длинным, всё ещё остаточно напряжённым, соблазнительным даже в темноте. Феликс хотел бы вылизать и оставить на них следы своих зубов, но пока это невозможно. Может быть, потом, когда у Хёнджина появится альфа и можно будет безнаказанно делать вид, что это сделал он. Позже. Пока же длинные ноги, повинуясь нажиму, расходятся в сторону, открывая взгляду сочащцюся обилием смазки дырку. Феликс не видит её, но представляет, чувствует запах мускуса — и говорит себе, что Хёнджин тоже возбужден. Что это всё — для него. Что Хёнджин в последние часы был только с ним, значит, это всё дл него. Половинки задницы, упругие, теплые, ложатся в руки так, как будто были созданы для этого. Феликс легко сжимает пальцы и разводит их в сторону. Джисус. Забыл. Приходится руки убрать и отодвинуться, расстёгивая свои штаны и вытаскивая себя наружу. Член стоит как каменный от одного только представления, каким свободным, мокрым, нежным окажется Хёнджин внутри. Каким хорошим он будет для Феликса, для одного только Феликса. Феликс тоже будет хорошим для него и позаботится о нем в преддверии течки. Даже во время течки, если получится, тоже. Хёнджин, хоть он того и не знает, очень хорошо себя вел в последний месяц. Улыбался Феликсу, ходил с ним обедать, не избегал, как раньше, и не отстранялся перед включением камеры. Феликс счастлив, что мог заставить стэй думать, будто они вместе. Хоть кого-то~ За всё это у него для Хёнджина есть подарок. Феликс надевает его на член на ощупь: это расширяющееся по нажиму кнопки на десять минут кольцо на основание, имитирующее узел, во включенном состоянии раздражающее конкретные нервы и вызывающее целую серию оргазмов. В Хёнджина влезет, надеется Феликс. Хёнджин сумеет ощутить на себе их общее блаженство. Однако пока кольцо включать рано, сначала нужно дойти до пика, и Феликс возвращается обратно на своё место, не удержавшись, ведёт замёрзшей головкой по сладкой и влажной расщелине мышц. Чтобы было удобнее, он вновь растягивает ягодицы в разные стороны — и ныряет всей длиной внутрь. Член скользит почти сам, без усилий: Хёнджин и правда расслаблен, мокр до стыда, и это заслуга таблеток-снотворных с бонусом миорекласации. Так глубоко, так невообразимо тепло внутри него, так сладко делать это во время сна Хёнджина. Феликс упирается в край его дырки кольцом и пока не стремится глубже: это лишь начало. Обратно он выскальзывает без труда, и мышцы Хёнджина словно всасывают его внутрь. Феликс меняет угол и трётся при вводе головкой о мягкую стенку, пока Хёнджин не вздрагивает всем телом в его руках. Это иллюзия его пробуждения, от которой Феликсу становится ещё горячее и волнительнее прежнего. Не выдержав, он собирает руки Хёнджина и держит их за спиной, чтобы тот, если что, не мог выбраться, и толкается в простату снова. Под ним вновь еле ощутимо дрожат. Оно. Это оно. Феликс движется, наслаждаясь каждым мгновением, когда тело под ним безоговорочно подчиняется ему. Ему. Сильному, тому, кто на практике оказывается сильнее любых альф. Даже Хёнджин, очнись он, почувствовал бы кольцо и решил, что это узел, перепутал бы Феликса с Минхо, обвинил бы в насилии его… Но Хёнджину нравится. Даже будучи под снотворным, тот вздрагивает и издает едва слышные звуки удовольствия каждый раз, когда Феликс вводит глубоко в него член. И мокреет: звук не перепутать ни с чем. Хорошо, что Феликс догадался защитить диван. Член Хёнджина, мелкий после появления второго пола, бесполезный, трётся о диван с каждым толчком, а Феликс, высвободив одну руку, безнаказанно шарит по его телу. Соски, рот… В рот он суёт сразу два пальца, грязных от смазки самого Хёнджина, чтобы испачкать его и изнутри. Чтобы чувствовать, как тот обнимает его со всех сторон; Хёнджин любит, когда у него что-нибудь во рту, и Феликс отлично это знает, так что это тоже подарок ему, а не исполнение собственного каприза. Подарок работает: Хёнджин расслабляется ещё сильнее, и, к тому моменту, когда Феликс начинает замечать членом нечто странное, тот уже хлюпает с обоих сторон. Под членом… Внутри, там, в Хёнджине, точно ещё одна дырка, закрытая ранее, которой быть не должно и которая теперь почему-то открывается, становится не просто маленьким отверстием для мочеиспускания, в которое не поместится член, но вполне себе полноценной, хотя и ужасно узкой дырой. Феликс даже достает член, но не может проверить, есть ли на нём кровь, так что приходится смириться и вернуть его обратно. Потом он вспоминает и клянет себя, называет дураком, но уже поздно: головка уже под сладким, сильным нажимом протискивается туда, и если то, что было раньше, удовольствие, то теперь это удовольствие впятеро. Тесно. Очень тесно. Феликс растягивает отверстие под себя, раздвигает собой мышцы, давит и давит — и там всё буквально создано под него, здесь не было никого и никогда: это омежий репродуктивный канал. Феликс стонет так, что, кажется, глаза закатываются от удовольствия. Обычный секс после этого кажется бледным, скучным… общедоступным. Это — его новый наркотик. Новое наслаждение и экстаз. Кажется, что, чем глубже, тем вкуснее и приятнее становится ощущение, и что он не достает, потому что слишком давит, слишком тесно. Феликс рвется внутрь, не обращая внимания ни на что. Это — его. Он должен взять своё, достичь этого удовольствия, получить его, добиться желаемого. Тело Хёнджина сопротивляется ему, и Феликс, отстраняясь, ударяет снова, а потом ещё раз и ещё, понемногу разбивая лёд. С каждым движением стенки облепляют его все сильнее и сильнее, и каждый раз это всё более восхитительно. Только когда с причмокиванием кольцо проваливается внутрь Хёнджина и пускает Феликса до конца, до упора головкой в мягкое, сладкое, прицельное сжатие, он осознает, что ему мешало, и из-за этого почти переходит грань. Последние силы Феликс тратит на то, чтобы опустить руку и нашарить на кольце кнопку, затем, его взрывает почти в буквальном смысле. Кольцо раздувается внутри Хёнджина, имитируя узел, и Феликс кончает в репродуктивную полость, наполняет Хёнджина своей спермой и сперматозоидами беты, заставляет его тело откровенно содрогаться в неожиданном, непрошенном, насильственном оргазме, вырабатывать яйцеклетки и творить магию, беременея щенками Феликса. Это крах всему, крах группе, и течка больше не наступит, пока тот не родит — но это такое приятное осознание, что Хёнджин будет помечен настолько изнутри, что никто и никогда не сможет победить в этом соревновании Феликса, что он лишь вдавливается глубже. Кольцо пульсирует, и он кончает вновь, выплескивает новую накопившуюся порцию в него, пачкает Хёнджина, делает грязным, бесполезным, годным только на то, чтобы подставляться вот так Феликсу, и даже в этом Хёнджин плох настолько, что делает это только во сне. Только на щенков — вот на что тот годится. Использовать и бросить, Джисус, как же хорошо, как немыслимо прекрасно ощущать себя вором в святая святых. Красть то, что никогда бы ему не доверили в сознании, ощущая себя всё равно сильным, способным, в полном праве на всё. Феликс заполняет его так, что чувствует еле заметную выпуклость на ощупь на животе там, где подсовывает руку. Это — его. Жадные внутренности Хёнджина — его. Его яйцеклетки — его. Щенки Хёнджина — тоже его. Даже несмотря на то, что он бета, нет ни единого шанса, что тот не забеременеет. То, что он бета, доказывает, что подозревать Хёнджин будет кого угодно, кроме него, особенно если вытащить его завтра в клуб. Когда кольцо сдувается, Феликс убирает все следы: протирает его и себя, одевает и одевается, распрыскивает подавитель запахов, прячет улики и садится в уголке подальше с телефоном, ожидая прекращения действия снотворного. В течение нескольких следующих дней течка Хёнджина так и не наступает, но Феликс послезавтра, после клуба, в котором Хёнджин ненадолго скрывается в туалете с каким-то альфой, всё равно повторяет весь ритуал от начала до конца — это всё только его, кто бы что ни думал. Течка Хёнджина не наступает никогда.